— Ты видела, как она на тебя посмотрела? Как на прислугу, которая по нелепой случайности заняла место за хозяйским столом. Просто стыд, испанский стыд.
Андрей швырнул ключи на тумбочку в прихожей с такой силой, что металлическая миска для мелочи жалобно звякнула, подпрыгнув на месте. Он не стал разуваться аккуратно, как обычно, а скинул лакированные туфли, наступая на пятки, и пнул их в угол, где уже скопилась небольшая горка уличной пыли. Весь тот лоск, которым он сиял последние пять часов в ресторане, слетел с него в одно мгновение, стоило только переступить порог их съемной «двушки» с потертым линолеумом.
Светлана молча расстегнула молнию на сапогах, стараясь не сгибаться слишком резко — спина после двух смен подряд и вечера на высоких каблуках ныла немилосердно. Ей хотелось только одного: смыть с себя этот душный вечер, запах чужих дорогих духов и липкое ощущение фальши, которое не покидало её с момента первого тоста.
— Андрей, перестань. Марина нормальная женщина, она просто устала от гостей, — тихо ответила Света, вешая пальто на крючок. Ткань пальто была уже не новой, на рукаве виднелись катышки, которые она вчера полчаса срезала маникюрными ножницами, чтобы выглядеть прилично.
— Не Марина устала, а у тебя вид замученный! — Андрей прошел в комнату, на ходу срывая с шеи галстук, словно удавку. — Это платье… Господи, Света, где были твои глаза? Это же чистая синтетика, она скрипит даже от взгляда! На фоне шелка, в котором была жена Вадима, ты смотрелась как бедная родственница из глухой провинции. Хотя почему «как»? Мы и есть бедные родственники, благодаря твоему вкусу.
Светлана прошла в кухню и налила себе стакан воды прямо из-под крана. Платье, которое она купила на распродаже за три тысячи рублей, казалось ей вполне симпатичным — глубокого сапфирового цвета, строгое, без лишних деталей. Она откладывала на него с подработок, чтобы не просить у мужа денег, которых у него вечно не было.
— Я выглядела нормально, Андрей. Аккуратно и сдержанно, — она сделала глоток, чувствуя металлический привкус воды. — А вот ты вел себя… слишком активно.
Муж появился в дверях кухни. Его лицо, раскрасневшееся от выпитого коньяка, исказила гримаса брезгливости. Он облокотился о дверной косяк, скрестив руки на груди, и принялся изучать жену, словно дефектную деталь, которая портит работу сложного механизма.
— Активно? Это называется нетворкинг, Света. То, чего тебе не понять с твоим мышлением кассирши, — ядовито процедил он. — Я налаживал мосты. Я почти дожал Вадима. Мы говорили о реальных вещах, о поставках, о логистике. Он уже кивал, он был готов меня слушать, понимаешь? Я видел в его глазах интерес. А потом подходишь ты.
Андрей сделал театральную паузу, обведя рукой её фигуру.
— Подходишь ты со своей тарелкой, наваленной салатами, и этим убогим платьем. И всё. Магия разрушилась. Он посмотрел на тебя, потом на свою жену, потом на меня. И я увидел в его глазах не партнерский интерес, а жалость. Знаешь, такую мерзкую жалость, с какой подают мелочь у метро. Он сразу вспомнил, кто мы такие. Твой вид просто кричал: «У нас нет денег, дайте нам хоть что-нибудь!»
— Я не просила ничего, кроме торта, — Светлана поставила стакан в мойку. — И Вадим смотрел на тебя с жалостью не из-за моего платья. А потому что ты весь вечер пытался продать ему воздух. Ты говорил о проектах, которых не существует, Андрей. Ты хвастался связями, которых у тебя нет. Это было неловко слушать.
— Ты ничего не смыслишь в бизнесе! — рявкнул Андрей, отталкиваясь от косяка и подходя ближе. Теперь он нависал над ней, и от него пахло смесью дорогого алкоголя и застарелого раздражения. — Бизнес — это, прежде всего, презентация! Нужно уметь продать себя. Вадим — мой двоюродный брат, у него миллионные обороты. Ему нужен человек, которому можно доверять, своя кровь. Я мог бы стать его правой рукой, если бы мы выглядели как успешная пара.
Он схватил со стола салфетницу, повертел её в руках и с отвращением поставил обратно.
— Успех — это запах, Света. Это аура. От Вадима и Марины пахнет возможностями, свободой, деньгами. А от нас, благодаря твоему вечному унылому лицу и этому дешевому шмотью, пахнет скидками в супермаркете и просроченными платежами. Ты — мой якорь. Ты висишь на мне мертвым грузом. Как я могу взлететь, если ты постоянно напоминаешь всем вокруг, что мы на дне?
Светлана посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Она видела, как в его зрачках пульсирует злоба — не на Вадима, не на судьбу, а именно на неё. Ему нужен был козел отпущения за то, что кузен вежливо, но твердо переводил все разговоры о делах на тему рыбалки и погоды.
— Я не якорь, Андрей, — тихо, но твердо произнесла она. — Я та, кто оплатил такси до ресторана, потому что у тебя на карте не было средств. Я та, кто купил подарок твоему брату, работая две недели без выходных. Ты называешь это «дном»? Это называется реальность. И в этой реальности ты не великий комбинатор, а безработный мужчина, который пытается казаться кем-то другим.
— Подарок… — Андрей фыркнул, закатив глаза. — Этот сервиз? Это же пошлость! Мещанство чистой воды! Людям такого уровня не дарят тарелки, Света. Им дарят эмоции, статус, эксклюзив. А мы притащили коробку посуды, как какие-то тетушки из деревни. Ты меня позоришь. Ты не понимаешь, что мужчина — это зеркало своей женщины? Если я выгляжу неубедительно, значит, ты плохо стараешься. Значит, ты не даешь мне того топлива, на котором едет успех.
Он развернулся и вышел из кухни, бросив напоследок:
— И сними это синее убожество. Глаза бы мои его не видели.
Светлана осталась стоять у раковины. Внутри не было ни обиды, ни слез, только тяжелая, свинцовая усталость. Она понимала, что вечер только начинается, и Андрей не успокоится, пока не выльет на неё весь яд своей несостоятельности, накопившийся за часы фальшивых улыбок.
Светлана стянула с себя злополучное синее платье, аккуратно повесила его на плечики и убрала в шкаф. Каждое движение давалось с трудом, словно воздух в квартире стал густым и вязким. Она надела старую, растянутую домашнюю футболку и мягкие серые штаны — униформу своей настоящей жизни, далекой от блеска банкетных залов. Ей хотелось просто лечь и закрыть глаза, но она знала: Андрей не даст ей такой роскоши. Он сидел на кухне, как паук в центре паутины, и ждал продолжения.
Когда она вошла, он даже не повернул головы. Андрей гипнотизировал взглядом пустую чашку из-под кофе, барабаня пальцами по столешнице. В этом ритмичном звуке слышалось нарастающее нетерпение.
— Знаешь, в чем твоя главная проблема, Света? — начал он, не меняя позы, голосом лектора, объясняющего первокласснику прописные истины. — Ты пустая. В тебе нет энергии. Женщина — это батарейка для мужчины. Если батарейка села, механизм встает. Вадим прет как танк, потому что его Марина — это атомный реактор. Она сияет, она легкая, она воздушная. Рядом с такой хочется горы сворачивать. А рядом с тобой хочется только лечь на диван и отвернуться к стене.
Светлана молча открыла холодильник, достала пакет кефира. Ей нужно было занять руки, чтобы не сорваться.
— Марина спит до двенадцати дня, Андрей. Потом идет на массаж, потом на маникюр, а вечером встречает мужа с улыбкой, потому что у неё нет забот, кроме выбора цвета лака, — спокойно парировала она, наливая кефир в стакан. — Легко быть «реактором», когда твой единственный труд — это тратить деньги мужа. А я встаю в шесть утра, еду через весь город на склад, потом бегу на подработку в магазин, а вечером готовлю ужин и стираю твои рубашки. Откуда мне взять эту твою «легкость»?
Андрей резко развернулся на стуле, скрипнув ножками по линолеуму. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались жалость и презрение.
— Вот! Опять! Опять ты все сводишь к своей бытовухе! — он всплеснул руками, словно отгоняя назойливую муху. — Ты мыслишь как посудомойка. «Я встала, я пошла, я устала». Это психология раба, Света! Ты думаешь, Вадим стал богатым, потому что Марина ему борщи варила? Нет! Она создавала атмосферу успеха! Она верила в него, когда он был никем. А ты? Ты же душишь меня своим «надо платить за квартиру», «надо купить продукты», «у нас долг за свет». Как я могу думать о глобальных проектах, о стратегии, когда ты жужжишь мне в ухо про какие-то копейки?
— Эти копейки позволяют нам не жить на улице, — Светлана сделала глоток, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Ты третий год ищешь себя, Андрей. Третий год ты называешь себя предпринимателем, но твой единственный доход — это случайные продажи старых запчастей на сайте объявлений раз в месяц. Ты говоришь о стратегии? Стратегия — это когда есть план. А твой план — ждать, пока на тебя свалится мешок с деньгами или добрый дядя Вадим возьмет тебя в долю просто за красивые глаза.
Андрей вскочил, опрокинув пустую чашку. Она покатилась по столу, но не упала, остановившись у самого края. Он подошел к ней вплотную, глядя сверху вниз с нескрываемым раздражением.
— Ты ничего не понимаешь в мужской природе. Мужчина — это вектор, он направлен вперед, в будущее. А женщина — это тыл. Твой тыл — это болото. Ты не мотивируешь, ты заземляешь. Знаешь, почему я не могу пробить этот финансовый потолок? Потому что я прихожу домой и вижу твое кислое лицо. Я вижу упрек в каждом твоем взгляде. Это сбивает настройки! Я теряю кураж!
Он начал расхаживать по тесной кухне, размахивая руками, едва не задевая полки.
— Если бы ты была хоть немного мудрее, ты бы понимала: инвестиции в мой настрой важнее, чем твоя дурацкая аренда. Если я буду в ресурсе, я заработаю на десять таких квартир за неделю! Но тебе жалко потратиться на нормальное платье, тебе жалко улыбнуться мужу, тебе жалко сказать: «Андрей, ты гений, у тебя все получится». Вместо этого ты пилишь меня своей реальностью. Да к черту твою реальность! Она убогая!
Светлана поставила стакан на стол. Звук получился глухим и тяжелым. Она посмотрела на свои руки — кожа была сухой, ногти коротко острижены, без маникюра, с заусенцами от работы с картонными коробками. Потом она посмотрела на руки мужа — ухоженные, мягкие, с аккуратными ногтями. Руки человека, который бережет себя для «великих дел».
— Я не могу инвестировать в твой настрой то, чего у меня нет, — сказала она тихо. — Я работаю на износ, чтобы закрывать твои кредиты, которые ты набрал на свои «стартапы». Помнишь те биткоины? А тот курс по трейдингу за пятьдесят тысяч, который ты даже не досмотрел? Это я плачу за них, Андрей. Каждый месяц. Из своей «рабской» зарплаты.
— Опять ты считаешь! — взвыл Андрей, хватаясь за голову. — Калькулятор ходячий! Да эти пятьдесят тысяч — пыль! Это опыт! Я покупал опыт! А ты видишь только убытки. С таким подходом ты всю жизнь будешь продавщицей. Ты тянешь меня на дно своей мелочностью. Ты не даешь мне расправить крылья. Знаешь, о чем я думал, глядя на Вадима сегодня? О том, что ему повезло. Ему досталась женщина, которая является украшением, витриной его успеха. А мне досталась… — он окинул её пренебрежительным взглядом, задержавшись на старой футболке. — Мне досталась серая мышь, которая умеет только крошки со стола собирать.
Он подошел к окну и уставился в темноту двора, демонстративно повернувшись к ней спиной. Его плечи были напряжены, поза выражала глубокую обиду непризнанного гения.
— Мне стыдно, Света. Мне физически стыдно приводить тебя в приличное общество. Ты не умеешь вести светскую беседу, ты не разбираешься в трендах. Ты застряла в своем выживании. И самое страшное — ты тянешь туда меня. Я чувствую, как тупею рядом с тобой. Мой потенциал просто гниет в этой квартире, рядом с этой… бытовухой.
Светлана смотрела на его широкую спину, обтянутую дорогой рубашкой, которую она гладила сегодня утром, боясь оставить залом. В её голове вдруг прояснилось. Все эти годы она думала, что они — команда, которая проходит через временные трудности. Но сейчас, слушая его монолог, она поняла: для него она не партнер. Она — оправдание. Удобное, живое оправдание его собственной лени и страха перед реальной жизнью.
— Значит, я виновата в том, что ты не олигарх? — спросила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучали стальные нотки.
— А кто же еще? — бросил он, не оборачиваясь. — Короля играет свита. А если свита выглядит как нищенка, то и король кажется самозванцем.
Андрей наконец отошел от окна, и свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь тюль, перестал очерчивать его силуэт, вернув лицу живые, но неприятные краски. Он оперся бедром о подоконник, скрестив ноги, и этот жест показался Светлане карикатурно величественным. Вся его поза кричала о превосходстве, которое существовало только в его воспаленном воображении.
— Я тут подумал, Света, — начал он, глядя не на неё, а куда-то поверх её головы, словно обращаясь к невидимой аудитории. — А ведь дело даже не в том, что ты не стараешься. Дело в прошивке. В исходном коде. Я смотрел сегодня на гостей Вадима. Там были люди с родословной, понимаешь? У них успех в крови, на генетическом уровне. А потом я посмотрел на тебя. И на твоих родителей, когда мы к ним ездили картошку копать.
Светлана почувствала, как холодный ком подкатывает к горлу. Она медленно вытерла руки кухонным полотенцем, аккуратно расправляя ткань, чтобы не выдать дрожь в пальцах.
— Не трогай моих родителей, Андрей, — произнесла она ровно, глядя ему прямо в глаза. — Они честные люди, которые всю жизнь работали.
— Вот именно! — Андрей торжествующе ткнул в неё пальцем, словно она только что подтвердила его теорию. — Они работали! Всю жизнь горбатились за копейки, боясь голову поднять. Твой отец тридцать лет на одном заводе, мать — учительница с вечной мигренью и стопкой тетрадей. Это же генетика нищеты, Света! Они передали тебе этот страх перед большими деньгами. Ты боишься успеха, потому что твои предки привыкли довольствоваться малым. «Лишь бы не хуже», «синица в руках» — вот твой девиз.
Он оттолкнулся от подоконника и сделал круг по кухне, распаляясь все больше. Его голос звенел от убежденности в собственной правоте. Ему казалось, что он наконец нашел корень всех своих бед. Не лень, не отсутствие таланта, а именно эта женщина с её «неправильной» наследственностью.
— Я женился на тебе, думая, что смогу это исправить. Я думал, моя энергетика перекроет твою убогость. Но нет. Гены пальцем не раздавишь. Ты тянешь меня в свое болото, к своим грядкам и скидкам. Я — орел, которого привязали к курице. Ты даже не представляешь, как это мучительно — чувствовать в себе потенциал миллиардера и жить с женщиной, у которой потолок мечтаний — погасить ипотеку.
Светлана слушала его и вдруг заметила деталь, которую раньше упускала. На его домашних трениках, прямо на колене, была маленькая, но заметная дырка, из которой торчали нитки. Он рассуждал о породе, о голубой крови, о миллионах, стоя посреди кухни в штанах с дыркой, которую она собиралась зашить еще неделю назад, но так и не успела из-за второй работы. Этот контраст был настолько нелепым, что ей стало страшно. Страшно от того, насколько глубоко он увяз в своей лжи.
— Ты называешь моих родителей неудачниками, — медленно проговорила она, не сводя глаз с этой дырки на его колене. — Но мой отец построил дачу своими руками. А ты за три года не смог даже починить кран в ванной, Андрей. Ты вызывал мастера на деньги, которые дала моя мама на день рождения.
Лицо Андрея пошло красными пятнами. Упоминание о мастере ударило по больному. Он шагнул к ней, нависая всей своей массой, пытаясь задавить морально.
— Не смей попрекать меня бытовыми мелочами! — прошипел он, брызгая слюной. — Я мыслю масштабно! А твой отец — муравей. И ты такая же. Тебе нравится быть жертвой. Тебе нравится приходить домой уставшей, как собака, и ныть. Это твоя зона комфорта — страдание и пахота. Ты кайфуешь от того, что ты «рабочая лошадка». Это рабская психология, Света. Ты не создана для роскоши, ты создана для обслуживания. И самое ужасное, что ты пытаешься сделать из меня такого же обслуживающего персонала.
Он схватил со стола яблоко, подкинул его и с силой швырнул в мусорное ведро. Звук удара о пластик прозвучал как выстрел.
— Я задыхаюсь рядом с тобой! Я чувствую, как твоя аура бедности пропитывает стены. Вадим сегодня спросил меня: «Как дела?» А мне нечего было сказать. Потому что мои дела стоят на месте из-за того, что дома меня ждет не муза, а унылая баба с калькулятором в голове. Ты — мой крест, Света. Моя ошибка молодости. Я должен был искать равную себе, женщину из своего круга, а не подбирать…
Он запнулся, подбирая слово пообиднее, и его глаза злорадно блеснули.
— …а не подбирать дочь заводского работяги, которая думает, что счастье — это полная кастрюля супа. Ты биологически не способна понять меня. У нас разные виды. Я хищник, я завоеватель. А ты… ты травоядное. Твой удел — жевать траву и бояться волков. И ты ненавидишь меня за то, что я не хочу жевать вместе с тобой.
Светлана молчала. Внутри неё, где раньше жило уважение, любовь, надежда, теперь осталась только выжженная пустыня. Она смотрела на человека, с которым делила постель, и видела чудовище. Не страшное, а жалкое, маленькое чудовище, которое пожирает других, чтобы казаться больше.
— Значит, ошибка? — переспросила она тихо. — Значит, гены не те?
— Именно! — рявкнул Андрей, довольный, что до неё наконец «дошло». — Ты — бракованный материал для успеха. Балласт. И пока ты рядом, я на дне. Ты должна была стать моим трамплином, а стала бетонным блоком на ногах. Я достоин лучшего, Света. Я достоин бриллиантов, а не дешевой бижутерии, вроде тебя.
Он снова отвернулся, картинно поправляя воротник футболки, словно ставя точку в разговоре. Ему казалось, что он победил, что он раздавил её аргументами и теперь она должна уползти в угол и плакать, осознавая свою ничтожность. Но он не видел её глаз. В них больше не было ни капли тепла. Только холодный, расчетливый блеск скальпеля, готового вскрыть нарыв.
Андрей ожидал слез. Он привык, что после его громких тирад Светлана обычно замыкалась, плакала в ванной, а потом, чувствуя вину за свою «недостаточность», пыталась загладить конфликт вкусным ужином или молчаливым согласием. Он стоял посреди кухни, грудь колесом, готовый великодушно принять её извинения и, возможно, даже снизойти до короткого поучительного наставления на ночь.
— Ну что? — поторопил он, видя, что жена молчит слишком долго. — Ты осознала масштаб трагедии? Я жду, Света. Мне нужно видеть, что ты готова меняться. Что ты готова выдавливать из себя этот генетический мусор ради нашего будущего.
Светлана медленно выпрямилась. В её позе исчезла привычная сутулость уставшей женщины. Она смотрела на мужа так, словно видела его впервые — без фильтров влюбленности, без привычки, без жалости. Перед ней стоял не непризнанный гений, а взрослый, капризный мужчина, паразитирующий на её чувстве долга.
— Я осознала, Андрей, — её голос был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Я осознала, что ты прав. Мы действительно не подходим друг другу. Только ты ошибся в знаках.
— В смысле? — Андрей нахмурился, не уловив смены тона. — Опять ты начинаешь свои загадки? Говори прямо, я не люблю эти бабские увертки.
Светлана подошла к столу, где лежала стопка неоплаченных счетов, которые она принесла сегодня из почтового ящика, но не успела разобрать. Она взяла верхний листок и положила его перед мужем.
— Это счет за интернет, Андрей. Тот самый высокоскоростной, который нужен тебе для «анализа рынков». Ты не платил за него три месяца. Я заплатила вчера. А это, — она положила следующий листок, — аренда квартиры. Сорок тысяч рублей. Ты хоть раз поинтересовался, откуда они берутся в тумбочке каждое двадцать пятое число?
— Ты попрекаешь меня деньгами? — Андрей скривился, словно от зубной боли. — Как это низко! Я же сказал: я работаю над проектом, который окупит всё это в стократном размере!
— Нет никакого проекта, — оборвала она его жестко. — Я звонила Вадиму неделю назад, когда ты сказал, что у вас намечается сделка. Он посмеялся, Андрей. Он сказал, что ты предлагал ему вложиться в поставку воздуха. Буквально. В какую-то пирамиду. Ему было неловко мне это говорить, но он сказал.
Лицо Андрея побледнело, а затем пошло красными пятнами гнева.
— Ты… ты звонила ему за моей спиной? Ты крыса! Ты подрывала мой авторитет!
— Твой авторитет? — Светлана горько усмехнулась. — Твой авторитет держится на моем молчании и моем кошельке. Ты говоришь о генах нищеты? Так вот, мой отец, этот «рабочий муравей», в твои годы уже построил дом. А ты в свои тридцать пять живешь за счет женщины, которую презираешь. Ты ешь еду, которую я покупаю, спишь на простынях, которые я стираю, и при этом смеешь открывать рот про мою «несостоятельность».
Андрей задохнулся от возмущения. Ему казалось, что мир перевернулся. Его удобная, предсказуемая жена вдруг превратилась в обвинителя.
— Да как ты смеешь! — взревел он, стукнув кулаком по столу. — Если бы рядом со мной была достойная женщина, я бы уже взлетел! А ты — гиря! Ты просто завидуешь, что я создан для большего!
И тут Светлану прорвало. Не было истерики, не было визга. Был только холодный, сжигающий поток правды, который она сдерживала годами. Она шагнула к нему вплотную и выкрикнула ему в лицо то, что накипело за этот вечер:
— Ты весь вечер поддакивал моему двоюродному брату, восхищаясь его бизнесом, а мне потом высказал, что я нищая оборванка, которая тянет тебя на дно! Ты сказал, что если бы женился на дочери богача, то уже был бы олигархом! Так иди и ищи себе богачку! Хватит срывать на мне свою несостоятельность!
Андрей отшатнулся, словно получив пощечину. Слова прозвучали как приговор.
— Я не буду искать! — прошипел он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Я просто уйду! И ты посмотришь, как загнешься тут одна без мужчины в доме! Кому ты нужна, с твоей-то зарплатой и унылым лицом?
— Уходи, — спокойно сказала Светлана. — Прямо сейчас. Дверь там.
Андрей замер. Он ожидал, что она испугается его угрозы, начнет останавливать, цепляться за рукав. Это была часть ритуала. Но она стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрела на него с абсолютным безразличием.
— Ты… ты выгоняешь меня? Ночью? — его голос дрогнул, потеряв уверенность. — Это и моя квартира, мы вместе её снимали!
— Договор на меня, — отрезала она. — Плачу я. Твоих денег здесь нет ни копейки. Ты же «хищник», Андрей. Ты же «орел». Орлам не нужны гнезда, построенные «курицами». Лети. Ищи свою стаю.
— Ты пожалеешь, — пробормотал он, пятясь в коридор. — Ты приползешь ко мне, когда я поднимусь. Но будет поздно.
— Я пожалею только о том, что потратила три года на обслуживание твоего раздутого эго, — ответила она, не двигаясь с места.
Андрей схватил куртку, судорожно пытаясь попасть рукой в рукав. Он ждал до последнего, что она окликнет его. Что это блеф. Что сейчас она скажет: «Прости, я погорячилась». Но Светлана молча зашла в кухню, взяла его чашку, которую он не удосужился помыть, и с громким звоном бросила её в мусорное ведро. Прямо поверх огрызков и очистков.
Хлопнула входная дверь.
Светлана осталась одна в тишине прихожей. Она не чувствовала ни горя, ни страха одиночества. Только звенящую легкость, словно с плеч сняли тяжелый, грязный рюкзак, который она тащила в гору по ошибке. Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение — уставшее, без макияжа, в старой футболке.
— Ну вот, — сказала она своему отражению. — Теперь можно и на нормальное платье накопить. Без инвесторов.
Она щелкнула выключателем, погружая квартиру в темноту, и впервые за долгое время легла спать, зная, что утром ей не придется никого мотивировать, обслуживать или слушать бред о великом будущем. Будущее наступило. И оно было её собственным…
