— Ты записал меня на собеседование вахтовиком на Север, потому что тебе нужен новый джип?! Ты хочешь, чтобы я мерзла в тундре полгода, пока ты будешь кататься здесь на моей машине?! Ты решил продать меня в рабство ради своих хотелок?! Вон из моего дома! — орала жена, порвав анкету в клочья.
Плотная бумага сопротивлялась, издавая сухой, неприятный треск, похожий на звук ломающихся костей. Глянцевые обрывки с черно-белой фотографией Валентины, которую она делала для пропуска в бухгалтерию три года назад, медленно кружили в воздухе и оседали на кухонный ламинат, словно грязный снег. Эдуард, сидевший за столом в своем любимом велюровом костюме цвета бордо, даже не вздрогнул. Он лишь слегка поморщился, словно от назойливого жужжания осенней мухи, и аккуратно, двумя пальцами, отодвинул от края стола свой планшет, чтобы на экран не попала бумажная пыль.
— Зачем ты так визжишь? — спокойно спросил он, делая глоток остывшего кофе и глядя на жену с выражением легкой брезгливости, какое бывает у человека, обнаружившего волос в супе. — У тебя вены на шее вздулись, это старит. И потом, это не «рабство», как ты выразилась своим ограниченным лексиконом, а вахтовый метод. Это возможность. Шанс вырваться из болота. Я думал, у тебя есть амбиции, Валя.
Валентина стояла посреди кухни, сжимая в побелевших кулаках остатки распечатки. Её грудь тяжело вздымалась, но не от слез — их не было и в помине. Внутри неё разгорался холодный, белый огонь ярости, выжигающий все те теплые чувства, которые она когда-то, по какой-то глупой ошибке молодости, питала к этому лощеному мужчине. Она смотрела на него и видела не мужа, а чужого, расчетливого дельца, который пришел заключить невыгодную сделку.
— Амбиции? — переспросила она, и голос её стал тише, но от этого в нем зазвенела сталь. — Эдик, ты вообще читал, что там написано? Или ты только цифры зарплаты увидел? Там черным по белому: «Помощник повара, город Сабетта. Проживание в вагон-городке. График шестьдесят на тридцать». Ты хоть представляешь, где это? Это Ямал! Там минус сорок зимой и ветер, который сносит с ног! Ты отправил моё резюме, резюме главного бухгалтера филиала, на должность кухонной рабочей?!
Эдуард лениво потянулся, хрустнув суставами пальцев, и взял из вазочки овсяное печенье. Он повертел его в руках, сдул крошку и откусил маленький кусочек, всем своим видом показывая, что истерика жены его утомляет своей банальностью и непродуктивностью.
— Главный бухгалтер филиала… — передразнил он её, не скрывая ядовитого сарказма. — Звучит гордо, Валя, а на выхлопе — пшик. Давай смотреть правде в глаза, без розовых очков. Твои сорок пять тысяч — это слезы. Это не зарплата, это социальное пособие, чтобы не умереть с голоду. Мы топчемся на месте уже пять лет. Мы живем в тесной «двушке», ремонт в которой делали при царе Горохе, ездим на твоем пятилетнем «Солярисе», у которого порог начинает гнить. Мне стыдно парковать эту консервную банку рядом с машинами моих знакомых. А там, — он небрежно ткнул пальцем в сторону обрывков на полу, — предлагают сто двадцать на руки. Плюс питание, плюс спецодежда. Чистыми! За полгода можно закрыть кредит, который я планирую взять.
— Какой кредит? — Валентина шагнула к столу, чувствуя, как реальность вокруг начинает искажаться. — О чем ты говоришь? Мы только закрыли ипотеку за гараж, который тебе даже не нужен!
— О развитии, Валя. О стратегии, — Эдуард отложил печенье и наконец посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни капли вины, только холодный, математический расчет хищника. — Я нашел отличный вариант. «Прадо», трехлетка, в идеале. Черный, кожаный салон, полный фарш. Человек отдает срочно, цена — подарок судьбы. Но нужен первый взнос и гарантия платежеспособности. Твоя новая работа — это и есть гарантия. Я уже все посчитал: ты едешь на две вахты, мы закрываем половину стоимости, потом я продаю твой «Солярис», добавляем, и машина наша. Точнее, оформлена на меня, конечно, чтобы с налогами проще было и страховкой, но пользуемся-то мы семьей. Статус, Валя, решает всё.
Валентина смотрела на него и видела, как шевелятся его ухоженные губы, но смысл слов доходил с трудом, словно сквозь толщу мутной воды. Он все решил. Он не просто подумал об этом, сидя на диване, он выстроил целую финансовую схему, где ей отводилась роль тягловой лошади, а ему — роль наездника в белых перчатках.
— То есть… — медленно проговорила она, опираясь рукой о спинку стула, чтобы не упасть от нахлынувшего головокружения. — Ты хочешь продать мою машину, на которой я езжу на работу каждый день. Отправить меня чистить картошку и мыть котлы в вечную мерзлоту, где живут одни мужики-вахтовики. А сам будешь ездить здесь на «Ленд Крузере»? А работать кто будет? Или ты тоже на вахту собрался, раз так нужны деньги?
Эдуард рассмеялся коротким, лающим смехом, откинувшись на спинку стула.
— Ну ты сравнила! Я и физический труд? У меня спина, ты же знаешь. Грыжа L5-S1, врач запретил поднимать что-то тяжелее ручки. Да и потом, кто-то же должен контролировать процессы здесь, на большой земле. Ремонт в квартире надо организовать, за новой машиной следить — такая техника требует тщательного ухода и внимания. Я буду заниматься логистикой нашей жизни. Инвестициями. А ты пока просто поработаешь руками. В этом нет ничего постыдного. Труд, как говорится, облагораживает. Тем более, там кормят на убой, расходы у тебя будут нулевые. Привезешь всё до копейки, ни на что тратиться не придется.
Он говорил это с такой уверенностью, с такой железобетонной наглостью, что Валентина вдруг поняла: он не шутит. Это не розыгрыш и не проверка на прочность. Он действительно считает её ресурсом. Функцией. Банкоматом с функцией подогрева еды, который временно нужно переместить в экстремальные условия Крайнего Севера для повышения КПД семейного бюджета.
— Я никуда не поеду, — твердо сказала она, глядя ему в переносицу. — И машину свою продавать не дам. Это моя собственность, купленная на мои деньги до брака.
Эдуард перестал улыбаться. Его лицо, до этого расслабленное и самодовольное, вдруг окаменело. Глаза сузились, превратившись в две колючие льдинки. Он медленно встал из-за стола, нависая над ней своим грузным телом.
— Не набивай себе цену, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе прорезались угрожающие нотки. — Я уже отправил твои паспортные данные и скан трудовой в отдел кадров. Собеседование завтра в десять утра по скайпу. Ты сядешь перед камерой, улыбнешься и скажешь, что готова вылетать хоть послезавтра. Потому что если ты этого не сделаешь, Валя, ты перекроешь кислород не мне. Ты перекроешь кислород нам. Ты же хочешь, чтобы твой муж чувствовал себя человеком, а не лохом на корейской консервной банке? Или ты эгоистка, которая думает только о своем комфортном офисном кресле?
— Эгоистка? — Валентина выдохнула это слово так, будто оно обожгло ей губы. Она смотрела на мужа, пытаясь найти в его глазах хоть тень шутки, хоть намек на то, что это дурной розыгрыш. Но Эдуард был абсолютно серьезен. Он достал из кармана брюк смартфон, разблокировал его и с важным видом положил на стол экраном вверх, где светилось открытое приложение калькулятора.
— Именно, Валя. Эгоистка, которая не видит дальше своего носа, — Эдуард постучал ухоженным ногтем по экрану. — Садись. Я проведу тебе ликбез по семейной экономике, раз ты в своей бухгалтерии совсем отупела от цифр.
Валентина не шелохнулась. Ей казалось, что если она сядет за этот стол, то признает его право вести этот безумный разговор.
— Я постою, — глухо отозвалась она. — Говори. У тебя две минуты, пока я не собрала вещи.
— Вещи ты будешь собирать в Сабетту, — отмахнулся он, не обращая внимания на её тон. — Смотри сюда. Твои сорок пять тысяч. Из них пять уходит на бензин для твоего корыта, восемь — коммуналка, интернет, телефоны. Плюс еда. Мы проедаем твою зарплату в ноль, Валя! Ты работаешь на унитаз. Это не жизнь, это существование инфузории-туфельки. А теперь смотри сюда.
Он быстро набрал число «120 000» и умножил его на шесть.
— Семьсот двадцать тысяч за полгода. Чистыми. Ты там на всем готовом. Еда в столовой — говорят, кормят как в санатории: мясо, рыба, фрукты. Одежду выдают. Тебе там тратить не на что, магазинов нет, соблазнов нет. Ты привезешь эту сумму целиком. Это, Валя, первоначальный взнос. Жирный, сочный кусок, который откроет нам двери в мир нормальных людей.
— В мир нормальных людей? — переспросила Валентина, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — То есть, чтобы мы стали «нормальными», я должна полгода жить в вагончике с десятью мужиками, мыть за ними посуду по двенадцать часов в день, без выходных, пока ты тут будешь… что? Лежать на диване?
— Не утрируй! — поморщился Эдуард, словно она испортила воздух. — Жить ты будешь в женском блоке, не выдумывай ужасов. И потом, это полезно. Ты посмотри на себя, Валя. Ты закисла в офисе. Бледная, рыхлая какая-то стала. Север — он закаляет. Свежий воздух, режим, физическая активность. Вернешься подтянутой, румяной. Это же, считай, фитнес-тур, за который тебе еще и платят!
Валентина смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он не просто продавал её труд, он заворачивал это рабство в красивую обертку «заботы о здоровье». Цинизм Эдуарда достиг такой концентрации, что в комнате стало трудно дышать.
— Ты хочешь «Крузак», Эдик? — тихо спросила она. — Чтобы ездить на встречи? На какие встречи? Ты три года не работаешь. Ты называешь себя «свободным инвестором», но твои инвестиции — это просаживание моих премий на криптовалюту, которая лопнула. Куда ты поедешь на джипе за пять миллионов? В «Пятерочку» за пивом?
Лицо Эдуарда пошло красными пятнами. Он ненавидел, когда ему напоминали о его неудачах. Он резко встал, обошел стол и навис над ней, обдавая запахом дорогого парфюма, купленного, разумеется, на её карту.
— Ты узколобая женщина, — процедил он, брызгая слюной. — Статус определяет всё! Когда я приеду на встречу на «Солярисе», меня принимают за таксиста. А когда я выйду из черного «Прадо», со мной будут разговаривать как с партнером. У меня есть идеи, есть проекты, но мне нужен фасад! Мне нужна картинка! И ты, как жена, обязана обеспечить мужу этот трамплин. Это твоя функция — быть тылом, подавать патроны. А ты вместо этого ноешь про холод и картошку!
— Я не буду твоим патроном, — Валентина сделала шаг назад, упираясь спиной в холодильник. — И я не поеду на Север. Если тебе нужен джип — иди и заработай. Продай почку, устройся грузчиком, таксуй. Но я не буду гробить своё здоровье, чтобы ты тешил своё самолюбие.
— Заработаешь ты, — голос Эдуарда стал вкрадчивым, пугающе спокойным. — Потому что я уже договорился. Я дал слово серьезным людям. Машина стоит на брони. Человек ждет задаток через неделю. Если я сейчас солью сделку, я буду выглядеть балаболом. А я не позволю какой-то бабе портить мою репутацию.
Он шагнул к ней вплотную, уперев руки в дверцу холодильника по обе стороны от её головы, отрезая путь к отступлению.
— Ты пройдешь это собеседование, Валя. Ты будешь улыбаться и кивать. Потому что здесь, в этом городе, ты никто без меня. Кто будет чинить краны? Кто будет разбираться с соседями? Кто будет встречать тебя вечером? Ты думаешь, ты сильная и независимая? Ты просто винтик, который заржавел. Я даю тебе шанс смазать механизм и принести пользу семье.
— Семье? — горько усмехнулась она, глядя ему прямо в зрачки. — Ты говоришь «семье», а подразумеваешь себя. Ты хоть раз спросил, чего хочу я? Может, я хочу на море? Может, я хочу шубу? Или просто спокойствия?
— Твои желания мелки и примитивны, — фыркнул Эдуард, не убирая рук. — Море… Шуба… Это уровень мещанства. Я мыслю стратегически. Джип — это актив. Он не падает в цене. А твой отдых на море — это деньги на ветер. Ты должна гордиться, что у твоего мужа такие горизонты. Что он не довольствуется малым. Другая бы на твоем месте уже чемоданы паковала и благодарила, что мужик всё разрулил, нашел вакансию, договорился. А ты устроила истерику. Неблагодарная.
Он отодвинулся от неё и брезгливо отряхнул руки, словно испачкался об её сомнения.
— В общем так. Завтра в десять. Скайп на моем ноутбуке уже настроен. Я проинструктирую тебя, что говорить про опыт работы. Скажешь, что работала в столовой на заводе, я там в трудовой фотошопом подправил пару записей в копии. Оригинал они всё равно на месте смотреть будут, а там уже не выгонят.
Валентина замерла. Холод пробрал её до костей.
— Ты подделал мою трудовую? — прошептала она.
— Оптимизировал, — поправил он, самодовольно ухмыляясь. — Твой бухгалтерский стаж там никому не нужен. Им нужны рабочие руки, готовые к труду и обороне. Я сделал из тебя идеального кандидата. Так что назад дороги нет. Ты уже в игре, дорогая. И ставка — моё будущее. А значит — и твоё.
Он развернулся и пошел к выходу из кухни, бросив через плечо:
— И да, приготовь на ужин мясо. Нормальное мясо, а не эти твои паровые котлеты. Мне нужны силы для переговоров. Завтра я еду смотреть машину вживую. Хочу посидеть в салоне, почувствовать её. Ты должна понимать, ради чего будешь стараться.
Валентина сидела на краю дивана в гостиной, сжимая в руках смартфон. Экран светился холодным синим светом, высвечивая на её лице маску ужаса. Она читала отзывы. «Вахтовый поселок Сабетта. Условия проживания — вагоны-бочки по восемь человек. Вода привозная, душ по расписанию два раза в неделю. Зимой перебои с отоплением. Штрафы за всё: за опоздание на пять минут, за расстегнутую куртку, за косой взгляд на начальника участка».
Дверь в комнату распахнулась, и вошел Эдуард. Он сиял. Его лицо лоснилось от возбуждения, глаза горели лихорадочным блеском фанатика. Он только что вернулся со встречи, о которой говорил, и его распирало от новостей.
— Ты бы видела его, Валя! — воскликнул он, не замечая её оцепенения. Он прошелся по комнате пружинистой походкой, словно уже владел миром. — Черный металлик, диски двадцатого радиуса, тонировка в круг! Я сел за руль, и, клянусь, почувствовал, как у меня тестостерон подскочил. Это не машина, это танк во фраке. Кожа в салоне пахнет так, что голова кружится — деньгами пахнет, успехом! Я включил аудиосистему — там басы такие, что внутренности дрожат.
Он упал в кресло напротив, раскинув ноги и руки, имитируя вальяжную позу хозяина жизни.
— Продавец — нормальный мужик, понятливый. Сказал, что таких «Крузаков» сейчас на рынке днем с огнем не сыщешь. Он придержал его для меня. Для нас, Валя!
Валентина медленно подняла на него глаза. В них больше не было слез или мольбы, только густая, вязкая пустота.
— Эдик, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Я сейчас читаю про условия труда в той фирме, куда ты отправил мои документы. Там люди пишут, что у поваров рабочий день длится по четырнадцать часов. На ногах. Без стульев. Пишут, что картошку чистят в ледяной воде, потому что бойлеры не справляются. Что туалет — на улице, в минус сорок пять. Ты хочешь, чтобы я ходила в туалет на улицу в полярную ночь?
Эдуард скривился, словно она испортила торжественность момента неуместным звуком.
— Опять ты за свое? — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Ну что ты веришь всяким нытикам в интернете? Это пишут неудачники, которых выгнали за пьянку. Нормальные люди работают и зарабатывают. И потом, ну подумаешь, туалет на улице. Наши бабки в войну в поле рожали и ничего, крепкие были. А ты совсем изнежилась в своем офисе под кондиционером. Тебе полезно будет вспомнить, что такое настоящая жизнь. Закалка характера! Вернешься — спасибо скажешь.
— Спасибо? — Валентина почувствовала, как внутри закипает что-то темное и тяжелое. — За то, что отморожу себе почки ради твоей игрушки? Ты слышишь себя? Ты готов отправить жену в ад, лишь бы твоя задница сидела на мягкой коже с подогревом.
— Не драматизируй! — рявкнул Эдуард, резко подавшись вперед. Его благодушие испарилось мгновенно. — Какой ад? Тебя что, на урановые рудники посылают? Готовить жратву мужикам — это исконно женское дело. Природное предназначение! А то, что условия спартанские — так за это и платят такие бабки. Ты думала, тебе сто двадцать тысяч за красивые глаза дадут? Нет, дорогая, за комфорт надо платить. И сейчас платить будешь ты — своим трудом. Потому что я своим умом уже всё организовал.
Он полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул его и с торжествующим видом шлепнул на журнальный столик перед ней.
— Смотри. Это расписка.
Валентина наклонилась. Буквы плясали перед глазами, но смысл дошел до неё мгновенно. «Задаток за автомобиль Toyota Land Cruiser Prado… Сумма: пятьдесят тысяч рублей… Обязуюсь выкупить до…»
— Ты… ты отдал деньги? — прошептала она, чувствуя, как холодеют пальцы. — Откуда? У нас же на карте три тысячи до зарплаты…
— Я занял у Стаса, — спокойно, даже с гордостью заявил Эдуард. — Под честное слово. Сказал, что через неделю отдам с процентами, как только тебе переведут подъемные. Так что назад пути нет, Валя. Если ты завтра не пройдешь собеседование или откажешься ехать, я потеряю полтинник. И, что еще хуже, я потеряю лицо перед Стасом и перед продавцом. Ты выставишь меня треплом. А я этого не прощу.
Валентина смотрела на него, и ей казалось, что она видит незнакомца. Чудовище в человеческой коже, которое искренне верит в свою правоту. Он не просто распорядился её будущим — он загнал её в угол, поставив на кон не только свои хотелки, но и долги перед друзьями.
— Ты занял деньги у нашего общего друга под мою несуществующую зарплату? — медленно, разделяя каждое слово, спросила она. — Ты продал мою шкуру, даже не спросив меня?
— Я проявил инициативу! — Эдуард ударил ладонью по подлокотнику. — Кто-то в этой семье должен быть локомотивом! Ты же вечно мнешься, всего боишься. «Ой, а вдруг не получится, ой, а как же мы будем». Я действую! Я вижу цель и иду к ней. Да, я рискую. Но пьет шампанское тот, кто рискует. А ты будешь пить то, что я тебе налью, сидя на пассажирском сиденье моего джипа. И будешь гордиться, что у тебя муж — решала, а не офисный планктон.
Он встал и навис над ней, огромный, давящий своей уверенностью.
— В общем так. Завтра в десять утра ты будешь сидеть перед камерой, причесанная, накрашенная и улыбающаяся. Ты скажешь эйчару, что у тебя есть опыт работы в столовой на месторождении, что ты не боишься холода и готова работать без выходных. Я скинул тебе на почту легенду — выучи её наизусть. Если спросят про здоровье — здорова как бык. Если спросят про семейное положение — скажешь, что муж поддерживает и ждет.
— А если я скажу «нет»? — тихо спросила Валентина, не поднимая головы.
Эдуард на секунду замер. Потом наклонился к самому её уху, и его шепот прозвучал страшнее любого крика.
— Тогда ты узнаешь, что такое настоящая жизнь на одну зарплату, Валя. Я уйду. Но перед этим я продам всё из этой квартиры, что можно продать, чтобы отдать долг Стасу. Твою шубу, твой ноутбук, твое золото. Потому что долг возник из-за твоего упрямства. И ты останешься в пустых стенах, старая, никому не нужная разведенка с копеечной зарплатой. Ты сгниешь здесь в нищете без меня. Ты — ноль без палочки. А я найду ту, которая оценит мой размах. Выбирай: или полгода потерпеть ради роскошной жизни, или остаться у разбитого корыта навсегда.
Он выпрямился, поправил пиджак и направился к двери спальни.
— Я спать. Устал, переволновался из-за сделки. Чтобы утром завтрак был на столе. И выучи текст. Не опозорь меня.
Дверь за ним закрылась. Валентина осталась одна в полумраке гостиной. Тишина давила на уши. Она смотрела на расписку на столе, на эти кривые строчки, которые были приговором её свободе. Пятьдесят тысяч. Цена её унижения. Он даже не подумал, что у неё могут быть свои планы, свои желания, свое здоровье. Для него она была просто активом, который нужно выгодно конвертировать в железо.
Внутри неё что-то оборвалось. Тонкая струна, которая держала её рядом с этим человеком все эти годы — жалость, привычка, страх одиночества — лопнула с оглушительным звоном.
Она медленно взяла расписку. Бумага была теплой, словно хранила тепло рук Эдуарда. Валентина аккуратно сложила её и положила в карман своих домашних брюк. Затем она встала, подошла к окну и посмотрела на темный двор, где под фонарем мок под дождем её старенький «Солярис». Единственное, что у неё было своего.
— Закалка характера… — прошептала она в холодное стекло. — Ну что ж, Эдик. Ты хотел стержень? Ты его получишь.
Она развернулась и пошла не в спальню, а на кухню. Там, на столе, лежал ноутбук мужа, который он забыл закрыть. Зеленый огонек индикатора мерцал в темноте, как глаз хищника. Валентина села за стол, открыла крышку и увидела открытую вкладку почты. Письмо с темой «Кандидат: Валентина, документы» было в папке «Отправленные». Рядом висело письмо с подтверждением времени собеседования.
Её пальцы зависли над клавиатурой. Она не плакала. Её лицо было абсолютно спокойным, словно высеченным из камня. В голове было ясно и пусто, как в ледяной пустыне, куда её хотели сослать.
Утро началось не с запаха жареного мяса, как заказывал Эдуард, а с оглушительной, звенящей пустоты. Он проснулся от того, что будильник на его телефоне надрывался уже пятую минуту, а никто не спешил его выключать. Эдуард с трудом разлепил глаза, чувствуя, как вчерашний триумф сменяется утренней желчью. В квартире было тихо. Слишком тихо для дня, когда должна была решиться судьба его «Ленд Крузера».
Он, почесывая живот через футболку, поплелся на кухню, готовый устроить разнос за отсутствие завтрака и нарушение режима перед важным звонком.
— Ты почему не готовишься? — рявкнул он с порога, даже не глядя на жену. — У нас созвон через двадцать минут. Я же сказал: прическа, макияж, белая блузка. Где мой стейк?
Валентина сидела за столом. На ней действительно была белая блузка — та самая, парадная, в которой она ходила на годовые отчеты. Но на столе перед ней стояла не тарелка с завтраком, а его открытый ноутбук и чашка черного кофе. Она медленно повернула голову. В её взгляде не было ни страха, ни суеты. Только ледяное спокойствие хирурга, готового ампутировать гангренозную конечность.
— Созвона не будет, Эдик, — ровно произнесла она, делая глоток. — Я отменила собеседование.
Эдуард замер на полпути к чайнику. Его лицо вытянулось, приобретая сероватый оттенок.
— Что значит «отменила»? — просипел он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты с ума сошла? Я же объяснял! Там задаток! Там Стас! Там машина!
— Я не просто отменила, — Валентина развернула ноутбук экраном к нему. — Читай.
На экране светилось письмо, отправленное в отдел кадров той самой северной компании. Эдуард пробежал глазами по строчкам, и буквы заплясали перед ним в безумном хороводе: «…довожу до вашего сведения, что резюме, отправленное от моего имени, содержит заведомо ложные сведения. Я, Валентина ***, никогда не работала в сфере общественного питания, не имею соответствующих допусков и навыков. Записи в копии трудовой книжки были сфальсифицированы моим супругом без моего ведома. Прошу аннулировать мою заявку и удалить персональные данные…»
— Ты… ты что наделала?! — взвизгнул Эдуард, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. Его голос сорвался на фальцет. — Ты меня подставила! Ты понимаешь, что это уголовка?! Подделка документов! Если они дадут ход…
— Не дадут, — перебила его Валентина, не повышая голоса. — Им не нужны проблемы с проверками. Они просто внесут меня в черный список. И тебя, скорее всего, тоже, как контактное лицо. Но это еще не всё.
Она нажала пару клавиш, открывая мессенджер.
— Я написала Стасу.
Эдуард побледнел так, что стал похож на полотно. Стас был не просто другом, он был тем самым «серьезным человеком», перед которым Эдуард боялся потерять лицо больше смерти.
— Что ты ему написала, тварь?! — прохрипел он, бросаясь к ноутбуку, но Валентина резко захлопнула крышку, едва не прищемив ему пальцы.
— Я написала правду. Что ты занял у него пятьдесят тысяч под залог моей зарплаты, которой не будет. Что я никуда не еду. И что отдавать долг тебе придется самому. Я посоветовала ему поторопиться, пока ты не потратил деньги на свои «представительские расходы».
Эдуард отшатнулся, словно получил удар под дых. Он смотрел на жену широко раскрытыми глазами, в которых плескался животный ужас пополам с ненавистью. Его грандиозный план, его «стратегия», его репутация успешного решалы — всё рухнуло за одно утро, погребенное под парой кликов мыши.
— Ты уничтожила меня… — прошептал он, оседая на стул. — Из-за своей лени, из-за своего эгоизма ты пустила мою жизнь под откос. Как я буду смотреть людям в глаза? Где я возьму полтинник?!
— Продашь свои часы, — холодно подсказала Валентина. — Или тот самый планшет. Или пойдешь работать таксистом, как ты выражался, «на консервной банке». Кстати, о банках и квартирах.
Она встала. В полный рост она казалась сейчас выше и значительнее, чем когда-либо за все годы их брака.
— Эта квартира досталась мне от бабушки. Ты здесь только прописан, но прав собственности не имеешь. Ремонт, которым ты так кичишься, делали наёмные рабочие за мои премиальные. Твой вклад здесь — только продавленный диван и этот ноутбук с пиратскими играми.
Эдуард поднял на неё мутный взгляд. Он попытался включить привычную пластинку, надавить на жалость, на «мы же семья», но слова застряли в горле под её тяжелым взглядом.
— Валя, ну давай обсудим… Можно же переиграть, написать, что аккаунт взломали… — забормотал он, жалко улыбаясь. — Я решу со Стасом, я что-нибудь придумаю… Не руби с плеча, малыш…
— Вон, — тихо сказала она.
— Что?
— Вон из моего дома, — повторила Валентина громче, чеканя каждое слово. — Собирай свои вещи. Свои костюмы, свои прожекты, свои долги. И уматывай. Я даю тебе час. Если через час ты будешь здесь, я вызову наряд и скажу, что в моей квартире находится посторонний, который угрожает мне расправой из-за подделки документов. А переписку с угрозами я сохранила.
— Ты не посмеешь, — прошипел Эдуард, но в его глазах уже читалось поражение. Он понял, что перед ним не та Валя, которой можно манипулировать. Перед ним стоял враг. Умный, расчетливый и беспощадный враг, которого он сам же и создал.
— Время пошло, Эдик. Пятьдесят девять минут.
Валентина демонстративно посмотрела на свои наручные часы, развернулась и вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь. Она прошла в спальню, села на кровать и взяла в руки телефон. Руки не дрожали. Сердце билось ровно, размеренно, словно мощный мотор, освободившийся от лишнего груза.
Из кухни донесся грохот опрокинутого стула, затем отборный мат и суетливые шаги. Эдуард метался по квартире, срывая с вешалок свои драгоценные пиджаки, запихивая их в сумки вперемешку с грязным бельем. Он что-то кричал про неблагодарность, про то, что она сдохнет в одиночестве, что она пожалеет, когда увидит его на «Мерседесе» с топ-моделью.
Валентина не слушала. Она открыла приложение банка и заблокировала их общую карту, на которую вчера упал аванс. Теперь каждый был сам за себя.
Через сорок минут входная дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул замок — Эдуард, в бессильной злобе, швырнул свои ключи в стену коридора. Наступила тишина. Настоящая, чистая тишина, в которой не было ни лживых обещаний, ни унизительных просьб, ни чужих амбиций.
Валентина вышла в коридор, подняла с пола ключи. Тяжелая связка холодила ладонь. Она подошла к зеркалу, поправила идеально уложенные волосы и впервые за последние сутки улыбнулась. Это была не улыбка счастья, а хищный оскал человека, который выжил и победил.
Она достала из кармана ту самую расписку о задатке, которую забрала вчера. Медленно, с наслаждением разорвала её на мелкие клочки и сдула их на пол, туда, где еще вчера валялись обрывки её анкеты.
— Север отменяется, — сказала она своему отражению. — А джип… Джип ты себе купишь сам. В следующей жизни.
Она взяла сумочку, перешагнула через бумажный мусор и вышла из квартиры, закрыв дверь на два оборота. Ей нужно было на работу. На свою любимую работу в теплом офисе, где её ценили не за умение чистить картошку, а за мозги, которые наконец-то встали на место…
