— Это розмарин? Ты серьезно положила столько розмарина к свинине, Тань? Или у нас сегодня ужин с ароматом хвойного леса?
Андрей ковырял вилкой в тарелке с таким видом, будто обнаружил там не запеченное мясо, а биологические отходы. Он не повышал голос, не швырял приборы. Он просто сидел, аккуратно одетый в домашнее поло, идеально выбритый, и смотрел на кусок вырезки, которую Татьяна мариновала с самого утра, как опытный хирург смотрит на безнадежно испорченный орган.
Татьяна замерла с салатницей в руках, чувствуя, как улыбка, которую она старательно держала на лице последние десять минут, медленно сползает, обнажая растерянность. Внутри у неё всё сжалось. Она знала этот тон. Тон уставшего профессора, вынужденного объяснять бестолковой студентке элементарные вещи в сотый раз.
— В рецепте было написано, что это придает пикантность… Я хотела как лучше, Андрюш. Попробуй, это правда должно быть вкусно. Мясо мягкое, я проверяла духовку каждые пятнадцать минут.
— Пикантность, — Андрей усмехнулся уголком рта, отрезая крошечный, почти прозрачный кусочек и отправляя его в рот. Он жевал медленно, глядя ей прямо в глаза, не мигая. Татьяна чувствовала, как с каждым движением его челюстей её уверенность рассыпается в прах. — Знаешь, Тань, «как лучше» — это когда съедобно. А это… Это вкус дешевого мыла. Ты перебила вкус отличного мяса сухой травой. У тебя просто уникальный талант портить качественные продукты.
Он отодвинул тарелку на край стола. Звук дорогого фарфора, скользнувшего по лакированному дереву, прозвучал в тишине кухни громче выстрела.
— Я не понимаю, почему ты так реагируешь, — тихо произнесла Татьяна, ставя салат на стол. Аппетит пропал начисто, желудок скрутило спазмом. — В прошлый раз тебе нравилось с травами. Я просто хотела сделать приятный вечер. Нам нужно поговорить, Андрей. Серьезно поговорить.
— Опять? — Андрей откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд стал скучающим. — Дай угадаю. Ты снова завела свою шарманку про детей? Тань, мы же это обсуждали месяц назад. И два месяца назад. Ты не готова. И сегодняшний ужин — лишнее тому подтверждение.
Татьяна села напротив, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. Не слез, нет — плакать при Андрее было запрещено, это считалось проявлением слабости и манипуляции. Это был ком обиды и непонимания.
— При чем тут мясо, Андрей? Мы живем вместе пять лет. У нас есть квартира, есть стабильная работа. Мне тридцать. Врачи говорят, что тянуть дальше не стоит, репродуктивное здоровье не вечное. Я здорова, ты здоров. Что не так? Почему каждый раз, когда я поднимаю эту тему, ты находишь причину уйти от ответа?
Андрей посмотрел на неё с жалостью. С той самой унизительной, липкой жалостью, с которой смотрят на неразумного ребенка, просящего купить слона в зоомагазине.
— Тань, ты себя слышишь? «Врачи говорят», «время идет». Это аргументы инкубатора, а не осознанной женщины. Ты смотришь на ребенка как на галочку в списке дел: школа, институт, замуж, родить. А ребенок — это ответственность. Огромная, титаническая ответственность, к которой ты абсолютно не приспособлена. Это не хомяка завести, которого можно кормить, когда вспомнишь. Ребенку нужна качественная еда, режим, железная дисциплина. А ты? Ты даже свинину испортила, следуя простейшему рецепту.
— Ты сравниваешь воспитание человека с кулинарией? — её голос стал тверже, в нём прорезались нотки возмущения. — Это абсурд. Я умею готовить. Просто у тебя сегодня плохое настроение, и ты срываешься на мне.
— У меня отличное настроение, пока я не сажусь за этот стол и не вижу твои «старания», — парировал он мгновенно, не повышая тона ни на децибел. — Дело не в кулинарии, Таня, а в твоем подходе к жизни. Ты невнимательна. Ты поверхностна. Ты прочитала рецепт по диагонали и кинула горсть травы, не подумав о сочетании вкусов. Так же ты будешь относиться и к ребенку. Забудешь дать лекарство? Перепутаешь дозировку, потому что отвлеклась на сериал? Не заметишь температуру, потому что залипла в соцсетях?
— Прекрати, — Татьяна сжала кулаки под столом так, что ногти больно впились в ладони. — Я нормальный, адекватный человек. Я справляюсь с работой, я веду дом. Ты просто ищешь повод придраться, чтобы не выходить из зоны комфорта.
Андрей вздохнул, встал, обошел стол и встал у неё за спиной. Он положил руки ей на плечи, начав массировать шею. Жест казался заботливым, но пальцы давили слишком сильно, причиняя дискомфорт, словно напоминая, кто здесь контролирует ситуацию.
— Я не придираюсь, глупышка. Я просто реалист. Я вижу то, чего ты не хочешь замечать в своем розовом мире. Ты хаотична. Посмотри на кухню. Вон там, на столешнице, возле раковины, пятно от соуса. Ты готовила и не вытерла сразу. Ты оставила грязную ложку на чистой салфетке. Это мелочи? Да. Но из мелочей складывается безопасность. С младенцем такой хаос недопустим. Он просто не выживет в твоем бардаке, он наестся грязи или опрокинет на себя кипяток, пока ты будешь мечтать о высоком.
Татьяна дернула плечом, сбрасывая его тяжелые руки. Ей стало физически неприятно от его прикосновений.
— У нас чисто, Андрей. Идеально чисто. Ты помешан на стерильности. Это не у меня хаос, это у тебя невроз. Ты ходишь с лупой и ищешь пылинки!
Лицо Андрея мгновенно изменилось. Маска снисходительного наставника слетела, обнажив холодное, брезгливое раздражение. Он отступил на шаг, словно боясь заразиться её «неадекватностью».
— Вот видишь? — он ткнул в её сторону указательным пальцем. — Я тебе говорю о порядке, о безопасности будущего наследника, а ты переходишь на личности и ставишь мне диагнозы. Ты совершенно не умеешь принимать конструктивную критику. Ты сразу встаешь в позу обиженной девочки. Какая тебе мать, Таня? Мать должна быть скалой, опорой. А ты — истеричка, которая не может вынести простого замечания про грязную ложку. Представь, что ребенок будет орать три ночи подряд. Ты что, сломаешься? Выкинешь его в окно? Или начнешь винить меня в том, что он плачет?
— Я не буду никого выкидывать! — Татьяна почти кричала, голос предательски дрогнул, но она тут же осеклась, увидев его торжествующую, змеиную улыбку. Он добился своего. Он вывел её на эмоции.
— Ты уже орешь, — констатировал он ледяным тоном. — Мы говорим пять минут о простом ужине, а ты уже потеряла контроль над собой. У тебя красные пятна на шее, руки трясутся, глаза безумные. Твоя нервная система — это труха. Ты сама еще ребенок, капризный, неуравновешенный и эгоистичный. Куда тебе рожать? Чтобы искалечить психику еще одному человеку? Я не дам тебе этого сделать. Я слишком ответственен, чтобы допустить подобное.
Он вернулся на свое место, взял бокал с водой и сделал медленный глоток, наблюдая за ней поверх стекла, как наблюдают за интересным, но опасным экспериментом.
— Я просто хочу, чтобы ты поняла, Таня. Я не против детей в принципе. Я против детей с тобой в твоем нынешнем, нестабильном состоянии. Ты должна повзрослеть. Научиться готовить так, чтобы муж не давился и не искал таблетки от желудка. Научиться держать дом в порядке, а не создавать видимость уборки перед моим приходом. Научиться контролировать свои эмоции и не срываться на визг. Пока ты не станешь полноценной женщиной, о материнстве забудь. Я не собираюсь нянчить двоих — тебя и младенца.
Татьяна смотрела на остывающее мясо, которое еще час назад казалось ей кулинарным шедевром, способным растопить лед. Теперь оно выглядело серым, заветренным и жалким. В голове, словно червяк, зашевелилась мысль, которую он так умело посадил: а вдруг он прав? Может, она действительно добавила слишком много розмарина? Может, пятно на столешнице действительно говорит о её неряшливости? Яд его слов проникал глубоко, парализуя волю и заставляя сомневаться в собственной адекватности.
— И убери это с глаз долой, — кивнул Андрей на тарелку, вытирая губы салфеткой. — Закажи пиццу. Только без твоих экспериментов, обычную пепперони. Я голоден, я работал весь день, а этим твоим «шедевром» даже дворовую собаку кормить стыдно — отравится еще, а мне потом отвечать.
Он достал телефон и углубился в чтение новостей, полностью вычеркнув её из своего пространства, словно она была пустым местом, мебелью, досадной помехой. Татьяна молча встала, взяла тарелку. Её руки действительно дрожали. Она подошла к мусорному ведру и нажала педаль. Кусок мяса шлепнулся в пакет с глухим, влажным звуком. В этот момент ей показалось, что она выкинула туда не испорченный ужин, а огромный кусок своего самоуважения.
Прошло два дня после инцидента с «хвойной свининой». Татьяна решила сменить тактику. Эмоции, слезы, просьбы о любви — всё это разбивалось о ледяную стену логики Андрея, как стеклянные шарики о бетон. Поэтому она подготовилась. Весь вечер она сидела за ноутбуком, сводя цифры в эксель-таблице, вычитывая информацию о пособиях, стоимости подгузников, колясок и медицинских контрактов. Она собиралась говорить с мужем на единственном языке, который он уважал — на языке цифр и фактов.
Когда Андрей вернулся с работы и, приняв душ, устроился в гостиной с планшетом, Татьяна подошла к нему. В руках у неё была распечатка. Она чувствовала себя школьницей, идущей на пересдачу к самому строгому учителю в школе, но старалась держать спину прямо.
— Андрей, удели мне десять минут. Пожалуйста. Это не истерика, это расчеты.
Он медленно опустил планшет, снял очки и потер переносицу, всем своим видом демонстрируя, какой неимоверной тяжестью для него является этот разговор.
— Ну давай, экономист ты мой. Что там у тебя? Бизнес-план по захвату детского мира?
Татьяна пропустила колкость мимо ушей и положила лист перед ним на журнальный столик.
— Смотри. Я всё посчитала. Вот моя зарплата, вот декретные выплаты, которые мне гарантирует компания. У меня есть накопления на отдельном счете — триста тысяч. Этого хватит на первое время с головой. Мы не просядем в бюджете. Я не буду просить у тебя деньги на каждую мелочь. Я смогу обеспечить ребенка всем необходимым на свои средства. Финансовый вопрос закрыт.
Андрей взял листок двумя пальцами, словно он был заразным. Он пробежал глазами по строчкам, и уголок его губ дернулся в снисходительной усмешке.
— Ты называешь это «обеспечить»? Тань, ты серьезно?
— А что не так? — Татьяна почувструвала, как уверенность снова начинает таять. — Здесь всё учтено. Даже платные врачи.
— Твои триста тысяч — это пыль, — Андрей небрежно бросил листок обратно на стол. — Это деньги на булавки. На пару месяцев игры в «дочки-матери». А потом? Потом начнутся массажи, бассейны, развивашки, качественная одежда, а не китайский ширпотреб. И кто за это будет платить? Я. Потому что твоей зарплаты, даже когда ты работаешь, хватает только на то, чтобы ты сама себе покупала косметику и колготки. Ты живешь в моей квартире, ездишь на машине, которую обслуживаю я, ешь продукты, которые покупаю я. Твой вклад в наш бюджет — это статистическая погрешность.
— Я зарабатываю среднюю по рынку зарплату! — возмутилась Татьяна. — Многие семьи живут на меньшие деньги и растят прекрасных детей!
— Многие семьи едят макароны с сосисками и отдыхают на даче в грядках, — жестко перебил он. — Я не собираюсь снижать свой уровень жизни только потому, что тебе захотелось живую куклу. Но дело даже не в деньгах, Таня. Ты смотришь в таблицу, а надо смотреть в зеркало.
Он встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Татьяна сидела, не шевелясь, чувствуя, как внутри нарастает холод.
— Ты говоришь о финансах, но молчишь о главном. Ты — вечный ребенок. Ты инфантильна до мозга костей. Помнишь, как ты месяц назад потеряла ключи от машины? Мы искали их два часа, я опоздал на встречу. А они были у тебя в кармане пальто. Помнишь, как ты разрыдалась из-за того, что в химчистке испортили твою блузку? Ты рыдала весь вечер, Таня! Из-за тряпки!
— Это была любимая блузка… И я просто расстроилась… — прошептала она, опуская глаза.
— Вот именно! — Андрей резко развернулся к ней. — Ты расстроилась из-за вещи. А теперь представь, что будет, когда ребенок заболеет. Когда он упадет и разобьет коленку. Когда у него будут колики. Ты же с ума сойдешь. Твоя психика — это карточный домик. Дунешь — и всё развалится. Ты эмоционально нестабильна. Ты не можешь контролировать даже свои реакции на бытовые мелочи. Какой тебе ребенок? Ты хочешь родить себе подобного невротика?
Татьяна попыталась возразить, но слова застряли в горле. Он бил по самым больным точкам, вытаскивая наружу все её мелкие промахи, все её слабости, и раздувал их до масштабов катастрофы.
— Я нормальная, Андрей… Все люди ошибаются, все теряют ключи…
— Взрослые люди делают выводы, а ты ищешь оправдания, — отрезал он, нависая над ней. — Ты хочешь ребенка не потому, что готова давать, а потому что тебе скучно. Тебе нужна новая игрушка, чтобы заполнить пустоту в голове. Но я не позволю тебе ломать жизнь ни мне, ни будущему человеку. Я слишком ответственен для этого. Пойми ты, наконец: я оберегаю тебя от ошибки, которая тебя же и уничтожит. Ты не вывезешь. Ты сломаешься через неделю бессонных ночей и приползешь ко мне, умоляя забрать его обратно. Но детей обратно не сдают, Таня. Это не блузка из химчистки.
Он говорил спокойно, убедительно, с той самой железной уверенностью, которая заставляла её сомневаться в собственной реальности. Может, он прав? Может, она действительно слишком слабая? Слишком глупая? Слишком бедная для материнства?
— Значит, я ничтожество? — тихо спросила она, глядя на свои руки, лежащие на коленях. — Я просто приложение к твоему кошельку и твоей квартире?
— Зачем ты всё драматизируешь? — Андрей устало вздохнул, снова надевая маску терпимого мудреца. — Ты прекрасная женщина. Для отдыха, для любви, для легкой жизни. Но материнство — это работа. Тяжелая, грязная, ответственная работа. Не твое это, Таня. Не твое. Смирись и живи спокойно. У нас всё хорошо. Зачем тебе эти проблемы?
Он подошел, поцеловал её в макушку — холодно, покровительственно — и вернулся к планшету.
— И убери эти бумажки, — добавил он, не глядя на неё. — Не позорься. Твои расчеты смешны. Лучше бы проверила, есть ли у нас свежий хлеб на утро. Это у тебя получается лучше, чем планирование семьи. Хотя и с этим бывают проколы.
Татьяна медленно взяла свой «бизнес-план». Бумага задрожала в её руках. Она чувствовала себя не просто униженной. Она чувствовала себя бракованной. Деталью, которая не подошла к идеальному механизму жизни Андрея. Она хотела возразить, закричать, что деньги — это не главное, что любовь важнее, но посмотрев на его равнодушный профиль, поняла: он её не услышит. Для него она была не партнером, а неразумным питомцем, который вдруг возомнил себя равным хозяину.
— А где борщ?
Этот вопрос прозвучал не как просьба голодного мужа, а как начало допроса. Андрей стоял посреди кухни, приподняв крышку кастрюли, в которой томились нежные куриные котлеты на пару и картофельное пюре. Он держал крышку двумя пальцами, брезгливо отстранив её от себя, словно под ней находилось что-то радиоактивное.
Татьяна, которая только что закончила накрывать на стол, почувствовала, как внутри всё обрывается. Она потратила два часа, стараясь сделать ужин идеальным — диетическим, полезным, именно таким, какой он любил по четвергам.
— Я приготовила паровые котлеты, Андрюш. Ты же сам говорил, что у тебя тяжесть в желудке после жареного. Пюре на молоке, без комочков, как ты любишь.
— Я спрашивал про борщ, — Андрей аккуратно, без стука, вернул крышку на место. Он повернулся к ней, и его лицо выражало ту самую смесь усталости и разочарования, которая в последние недели стала для Татьяны привычным фоном жизни. — Я еще во вторник сказал, что хочу домашнего, наваристого борща. Со сметаной. С чесноком. Но ты, видимо, была слишком занята своими таблицами и мечтами о пеленках, чтобы услышать мужа.
— Ты не говорил про борщ во вторник, — тихо возразила Татьяна, хотя уверенность уже предательски дрогнула. — Ты говорил про курицу. Я точно помню.
— У тебя проблемы с памятью, Таня. Это уже пугает, — Андрей подошел к столу и сел, даже не взглянув на тарелку, которую она поставила перед ним. — Я четко просил борщ. Но тебе ведь лень возиться со свеклой, правда? Лень резать овощи, варить бульон. Котлеты кинул в пароварку — и свободна. Ты всегда идешь по пути наименьшего сопротивления.
— Лень? — Татьяна почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Я пришла с работы в семь. Я стояла у плиты полтора часа. Я старалась для тебя!
— Старалась — это когда результат соответствует ожиданиям, — перебил он её ледяным тоном. — А это — халтура. Ты снова делаешь только то, что удобно тебе. И ты хочешь сказать, что готова к ребенку? Материнство — это самопожертвование, Таня. Это когда ты встаешь в три ночи, даже если не хочешь. Это когда ты варишь кашу, даже если устала. А ты? Ты не можешь сварить элементарный суп, потому что «не расслышала».
Андрей отодвинул тарелку с котлетами.
— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты эгоистична. Ты хочешь ребенка как аксессуар. Чтобы гулять с коляской и получать лайки в соцсетях. Но ты не готова служить семье. Ты не хозяйка. В доме нет уюта, на столе нет нормальной еды. Ты — пустоцвет, Таня. Женщина-функция, которая даже свои функции выполняет со сбоями.
В кухне повисла тишина. Слышно было только гудение холодильника и тиканье часов. Татьяна смотрела на мужа, и вдруг, словно кто-то щелкнул выключателем, пелена спала с её глаз. Она увидела не уставшего любимого человека, а холодного, расчетливого садиста, который методично, день за днем, отрезает от неё кусочки самооценки, скармливая их своему непомерному эго.
Всё сложилось в единую картину: «хвойная» свинина, высмеянная зарплата, испорченная блузка, потерянные ключи. Это была не забота. И не критика. Это было уничтожение.
— Ты специально это делаешь, — прошептала она. Голос её был странным, чужим.
— Что я делаю? Пытаюсь вразумить тебя? — Андрей усмехнулся. — Кто-то же должен спустить тебя с небес на землю. Я берегу нас от ошибки. Ты же инфантильная истеричка, Таня. Посмотри на себя. Ты сейчас заплачешь из-за супа.
— Нет, Андрей. Я не заплачу, — она выпрямилась. Внутри неё вместо привычного страха и желания угодить поднималась горячая, яростная волна. — Дело не в супе. И не в котлетах. И даже не в моей зарплате.
Она шагнула к столу, упершись руками в столешницу, и посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за много месяцев она не отводила взгляд.
— Ты заявил, что я буду плохой матерью, потому что не умею готовить борщ?! Это твоя причина отказа от ребенка?! Ты просто ищешь повод, чтобы не брать ответственность! Я не нанималась к тебе в домработницы! Я найду того, кто увидит во мне любимую женщину и маму своих детей!
— Ты МОЯ жена! Моя!
— Вот именно! Жена! Жена, а не кухарка! Ты каждый день тыкаешь меня носом, как нашкодившего щенка, в выдуманные ошибки! «Не так стоишь, не так свистишь, мало получаешь, плохо готовишь»! А ты? Кто ты такой? Ты просто закомплексованный абьюзер, который самоутверждается за счет того, что унижает женщину!
— Закрой рот, — Андрей вскочил, опрокинув стул. — Ты бредишь. У тебя гормональный сбой. Тебе лечиться надо, а не рожать.
— Нет, лечиться надо тебе! От нарциссизма! — Татьяна схватила свою тарелку с остывающим пюре и с грохотом швырнула её в раковину. Осколки жалобно звякнули, но ей было плевать. — Ты внушил мне, что я ничтожество! Что я не справлюсь! А я справлюсь! Я прекрасно справлюсь, но не с тобой! Я найду того, кто увидит во мне любимую женщину и маму своих детей, а не бесплатную прислугу с функцией инкубатора, которая не прошла твой дебильный кастинг из-за борща!
Андрей стоял, побелевший от ярости. Его идеальный мир, где он был мудрым учителем, а она — глупой ученицей, рушился на глазах.
— Ты сейчас переходишь черту, Татьяна, — прошипел он. — Если ты сейчас не успокоишься и не извинишься за этот цирк, назад дороги не будет. Я не потерплю такого тона в своем доме.
— В своем доме? — она рассмеялась, и этот смех был страшнее её крика. — Да подавись ты своим домом! Своим идеальным порядком! Своими правилами! Я больше не хочу соответствовать твоим стандартам, потому что твои стандарты — это тюрьма!
Она развернулась и пошла прочь из кухни, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но дышать вдруг стало удивительно легко. Словно она сбросила с плеч бетонную плиту, которую тащила за собой годами, принимая её тяжесть за любовь.
— Ты далеко собралась? К маме побежишь жаловаться, что муж заставляет полы мыть?
Андрей стоял в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. На его лице играла та самая снисходительная улыбка, которая раньше заставляла Татьяну чувствовать себя виноватой школьницей. Но сейчас эта улыбка казалась ей гримасой клоуна. Татьяна молча бросала вещи в спортивную сумку. Не всё подряд, не в панике, а только самое необходимое: белье, джинсы, документы, ноутбук. Её движения были четкими, экономными, лишенными суеты.
— Я тебя спрашиваю, — голос Андрея стал жестче. — Ты устроила истерику, разбила посуду, а теперь играешь в обиженную? Это детский сад, Таня. Взрослые люди решают проблемы диалогом, а не бегством. Положи сумку. Сейчас же.
Татьяна застегнула молнию на сумке с резким, жужжащим звуком. Она выпрямилась и посмотрела на мужа. В её взгляде не было ни слез, ни мольбы, ни даже злости. Там была пустота. Абсолютная, выжженная пустота, какая бывает на месте пепелища, где уже нечему гореть.
— Я не бегу, Андрей. Я эвакуируюсь.
— Эвакуируешься? — он хохотнул, но смех вышел нервным. — Из собственной квартиры? Не смеши меня. Ты вернешься через два часа, когда поймешь, что твоя зарплата не покроет даже аренду приличной студии. Кому ты нужна, Таня? Тридцать лет, детей нет, карьеры нет, готовить не умеешь. Ты думаешь, там, за дверью, очередь из принцев?
— Ты так боишься остаться один, что пытаешься убедить меня в моей никчемности? — она прошла мимо него к шкафу, достала пальто. — Я долго думала, почему ты так цепляешься к мелочам. К пятнам, к супу, к деньгам. А сейчас, пока ты орал про борщ, я поняла. Ты ведь не меня дрессируешь. Ты себя успокаиваешь.
Андрей шагнул к ней, пытаясь перегородить путь. Его лицо пошло красными пятнами.
— Что ты несешь? Я пытался сделать из тебя человека! Я дал тебе уровень жизни, о котором ты и мечтать не могла!
— Ты дал мне клетку, — спокойно ответила она, надевая пальто и поправляя воротник перед зеркалом. — Золотую, стерильную клетку с режимом питания и прогулок. Ты не хочешь детей, Андрей. Ты сам — перепуганный мальчик, которому нужна мамочка. Только не та, которая любит и жалеет, а та, которая будет обслуживать, вытирать сопли и сдувать пылинки с твоего эго. Ты искал не жену. Ты искал прислугу с функцией секса и молчаливого восхищения.
— Да как ты смеешь… — начал он, сжимая кулаки.
— Смею, — перебила она, глядя ему прямо в переносицу. — И знаешь, что самое смешное? Ты останешься здесь, в своем идеальном порядке. Твои чашки будут стоять ручками в одну сторону. Никто не испортит твою драгоценную свинину. Никто не будет ныть про детей. Ты получишь то, что хотел — абсолютный контроль. И абсолютное одиночество.
Андрей замер. Слова били больнее пощечин. Он привык, что она оправдывается. Он привык быть правым. Но сейчас его логика, его «железные аргументы» рассыпались в прах, потому что она просто отказалась играть в его игру.
— Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, — прошипел он, понизив голос до угрожающего шепота, — назад дороги не будет. Я сменю замки завтра же. Я не прощу тебе этого предательства. Ты приползешь, Таня. Ты будешь умолять, но я даже не посмотрю в твою сторону.
Татьяна взяла сумку, перекинула ремень через плечо и усмехнулась. Впервые за вечер искренне и легко.
— Замки смени обязательно. Вдруг я сойду с ума и решу вернуться за остатками своей самооценки? Но не переживай, Андрей. Я найду того, кто будет есть мои пересоленные котлеты и нахваливать. Того, кто будет смеяться, когда я потеряю ключи. И да, я рожу ребенка. Но у него будет отец, а не надзиратель. А ты… ты можешь трахать свой идеальный порядок.
Она обошла его, как обходят столб на улице. Андрей дернулся, хотел схватить её за руку, остановить силой, заставить слушать, но что-то в её осанке, в её холодной решимости остановило его. Он понял, что если сейчас прикоснется к ней, то унизит себя еще больше.
В прихожей щелкнул замок. Дверь открылась, впуская шум подъезда, и закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась с глухим, окончательным звуком, отрезавшим кусок его жизни.
Андрей остался стоять в коридоре. Тишина мгновенно заполнила квартиру. Она была плотной, вязкой, давящей на уши. Он медленно прошел на кухню. В раковине лежали осколки тарелки и размазанное пюре. На плите стояла кастрюля с «неправильными» котлетами.
Он подошел к столу, сел на свое место. Всё было так, как он любил: чисто, геометрически правильно. Никаких лишних предметов. Никаких детских игрушек. Никакого шума.
— Истеричка, — громко сказал он в пустоту, пытаясь вернуть себе ощущение превосходства. — Дура.
Но стены не ответили. Эхо не отозвалось. Он посмотрел на остывшие котлеты. Внезапно желудок скрутило голодным спазмом, но от вида еды подступила тошнота. Он понял, что сегодня ужинать не будет. И завтра тоже вряд ли кто-то приготовит ему завтрак.
Андрей встал, взял тряпку и начал методично вытирать со столешницы невидимые крошки. Он тер всё сильнее и сильнее, пока костяшки пальцев не побелели. Порядок был восстановлен. Идеальный, мертвый порядок, в котором ему теперь предстояло жить. Он победил в этом споре, но почему-то эта победа на вкус была как пепел…
