— Ты даже голову не повернешь? Я вошла, вообще-то. Или твоя паяльная станция интереснее жены, которая впервые за год выбралась в люди?
Николай медленно выдохнул дым от канифоли, стараясь не делать резких движений. Тонкое жало паяльника застыло в миллиметре от зеленой платы, усыпанной микроскопическими черными квадратиками чипов. Он не любил, когда его прерывали в момент монтажа — руки должны быть твердыми, как у хирурга, а дыхание — ровным. Но сейчас воздух в маленькой комнате, переоборудованной под кабинет, стремительно тяжелел. За спиной стояла Марина. От неё пахло холодной осенней улицей, дорогими, но уже выветривающимися духами «Шанель» и отчетливым перегаром красного полусладкого.
— Я заметил, что ты пришла, Марин, — спокойно ответил Николай, не отрываясь от окуляров бинокулярной лупы. — Просто если я сейчас дерну рукой, три часа работы пойдут в мусорное ведро. Дай мне две минуты закончить дорожку.
— Две минуты… — голос жены был пропитан ядом, густым и тягучим, как остывающий припой. — Вся твоя жизнь — это какие-то жалкие две минуты ожидания. Ты вечно просишь подождать. Подождать зарплаты, подождать премии, подождать, пока твоя наука кому-то понадобится. А жизнь проходит, Коля. Мимо проходит. Со свистом.
Стул скрипнул. Николай аккуратно уложил паяльник в держатель, щелкнул тумблером, гася подсветку увеличительного стекла, и наконец развернулся. Марина стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. На ней было то самое темно-синее платье, купленное на распродаже три года назад, которое она сегодня с утра тщательно отпаривала, проклиная старый утюг. Лицо её раскраснелось, тушь в уголке левого глаза чуть осыпалась, придавая взгляду что-то хищное и одновременно жалкое. В одной руке она сжимала клатч, побелевшими пальцами впиваясь в искусственную кожу, а другой нервно теребила нитку жемчуга на шее — фальшивого, разумеется.
— Ну, рассказывай, — Николай потер уставшие глаза. — Как встреча? Все живы-здоровы? Кто растолстел, кто облысел?
— Кто растолстел? — Марина хмыкнула, и этот смешок больше походил на кашель. Она прошла в комнату, не разуваясь. Грязные каблуки глухо стучали по ламинату, оставляя влажные следы, но Николай промолчал. — Никто не растолстел, Коля. Они все выглядят так, будто только что сошли с обложки Forbes. Витька Соколов… Помнишь Витьку? Того самого, у которого ты в девятом классе списывал физику, потому что он двух слов связать не мог?
— Помню. Виктор. Он вроде бы в торговлю пошел.
— В торговлю… — передразнила Марина, закатывая глаза. — «В торговлю» — это ты ходишь за хлебом в «Пятерочку» по акции. А Витя занимается логистикой федерального масштаба. Он сегодня приехал последним. Знаешь, как это выглядит, когда человек приезжает последним, потому что может себе это позволить? Он вошел в ресторан, и официанты забегали, как тараканы, которых дихлофосом потравили. Он заказал стол не в общем зале, где мы сидели как бедные родственники, а в VIP-ложе, и пригласил нас всех туда. Просто так. Щелчком пальцев оплатил депозит, который ты за полгода не заработаешь.
Николай молчал, разглядывая свои руки. На пальцах остались следы флюса. Он знал, к чему идет этот разговор. Этот сценарий проигрывался каждый раз, когда Марина сталкивалась с чужим успехом. Будь то новая шуба соседки или фотографии с Бали в ленте соцсетей. Но сегодня, видимо, контраст был слишком болезненным.
— Мы пили вино, одна бутылка которого стоит как твой зимний пуховик, — продолжала Марина, расхаживая по тесной комнате. Она задела бедром стопку журналов «Радио», те пошатнулись, но устояли. — Витя рассказывал, как они с женой выбирали плитку для бассейна в загородном доме. Итальянскую, ручной работы. А я сидела и думала: у нас в ванной плитка отваливается, Коля. Третий месяц отваливается, и ты её на скотч приклеил. На скотч! Инженер, блин, высшей категории.
— Это временное решение, пока я не куплю клей, — тихо возразил Николай.
— Нет ничего более постоянного, чем твои временные решения! — внезапно взвизгнула она, и в этом крике прорезалась настоящая истерика. — Ты весь — одно сплошное временное недоразумение! Я смотрела на жену Вити. Она не была на встрече, он просто фото показал. У неё кожа светится. У неё зубы — как жемчуг, а не как у меня, с пломбами, которые темнеют через полгода. Она не знает, что такое «дожить до аванса». Она не знает, что такое штопать колготки лаком для ногтей!
Марина резко остановилась напротив стола, уставившись на плату, над которой Николай корпел последние две недели. Это был сложный заказ, подработка, которую он взял домой, чтобы закрыть дыру в бюджете после покупки зимней резины.
— Что это? — она ткнула наманикюренным пальцем в сторону микросхемы. — Очередная твоя гениальная разработка? И сколько тебе за это заплатят? Пять тысяч? Семь?
— Двенадцать, — сдержанно поправил Николай. — Это сложный блок управления для…
— Двенадцать тысяч! — Марина расхохоталась, запрокидывая голову. Звук отразился от голых стен, неприятно резанув по ушам. — Витя оставил официанту на чай пятнадцать! Ты понимаешь это? Чаевые, Коля! Просто за то, что мальчик вовремя подливал вино! А ты сидишь тут ночами, портишь зрение, дышишь этой гадостью, чтобы заработать меньше, чем лакей получает за вечер!
Николай почувствовал, как внутри начинает закипать глухое раздражение. Не злость, нет. Скорее, брезгливость. Он смотрел на женщину, с которой жил десять лет, и видел чужого человека. Пьяного, злого, завистливого человека, который измеряет мир исключительно длиной чека.
— Марин, иди спать, — сказал он устало. — Ты выпила лишнего. Завтра поговорим.
— Я не пойду спать! — она ударила ладонью по столу. Баночка с мелкими болтами подпрыгнула и опрокинулась, рассыпав содержимое по полу. — Я не хочу спать в этой кровати с продавленным матрасом! Я хочу жить, Коля! Жить сейчас, а не когда-нибудь потом, когда твой НИИ соизволит дать тебе грамоту к юбилею!
Она судорожно полезла в клатч, выуживая оттуда свой смартфон. Экран был покрыт сеткой мелких трещин, корпус потерт. Это был хороший аппарат три года назад, но сейчас, в мире Марины, он был клеймом позора.
— Знаешь, что самое унизительное? — прошипела она, тыча телефоном ему в лицо. — Когда все достали свои айфоны, чтобы обменяться контактами. У всех — последние модели, камеры как телескопы, корпуса блестят. А я достала это убожество и прятала его под столом, чтобы никто не увидел разбитый экран. Витя заметил. Он ничего не сказал, он слишком воспитанный теперь, но он посмотрел. С жалостью. Как на нищую. Как на убогую.
— Телефон работает, Марин. Звонит, пишет, интернет есть. Экран можно поменять за две тысячи.
— Мне не нужен экран за две тысячи! — заорала она так, что у Николая зазвенело в ушах. — Мне нужен статус! Мне нужно чувствовать себя женщиной, а не посудомойкой!
— Да ты и так…
— Ты всё еще сидишь в своей конторе за копейки! Твой одноклассник уже на Гелендвагене ездит, а ты мне на сапоги накопить не можешь! Мне надоело считать мелочь! Иди к начальнику и требуй повышения или ищи нормальную работу, тряпка!
Последнее слово она выплюнула ему в лицо вместе с брызгами слюны. Николай медленно вытер щеку тыльной стороной ладони. Его лицо оставалось непроницаемым, только желваки на скулах начали ходить ходуном.
— Я не пойду к начальнику требовать денег, которых у института нет, — произнес он ледяным тоном. — И я не тряпка, Марина. Я занимаюсь делом. Настоящим делом, а не перепродажей китайского барахла, как твой Витя.
— Настоящим делом? — Марина задохнулась от возмущения. — Твое дело — это нищета! Твоя наука — это пыль! Кому нужны твои формулы, если ты не можешь жену на море вывезти? Ты неудачник, Коля. Ты просто боишься признать, что проиграл эту жизнь. Ты прячешься за своими схемами, чтобы не видеть правды. А правда в том, что ты — ноль. Пустое место.
Она размахнулась и со всей силы швырнула свой старый телефон в стену. Аппарат глухо ударился об обои, отскочил и с жалобным хрустом приземлился прямо на рабочий стол, сметая в сторону прецизионный пинцет и только что запаянную плату. Осколки стекла брызнули во все стороны.
Николай дернулся, инстинктивно прикрывая глаза рукой. Когда он посмотрел на стол, то увидел, что тяжелый корпус телефона перебил тончайшие ножки микроконтроллера, который он устанавливал последние сорок минут. Плата была безнадежно испорчена.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Марины. Она стояла, тяжело вздымая грудь, и смотрела на дело рук своих с каким-то мстительным удовлетворением.
— Мне нужен новый телефон, — заявила она твердо, глядя мужу прямо в глаза. — Тринадцатый, нет, пятнадцатый айфон. Pro Max. Золотой. Я видела такой у Ленки, жены Вити. И я хочу его завтра.
— У нас нет таких денег, — сухо ответил Николай, поднимая испорченную плату и оценивая масштаб катастрофы. — И теперь не будет даже тех двенадцати тысяч, которые я должен был получить за эту работу. Ты только что их уничтожила.
— Меня не волнует, где ты их возьмешь! — Марина шагнула к нему, нависая над столом. — Возьми кредит. Займи. Продай почку. Укради. Но если я завтра буду ходить с кнопочной «Нокией», я устрою тебе такой ад, что твоя работа покажется тебе курортом. Ты меня слышишь? Ты мужчина или кто? Решай проблему!
Она резко развернулась, едва не сбив плечом дверной косяк, и направилась в спальню.
— И не смей приходить ко мне в кровать, пока не придумаешь, как исправить то, что ты сделал с моей жизнью! — крикнула она из коридора.
Николай остался сидеть в полумраке, освещенном только кругом настольной лампы. Он смотрел на искореженную плату, на осколки чужого телефона и на рассыпанные по полу болты. Внутри него, там, где обычно жило спокойствие и терпение, что-то начало холодеть и твердеть, превращаясь в ту самую сталь, из которой делают скальпели. Он аккуратно отодвинул мусор в сторону, взял чистый лист бумаги и ручку. Но писать он собирался не список покупок и не план работы. Он просто сидел и чертил прямые, жесткие линии, перечеркивая прошлое.
— Знаешь, что самое смешное в этой ситуации? — голос Марины настиг его на кухне, куда Николай пришел выпить воды. Она стояла босиком на выцветшем линолеуме, прислонившись спиной к гудящему старому холодильнику, и наливала себе остатки вина в бокал с отколотым краем. — То, что ты даже сейчас уверен в своей исключительности. Ты сидишь над своими железками с таким одухотворенным лицом, будто спасаешь человечество. А по факту ты просто неудачник, который не может обеспечить базовые потребности своей семьи.
Николай молча открыл кран. Вода ударила в раковину из нержавейки, разбрызгиваясь по краям. Он наполнил граненый стакан, методично выпил его до дна и только потом повернулся к жене. Флуоресцентная лампа под потолком безжалостно освещала кухню: облезлую пленку на фасадах шкафчиков, чайник со сломанной ручкой, перемотанной изолентой, и саму Марину. В этом бездушном свете её вечернее платье смотрелось нелепо, как театральный реквизит на автобусной остановке, а агрессивный макияж только подчеркивал усталость и глубоко въевшуюся злобу.
— Я обеспечиваю нас всем необходимым, Марина, — ровно ответил он, ставя стакан на столешницу. — У нас есть жилье. У нас есть еда. Мы не голодаем. Ты каждый сезон покупаешь себе вещи. Я не понимаю, откуда столько агрессии из-за одного вечера в ресторане.
— Всем необходимым? — она презрительно скривила губы, и бордовое вино плеснулось в бокале, едва не пролившись на синюю ткань платья. — Коля, ты путаешь выживание с жизнью. Еда? Ты называешь едой эти макароны по акции и курицу из супермаркета? Вещи? Ты имеешь в виду тот полиэстер из масс-маркета, который скатывается после первой стирки? Я сегодня сидела рядом с людьми, которые обсуждали, в какой цвет красить яхту, а я думала о том, что мне завтра нужно ехать на другой конец города, чтобы купить зимние сапоги со скидкой, потому что за полную стоимость мы их не потянем!
Она сделала большой глоток, словно пыталась запить горечь своих слов, и шагнула к нему, сокращая дистанцию. Запах алкоголя смешался с ароматом подгоревшего масла, который всегда витал в этой тесной кухне.
— Ты бы видел этот Гелендваген, Коля, — процедила она, и в её глазах мелькнул фанатичный, почти религиозный блеск. — Черный, матовый, огромный, как танк. Витя нажал кнопку на брелоке, и он отозвался таким звуком, от которого мурашки по коже. Внутри пахнет натуральной кожей и дорогим парфюмом. А у нас чем пахнет? Затхлостью. Безысходностью. Твоей канифолью, которая въелась даже в занавески! Витя носит на руке часы, которые стоят больше, чем вся наша квартира вместе с твоими гениальными чертежами. Он рассказывал про Мальдивы. Про виллу на воде, где пол прозрачный, и рыбы плавают прямо под ногами. Его жена летает туда два раза в год, просто чтобы цвет лица освежить. А я? Когда я последний раз видела море? Три года назад в Анапе, в пансионате с питанием по талонам?
— Виктор занимается перепродажей строительных материалов, — Николай оперся бедром о край раковины, скрестив руки на груди. Он говорил так же спокойно, как если бы читал лекцию студентам-первокурсникам. — Он ничего не производит. Он покупает дешевле и продает дороже, используя административный ресурс и связи. Это не созидание. Это просто удачно встроенная схема в коррумпированную систему. То, чем занимаюсь я в НИИ — это разработка оптических систем для спутников. Это технологии, которые будут работать десятилетиями. Это реальная наука.
Марина посмотрела на него так, словно он только что признался в слабоумии. Она медленно поставила бокал на стол, прямо на липкое пятно от пролитого чая, которое Николай забыл вытереть утром.
— Наука… — протянула она с такой брезгливостью, будто выплюнула протухший кусок мяса. — Кому сдалась твоя наука, идиот? Кому нужны твои спутники, если твоя жена ходит в пуховике, которому четыре года? Ты думаешь, мне в магазине на кассе колбасу бесплатно дадут, если я им твои патенты покажу? Или, может, я приду в салон красоты, положу на стол твою статью в научном журнале и скажу: «Сделайте мне маникюр, мой муж — гений»?
Она подошла вплотную, тыча указательным пальцем ему в грудь, прямо в старую домашнюю футболку с растянутым воротом. Каждый её тычок был жестким и акцентированным.
— Твоя наука — это мукулатура. Твои чертежи — это мусор, которым можно подтираться. Ты гордишься тем, что ты инженер? Инженер в наше время — это диагноз, Коля. Это клеймо неудачника. Это значит, что у тебя не хватило мозгов, наглости и хватки, чтобы делать нормальные деньги. Ты спрятался в своей лаборатории от реальной жизни, потому что ты слабак. Ты трусишь выйти на улицу и заработать. Тебе проще сидеть за копейки и тешить свое эго сказками о том, что ты приносишь пользу обществу. Общество на тебя плевать хотело! Общество ездит на дорогих машинах и ест устриц, пока ты паяешь свои железки!
Николай не отстранился. Он смотрел на её палец, который методично вминал ткань футболки, потом перевел взгляд на её лицо. В этот момент он вдруг четко осознал, что перед ним больше не та веселая студентка филфака, на которой он женился. Та девушка исчезла, растворилась в бесконечных скроллингах чужих страниц в социальных сетях, в зависти к глянцевым картинкам, в отравляющем желании казаться, а не быть. Перед ним стоял жадный, голодный потребитель, которому всегда будет мало.
— Я не буду менять профессию, — произнес он, чеканя каждое слово. — Я учился этому девять лет. Я руковожу отделом. У меня есть обязательства перед проектом и перед командой. Если тебя не устраивает мой доход, ты можешь найти работу с более высокой зарплатой. Ты работаешь менеджером по документообороту, перекладываешь бумажки с девяти до шести. Что мешает тебе самой заработать на те сапоги, о которых ты так кричишь?
Это был удар в самое уязвимое место. Марина всегда считала, что её внешность и сам факт её существования — это достаточный вклад в семейный бюджет. Лицо её пошло красными пятнами, губы искривились в уродливой гримасе.
— Я женщина! — рявкнула она, ударив кулаком по столешнице. — Я не обязана пахать как лошадь! Я создаю уют! Я поддерживаю тебя! Я трачу на тебя свои лучшие годы, свою молодость, свою красоту! А ты смеешь попрекать меня моей зарплатой? Да нормальные мужики своим женам салоны красоты покупают, чтобы те не скучали, а ты меня на работу гонишь? Я должна была стать украшением жизни, а не посудомойкой в этой убогой хрущевке!
— Уют? — Николай позволил себе короткую, сухую усмешку. Он обвел глазами кухню. — Марина, ты не готовила ужин уже три дня. В раковине гора посуды. В спальне не убрано. Твой уют заключается в том, что ты приходишь с работы, ложишься на диван и часами смотришь сериалы про богатую жизнь, злясь на весь мир. Ты не украшаешь жизнь, ты её отравляешь своим постоянным недовольством.
Она задохнулась от ярости. Слова мужа били точно в цель, разрушая её выдуманный образ страдалицы. Она привыкла обвинять его, привыкла быть жертвой его «безамбициозности», а теперь он хладнокровно, как патологоанатом, препарировал её собственную лень и несостоятельность.
— Ах ты ублюдок… — прошипела она, наклоняясь вперед. Её дыхание обдало его запахом дешевого перегара. — Ты просто жалкий импотент. Ни в постели, ни в жизни ничего не можешь. Ты думаешь, я не вижу, как на меня другие мужчины смотрят? Ты думаешь, я не знаю себе цену? Да я стою тысячи таких, как ты! Я задыхаюсь в этой нищете. Каждый день я просыпаюсь и ненавижу эту квартиру, эти обои, эту мебель из опилок. Я ненавижу считать копейки у кассы. И больше всего на свете, Коля, я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня так жить!
— Знаешь, почему Витя оплатил этот VIP-зал? — Марина скрестила руки на груди, её ногти с облупившимся на концах лаком с силой впились в ткань синего платья. — Он весь вечер смотрел на меня. Не на экран своего телефона, не на официантов, а именно на меня. И когда мы прощались на парковке, он задержал мою руку в своей гораздо дольше, чем того требуют приличия. Он прямым текстом сказал, глядя мне прямо в глаза, что такая роскошная женщина просто не должна ездить на метро. Он предложил подвезти меня, и я отказалась только из жалости к тебе.
Николай чуть наклонил голову вбок, словно прислушиваясь к работе дефектного механизма, который вот-вот замкнет. В его ровном, немигающем взгляде не было ни капли ревности или уязвленного мужского самолюбия. Там читался лишь сухой, почти академический интерес исследователя, наблюдающего за тяжелой, запущенной формой клинического бреда. Старый холодильник за спиной Марины натужно зарычал, набирая температуру, и этот звук стал единственным фоном для её монолога.
— Я даю тебе ровно месяц, Коля, — процедила она, чеканя каждый слог так, будто вбивала ржавые гвозди в крышку гроба их брака. — Тридцать дней, начиная с завтрашнего утра. Если через месяц ты не приносишь домой зарплату минимум в триста тысяч рублей, я собираю свои вещи. Я абсолютно не шучу. Я найду человека, который способен оценить меня по достоинству и обеспечить мне тот уровень жизни, которого я заслуживаю по праву рождения. К Вите или к кому-то другому из его окружения — это уже не твое дело. Мое терпение закончилось полчаса назад, вместе с разбитым экраном моего телефона.
— К Виктору? — Николай медленно отошел от раковины и сел на жесткую деревянную табуретку, аккуратно положив руки на колени. Его абсолютное, пугающее спокойствие действовало на неё как крупнозернистая наждачная бумага, сдирающая кожу заживо. — Давай просто проанализируем твои исходные данные, Марина. Как инженер, я привык опираться на сухие факты и статистику, а не на женские фантазии, подогретые алкоголем. Виктору тридцать восемь лет. Он владелец крупного, успешного бизнеса. Его официальной жене Елене, фотографии которой он вам сегодня наверняка демонстрировал, двадцать шесть лет. У неё идеальная генетика, диплом престижного столичного вуза и весьма состоятельный отец, который, собственно говоря, и помог Виктору в свое время получить его первые крупные государственные контракты.
— И что из этого следует? — Марина нервно дернула острым плечом, но в её расширенных зрачках на секунду мелькнула паническая неуверенность. — Я выгляжу ничуть не хуже этой малолетки! У меня есть женский шарм, у меня есть жизненный опыт, я умею подать себя в обществе!
— У тебя есть неоплаченная ипотека за эту хрущевку, тридцать семь лет по паспорту и начинающийся варикоз на правой ноге, который ты безуспешно пытаешься скрыть плотными черными колготками, — ровным, совершенно лишенным каких-либо эмоций голосом констатировал Николай, глядя прямо на её ноги. — У тебя нет полезных связей, нет образования, которое могло бы его хоть как-то заинтересовать, и нет базовых манер для того высшего общества, куда ты так отчаянно рвешься. Ты не прочитала ни одной книги за последние три года, ограничиваясь просмотром коротких роликов в интернете. Зададим логичный вопрос: зачем мультимиллионеру чужая, стареющая жена с претензиями английской королевы и реальной зарплатой в сорок тысяч рублей? Какую уникальную ценность ты можешь представлять для человека, который по щелчку пальцев способен купить время и внимание любой двадцатилетней фотомодели?
Марина судорожно задохнулась, словно из кухни разом выкачали весь кислород. Её лицо пошло некрасивыми, багровыми пятнами, слой пудры на щеках казался теперь потрескавшейся штукатуркой. Она схватила со стола пустой винный бокал, явно намереваясь швырнуть его мужу в лицо, но её вспотевшие пальцы предательски соскользнули по гладкому стеклу. Бокал со звонким стуком опустился обратно на липкую столешницу.
— Ты законченный ублюдок! — выплюнула она, до хруста сжимая кулаки. — Ты намеренно пытаешься меня унизить и растоптать, потому что сам являешься полным ничтожеством! Витя смотрел на меня как на желанную женщину! Он видел во мне ту дикую страсть, которой в тебе никогда не было и не будет! Он видел, что я заслуживаю носить бриллианты на шее, а не дышать твоей вонючей канифолью в этой конуре!
— Виктор смотрел на тебя с обычной вежливостью сытого, состоявшегося человека, к которому на улице внезапно подошла голодная, озлобленная дворняжка, — безжалостно, не повышая тона, продолжил Николай, полностью игнорируя град её оскорблений. — Он оплатил этот элитный зал не ради твоих красивых глаз и не ради твоей мифической страсти. Он сделал это исключительно для того, чтобы не сидеть в душном, пропахшем дешевым жиром общем зале среди людей, которые ему больше не ровня по статусу. Это был банальный акт публичного самоутверждения. А задержка руки на прощание… Марина, он просто выпил лишнего и на автомате соблюдал светский этикет, которому его выучили за последние пять лет. Ты в своем отчаянии перепутала снисходительную жалость успешного самца с билетом в роскошную жизнь.
Марина пошатнулась и тяжело оперлась спиной о дверцу холодильника, словно Николай наотмашь ударил её по лицу кувалдой. Слова мужа били точнее и больнее, чем физическая расправа. Они методично, математически точно разрушали её единственное безопасное убежище — непоколебимую веру в собственную исключительность и неземную красоту.
— Ровно месяц! — провизжала она, брызгая слюной, её лицо окончательно перекосило от бессильной ненависти. — Тридцать гребаных дней! Иначе я уйду, и ты сгниешь здесь в полном одиночестве со своими дурацкими платами! Я найду настоящего мужчину, который будет носить меня на руках и покупать мне всё, на что я покажу пальцем. А ты будешь рыдать и кусать локти, когда случайно увидишь меня в дорогом ресторане в соболиной шубе!
— Рынок элитного содержания весьма жесток и высококонкурентен, — сухо и по-деловому заметил Николай. — Чтобы получить в подарок соболиную шубу, нужно предложить инвестору актив соответствующего, высочайшего качества. Твой личный актив стремительно и необратимо обесценивается с каждым прожитым годом. Ты в ультимативной форме требуешь от меня триста тысяч в месяц, но сама объективно не стоишь и десятой части этой суммы. Твои колоссальные запросы не обеспечены абсолютно ничем, кроме непомерно раздутого эго. Ты — глубоко убыточный проект, Марина. И инвестировать в тебя больше нет никакого смысла.
— Убыточный проект? — переспросила Марина, и её голос вдруг стал опасно тихим, вибрирующим от сдерживаемого бешенства. Она медленно оттолкнулась от холодильника, словно хищник, готовящийся к последнему, смертельному прыжку. — Ах ты, мелочный, расчетливый сухарь. Ты смеешь переводить десять лет моей жизни на язык своей бухгалтерской ведомости? Ты смеешь называть мою любовь, мою заботу, мою молодость — инвестицией?
Она схватила со стола кухонное полотенце — застиранное, с въевшимися пятнами жира, которые не брал никакой порошок, — и швырнула его в мужа. Тряпка, не долетев до лица Николая, бессильно шлепнулась ему на грудь и сползла на пол. Николай даже не моргнул. Он смотрел на жену так, как смотрят на сломавшийся, дымящийся прибор: без сочувствия, только с холодным желанием обесточить систему во избежание пожара.
— Любовь и забота? — переспросил он, аккуратно, двумя пальцами, словно брезгуя, поднял полотенце и положил его на край раковины. — Давай уточним терминологию, Марина. Любовь в твоем понимании — это когда я молча оплачиваю твои бесконечные хотелки, закрывая глаза на дыры в семейном бюджете. Забота — это когда ты раз в неделю разогреваешь полуфабрикаты, требуя за это благодарности, как за подвиг. А молодость… Молодость ты потратила не на меня. Ты потратила её на попытки казаться кем-то другим, на погоню за модой, на создание фальшивого образа в социальных сетях. Я был просто фоном. Удобным, молчаливым ресурсом.
— Я ухожу! — взвизгнула она, хватаясь за голову. Этот жест был слишком театральным, слишком наигранным, скопированным из тех самых сериалов про богатых и несчастных. — Я не останусь здесь ни минуты! Ты пожалеешь, Коля! Ты будешь ползать на коленях, умоляя меня вернуться, когда поймешь, что без меня ты — пустое место! Завтра же я позвоню Вите!
— Зачем ждать до завтра? — Николай полез в карман домашних брюк и достал свой телефон — простую, надежную модель в черном ударопрочном корпусе. — Звони сейчас. Прямо отсюда. Я даже включу громкую связь, чтобы мы оба могли насладиться триумфом твоего освобождения.
Он разблокировал экран и протянул аппарат жене. Марина замерла. Её рука, уже потянувшаяся было за телефоном, зависла в воздухе. В глазах мелькнул животный страх — страх игрока, чей блеф вскрыли на последней ставке.
— Что, не помнишь номер? — усмехнулся Николай, и эта усмешка была страшнее любого крика. — А я помню. Мы же одноклассники. Диктую: восемь, девятьсот двадцать… Или мне самому набрать? Сказать ему: «Виктор, тут моя жена, твоя тайная страсть, освободилась. Приезжай, забирай сокровище, пока оно не передумало». Как думаешь, что он ответит?
— Не смей… — прошептала она, отступая на шаг назад.
— Я скажу тебе, что он ответит, — жестко продолжил Николай, убирая телефон обратно в карман. — Потому что я знаю Витю не по пьяным встречам выпускников, а по делам. Твой «успешный бизнесмен» весь в кредитах по самую макушку. Этот «Гелендваген» — лизинговый, записан на фирму, которая сейчас в стадии банкротства. Он пускает пыль в глаза таким дурам, как ты, чтобы найти новых инвесторов или просто перехватить денег до следующего суда. Он не возьмет тебя, Марина. Ты для него — лишний рот. Балласт. У него своих проблем выше крыши, и содержать стареющую истеричку в его планы точно не входит.
Марина стояла посреди кухни, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Её мир, выстроенный из глянцевых иллюзий и чужих успехов, рушился прямо на глазах, погребая её под обломками. Вся её уверенность, вся её наглость базировались на мифе о том, что она востребована, что за порогом этой квартиры стоит очередь из олигархов. И Николай только что безжалостно разбил этот миф, как она разбила его микросхему.
— Ты врешь… — выдохнула она, но в голосе уже не было силы. Только отчаяние. — Ты просто завидуешь. Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой в этом болоте.
— Нет, Марина, — Николай встал с табуретки. Теперь он казался выше, значительнее, словно сбросил с плеч тяжелый мешок, который тащил десять лет. — Я не хочу, чтобы ты оставалась. Ты поставила мне ультиматум: месяц на поиск денег. Я ставлю тебе встречный ультиматум: час на сборы.
— Что? — её глаза округлились. — Ты выгоняешь меня? Из моего дома?
— Это не твой дом. Эта квартира досталась мне от бабушки еще до свадьбы. Ты здесь только прописана, но прав собственности не имеешь. И это не я тебя выгоняю. Это ты уходишь в свою новую, счастливую жизнь, о которой ты так мечтала. Ты же кричала, что достойна лучшего? Что я тяну тебя на дно? Я отпускаю тебя. Лети. Ищи своего принца на белом «Мерседесе». Я больше не буду спонсором твоих комплексов.
— Коля, ты не можешь… — она попыталась сменить тактику, на лице появилась жалкая, заискивающая улыбка, которая смотрелась жутко на фоне размазанной туши. — Куда я пойду на ночь глядя? Я выпила… Давай успокоимся, поговорим утром. Я погорячилась, ты погорячился… Ну разбил ты мои мечты, ладно, ты прав, я дура. Но мы же семья!
— Семья? — Николай подошел к ней вплотную. От него веяло холодом и решимостью. — Семья закончилась ровно в тот момент, когда ты назвала меня тряпкой и нищебродом. Когда ты уничтожила результаты моего труда, чтобы выпросить игрушку. Когда ты пригрозила уйти к другому мужчине, если я не продамся в рабство ради твоих сапог. У нас нет семьи, Марина. Есть два чужих человека, один из которых паразитирует на другом. Лавочка закрыта. Финансирование прекращено.
Он прошел мимо неё в коридор, открыл шкаф-купе и достал оттуда большой дорожный чемодан на колесиках. С грохотом поставил его посреди прихожей.
— Собирай вещи. Самое необходимое. Остальное заберешь потом, когда найдешь, куда это все перевезти.
— Ты серьезно? — Марина выбежала следом за ним, её лицо перекосилось от злобы и страха. — Ты вышвыриваешь меня на улицу? Как собаку? Да я тебя засужу! Я всем расскажу, какой ты тиран и садист! Я напишу Вите, я напишу всем нашим одноклассникам! Ты будешь изгоем!
— Пиши, — равнодушно бросил Николай, направляясь обратно в свой кабинет. — Только телефон сначала почини. Или попроси у прохожих. А насчет «изгоя»… Мне плевать, Марина. Мне плевать на мнение людей, которые измеряют достоинство человека маркой автомобиля. Мне плевать на твои угрозы. Я хочу одного: тишины. Я хочу проснуться завтра утром, заварить себе кофе и знать, что никто не будет пилить меня за то, что сорт кофе недостаточно элитный.
Он вошел в свою комнату и начал собирать с пола рассыпанные болты. Спокойно, методично, один за другим, словно ничего не произошло. Марина стояла в дверном проеме, глядя на его согнутую спину. В этот момент она поняла самое страшное: он не играет. Он не воспитывает её. Он действительно всё решил. Его чувства к ней не просто умерли — они испарились, оставив после себя лишь стерильную пустоту.
— Будь ты проклят, инженер! — заорала она так, что на шее вздулись вены. — Чтоб ты сдох со своими микросхемами! Чтоб ты ослеп над своим паяльником! Ты никому не нужен! Ты умрешь в одиночестве!
Николай выпрямился, держа в ладони горсть мелких металлических деталей. Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Взгляд его был ясным и пугающе спокойным.
— Лучше быть одному, чем с врагом в одной постели, — тихо произнес он. — У тебя осталось сорок минут. Если через сорок минут ты не уйдешь, я просто выставлю чемодан на лестничную площадку и сменю замки. Ключи оставь на тумбочке.
Он подошел к двери, ведущей в коридор, и твердой рукой закрыл её прямо перед носом жены. Щелкнул замок. Марина осталась по ту сторону, наедине с чемоданом, своим разбитым телефоном и разрушенной жизнью.
Николай вернулся к столу. Он смахнул осколки чужого экрана в мусорную корзину. Включил настольную лампу. Свет снова выхватил из темноты рабочий беспорядок, который теперь казался ему самым уютным пейзажем в мире. Он достал из ящика новую плату — чистую, зеленую, пахнущую текстолитом. Взял паяльник. Руки его, вопреки всему, не дрожали. Наоборот, они обрели забытую твердость.
За дверью слышались всхлипы, проклятия, звук падающих вешалок и грохот чемодана. Марина металась по квартире, сгребая в кучу свои «брендовые» вещи, проклиная мужа, Витю, подруг и весь мир. Но Николай уже не слышал этого. Он надел наушники, включил тихую инструментальную музыку и погрузился в мир логики, схем и электрических цепей. В мир, где всё подчиняется законам физики, где нет места истерикам, предательству и жадности. В мир, где ошибку можно исправить, просто заменив сгоревший элемент.
Элемент был заменен. Система возвращалась в норму. Жизнь продолжалась, но теперь — по его правилам…
Источник
