— Мам, она берет отпариватель. Да, тот самый, вертикальный, который ты на прошлый Новый год дарила. Я ей говорю, что это подарок семье, а не ей лично, но она молчит. Мам, слышишь? Она уже шнур сматывает. Что делать? Блокировать выход?
Игорь стоял в дверном проеме спальни, прижимая к уху смартфон в массивном противоударном чехле. Его поза выражала не отчаяние брошенного мужа, а скорее суетливую панику кладовщика, у которого прямо из-под носа выносят подотчетное имущество. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребя край растянутой домашней футболки, и сверлил взглядом спину жены.
Ольга двигалась по комнате с пугающей методичностью. Никаких лишних движений, никакого заламывания рук или театральных пауз перед фотографиями на стене. Она действовала как профессиональный упаковщик: открыть ящик, оценить содержимое, изъять нужное, захлопнуть ящик. На кровати зияло черное жерло огромного чемодана на колесиках, который с каждой минутой разбухал, поглощая джемперы, джинсы и белье.
— Ольга, мама спрашивает, где гарантийный талон на мультиварку? — Игорь на секунду отнял телефон от уха, передавая запрос из центра управления. — Если ты забираешь технику, то документы должны остаться. Это, между прочим, собственность квартиры, мы за нее еще кредит не до конца закрыли. Точнее, мама не закрыла.
Ольга на секунду замерла, держа в руках стопку сложенных футболок. Она медленно повернула голову. В её взгляде не было ни ненависти, ни боли — только усталое, ледяное равнодушие, с каким смотрят на прилипшую к подошве жвачку.
— Мультиварку я оставляю тебе, Игорь. Вари в ней каши, если сумеешь включить без видеозвонка маме, — ответила она ровным голосом и бросила футболки в чемодан. — А отпариватель я покупала со своей премии. Чек лежит в коробке из-под обуви, в шкафу. Можешь пойти и проверить дату.
Игорь тут же затараторил в трубку: — Мам, она говорит, что это с премии. Да… Да, я помню. Я тоже так думаю.
Он снова повернулся к жене, на этот раз с выражением торжествующей справедливости на лице: — Мама напомнила, что твоя премия в том месяце пошла на оплату коммуналки и продукты, потому что мою зарплату мы отложили на ремонт дачи. Так что технически отпариватель куплен на общие средства, в которых доля маминых вложений составляет восемьдесят процентов. Положи на место.
Ольга лишь усмехнулась — коротко, сухо, уголком рта. Она подошла к туалетному столику и начала сгребать косметику в дорожный несессер. Звук сталкивающихся пластиковых баночек и стеклянных флаконов в тишине комнаты казался оглушительным.
— Ты мелочный, Игорь. Ты даже не представляешь, насколько ты жалок сейчас, — сказала она, не глядя на него. — Мы прожили три года, а ты делишь со мной утюги и кремы, советуясь с мамочкой. Ты хоть раз в жизни сам решение принял? Хоть одно? Купить хлеб, выбрать фильм, сменить носки?
— Не переводи тему! — взвизгнул Игорь, чувствуя, как уверенность дает трещину. Голос матери в трубке жужжал рассерженным шмелем, требуя действий. — Речь не обо мне, а о справедливости. Ты уходишь, разрушаешь ячейку общества, и при этом хочешь уйти в плюсе? Так не бывает. Мама говорит, что это воровство.
— Воровство — это красть мою молодость, — отрезала Ольга, захлопывая несессер. — Я забираю только то, что на мне надето, и то, чем я пользуюсь. Остальное — твои любимые сервизы, ковры, шторы, которые выбирала Галина Петровна, — всё это остается в вашем семейном музее. Живите с этим. Протирайте пыль. Согласовывайте график уборки.
Игорь растерянно моргнул. Он не ожидал, что она так легко откажется от «совместно нажитого». Это ломало сценарий, который, очевидно, диктовали ему в ухо.
— А зимние сапоги? — вдруг спросил он, опустив телефон чуть ниже, чтобы мать не слышала его инициативы. — Те, замшевые. Они пятнадцать тысяч стоили.
— Они на мне будут, когда я выйду отсюда, — Ольга подошла к шкафу, доставая пальто. — Или ты предлагаешь мне босиком по снегу идти?
— Ну, можно было бы компенсировать износ… — пробормотал он, но тут же спохватился, снова прижимая трубку к уху. — Мам, да, она собирается. Нет, золото не брала, оно в сейфе, я проверил первым делом. Да, цепочку тоже.
Ольга смотрела на него и чувствовала, как внутри, где раньше жило раздражение, теперь разливается звенящая пустота. Она вспомнила, как неделю назад стояла в магазине белья, держа в руках упаковку колготок, и писала Игорю сообщение с фото ценника, потому что он требовал согласовывать любые траты свыше пятисот рублей. А он переслал это фото матери. И они вдвоем обсуждали, не слишком ли много двести ден для такой погоды и не стоит ли поискать по акции в другом месте. Это воспоминание сейчас казалось сюрреалистичным бредом.
— Игорь, положи трубку, — тихо, но властно сказала она. — Мне нужно сказать тебе кое-что, и я хочу, чтобы ты услышал это своими ушами, а не в пересказе Галины Петровны.
Муж замялся. Он испуганно скосил глаза на телефон, потом на жену. Привычка подчиняться боролась с любопытством и страхом перед ледяным спокойствием Ольги.
— Мам, подожди секунду, я сейчас… Нет, я не вешаю трубку, просто звук убавлю, — он поспешно нажал кнопку на экране, но, конечно, не сбросил вызов, просто опустил руку с телефоном вниз.
— Говори, — буркнул он, стараясь выглядеть хозяином положения. — Только быстро. Мне еще надо проверить, не прихватила ли ты комплект полотенец из ванной.
Ольга застегнула молнию на чемодане. Резкий звук прозвучал как выстрел. Она выпрямилась, поправила волосы и посмотрела ему прямо в глаза — туда, где за линзами очков пряталась испуганная душа вечного мальчика.
— Я не просто ухожу, Игорь. Я ухожу не в пустоту. Меня внизу ждут. И это не такси.
Игорь застыл. Его рот слегка приоткрылся, делая лицо еще более глупым. Информация переваривалась медленно, застревая в шестеренках его сознания, настроенного только на учет материальных ценностей.
— В смысле… ждут? — переспросил он, и голос его предательски дрогнул. — Подруги твои, что ли? Эти разведенки?
— Нет, Игорь. Не подруги, — Ольга взялась за ручку чемодана. Колесики скрипнули по ламинату. — Мужчина. Настоящий. Который не спрашивает у мамы разрешения, чтобы купить мне цветы или колготки. И он очень не любит ждать.
Игорь застыл с приоткрытым ртом, напоминая выброшенную на берег рыбу. Слова о «настоящем мужчине» повисли в затхлом воздухе квартиры, смешиваясь с запахом его одеколона и пыли. Он медленно, словно во сне, поднес телефон обратно к уху. Голос матери оттуда уже не жужжал, а визжал, требуя немедленного доклада о ситуации, но Игорь впервые за разговор не мог подобрать слов. Его лицо пошло красными пятнами, а пальцы судорожно сжались на корпусе смартфона.
— Мам… — выдавил он, наконец, глядя на жену с какой-то брезгливой настороженностью. — Мам, она говорит, что у нее кто-то есть. Да. Прямо сейчас. Нет, я не знаю, кто он.
Ольга наблюдала за мужем с легкой усмешкой, опираясь рукой на выдвижную ручку чемодана. В этот момент она видела не мужчину, с которым делила постель три года, а сломанный механизм, который не знает, какую команду выполнить следующей.
— Спроси фамилию! — рявкнул динамик так громко, что Ольга услышала каждое слово. — И где работает! Может, это уголовник какой-то! Или альфонс! Квартира у него есть? Игорь, не молчи! Узнай про квартиру!
Игорь встрепенулся, получив четкие инструкции. В его глазах снова появился осмысленный блеск бюрократа, проводящего дознание. Он шагнул к жене, преграждая путь к двери, и выставил вперед свободную руку, словно останавливал нарушителя на проходной.
— Ты слышала вопрос? — его голос стал визгливым, срываясь на фальцет. — Кто он? Мне нужны данные. Фамилия, место работы, наличие жилплощади. Я должен знать, к кому уходит моя пока еще законная супруга. Это вопрос безопасности семьи. Имущественной безопасности.
Ольга рассмеялась. Это был сухой, колючий смех, от которого у Игоря дернулась щека.
— Данные? — переспросила она, глядя на мужа как на надоедливое насекомое. — Ты серьезно думаешь, что я буду заполнять тебе анкету? Игорь, ты жалок. Ты даже сейчас не можешь просто ударить кулаком по столу или послать меня к черту. Ты собираешь досье для мамочки.
— Не смей так говорить о матери! — взвизгнул он. — Она желает нам добра! Она хочет понять, на что ты меня променяла!
— На того, кто сам решает, какого цвета купить обои, Игорь, — жестко отчеканила Ольга. — На мужчину, который, когда мы идем в ресторан, не звонит маме, чтобы узнать, нет ли у него аллергии на креветки. На человека, который вчера просто взял и забронировал отель на выходные, не спрашивая, не нужно ли нам ехать копать картошку на дачу к Галине Петровне.
Игорь поморщился, словно от зубной боли. Эти аргументы казались ему абсурдными, не имеющими никакого веса по сравнению с логикой и порядком, которые царили в его жизни.
— Это называется безответственность, — парировал он, нервно поправляя очки. — Спонтанность — это признак незрелости. Мы с мамой планируем бюджет на год вперед. Мы создаем фундамент! А этот твой… хахаль… он просто пускает пыль в глаза. У него, небось, и машины-то нормальной нет. Кредитная, поди?
— У него внедорожник, Игорь. И он куплен за наличные, — Ольга видела, как эта информация ударила мужа больнее пощечины. Материальный аспект всегда был для него важнее чувств. — Но дело не в машине. Дело в том, что рядом с ним я чувствую себя женщиной, а не инвентарным номером в списке имущества твоей мамы. Знаешь, как это приятно — покупать белье, которое нравится мне и ему, а не то, которое «практично и долго носится» по мнению твоей матери?
В трубке что-то яростно заклокотало. Игорь прижал телефон к уху так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он слушал инструкции, кивал, и его лицо наливалось злой решимостью.
— Мама говорит, что ты неблагодарная дрянь, — передал он, глядя на Ольгу с торжеством. — Мы вложили в тебя ресурсы. Стоматолог в прошлом году — чьи деньги были? Мои! Курсы английского — кто оплачивал? Семейный бюджет! Ты — инвестиционный проект, который не окупился. Ты не имеешь права просто так уйти к другому, когда в тебя столько вложено. Ты должна компенсировать убытки!
Ольга покачала головой, чувствуя, как последняя капля жалости к этому человеку испаряется без следа.
— Я не акция на бирже, Игорь. И не подержанный автомобиль, — сказала она тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Я живой человек. А ты — просто придаток к своей матери. У тебя даже своего мнения нет, только ретранслятор в голове. Ты посмотри на себя. Тебе тридцать пять лет, а ты стоишь передо мной в растянутых трениках, потому что мама сказала, что «дома надо донашивать старое», и отчитываешь жену по громкой связи. Тот мужчина, который ждет меня внизу, сейчас, наверное, уже курит вторую сигарету, но он не поднимется сюда. Знаешь почему? Потому что он уважает меня и дает мне самой закончить это болото. Он знает, что я справлюсь. А ты бы уже пять раз позвонил маме с вопросом «что делать».
— Замолчи! — крикнул Игорь, делая шаг вперед. Его лицо исказилось. Упоминание другого мужчины, да еще в таком контексте, наконец-то пробило броню его инфантильности, задев больное самолюбие. — Ты специально меня унижаешь! Ты хочешь выставить меня дураком перед мамой!
— Тебя не надо выставлять, ты сам прекрасно справляешься, — Ольга взялась за ручку двери спальни. — Отойди. Я ухожу. Списки убытков пришли мне на почту, я, может быть, даже прочитаю их. Когда будет время.
— Ты никуда не пойдешь, пока не объяснишься с мамой! — Игорь перегородил проход, растопырив руки. Телефон в его правой руке продолжал работать в режиме прямой трансляции. — Она хочет поговорить с тобой! Она требует объяснений! Возьми трубку!
— Я сказала всё, что хотела, — Ольга попыталась обойти его, но он дернулся влево, преграждая путь своим телом. От него пахло потом и страхом потери контроля. — Игорь, не устраивай цирк. Дай мне пройти.
— Нет! — его глаза бегали, он искал поддержки у невидимой собеседницы. — Мам, скажи ей! Скажи, что она не имеет права! Она же жена! У нас штамп! У нас обязательства!
— У тебя обязательства только перед мамочкой, — бросила Ольга и с силой толкнула чемодан вперед, надеясь протаранить живую преграду. Колеса ударили Игоря по ногам. Он взвизгнул, но не от боли, а от возмущения, и схватил жену за локоть. Его пальцы впились в ткань пальто с неожиданной силой.
— Стоять! — прошипел он, брызгая слюной. — Ты никуда не пойдешь к этому… к этому кобелю! Я не позволю позорить меня перед соседями! Ты останешься здесь и будешь слушать, что тебе говорит мать!
Ситуация накалилась до предела. Воздух в тесной прихожей стал плотным от ненависти. Это был уже не просто бытовой спор о вещах — это было столкновение двух миров, один из которых стремительно рушился, пытаясь утянуть второй под обломки.
— Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда с тобой говорит мать! — взвизгнул Игорь, и его голос сорвался на петушиный крик. Он вцепился в ручку чемодана обеими руками, словно это был штурвал тонущего корабля. — Ты слышишь? Она требует уважения!
Телефон, зажатый в его ладони, продолжал изрыгаь проклятия. Из динамика неслось что-то про «проститутку», «приживалку» и «верни постельное белье». Этот механический, искаженный связью голос действовал на Игоря как электрический разряд на подопытную крысу, заставляя его дергаться и совершать хаотичные, агрессивные движения.
Ольга дернула чемодан на себя. Колесики прочертили черную полосу на светлом ламинате, но Игорь, упершись ногами в дверной косяк, не разжимал пальцев. Его лицо, обычно бледное и невыразительное, сейчас налилось дурной кровью, а на лбу вздулась синяя вена.
— Отпусти, — процедила Ольга сквозь зубы. — Ты ломаешь ручку. Это единственное, что ты сейчас можешь сломать?
— Ты никуда не выйдешь с этим баулом! — задыхаясь, прохрипел он. — Мама сказала проверить содержимое! Там могут быть наши вещи! Я не позволю обворовывать семью ради твоего хахаля!
Он попытался вырвать чемодан, но Ольга, закаленная годами таскания сумок с продуктами — потому что у Игоря «больная спина», и мама запрещала ему поднимать тяжести, — оказалась сильнее. Она резко крутанула корпус, сбивая мужа с равновесия. Игорь пошатнулся, его очки съехали на кончик носа, делая его похожим на безумного профессора.
— Держи её! Не выпускай! — завизжал телефон. — Вцепись в волосы, если надо! Покажи, кто в доме хозяин!
Эта команда стала спусковым крючком. Глаза Игоря остекленели. Он отпустил чемодан и, повинуясь голосу из трубки, бросился на жену. Это не было нападением мужчины — это была истерика обиженного подростка. Он схватил Ольгу за плечи, его потные ладони скользнули по ткани пальто. Он тряхнул её, пытаясь то ли удержать, то ли причинить боль, но вышло жалко и нелепо.
Ольга оттолкнула его, но стена за спиной не дала пространства для маневра. Игорь, почувствовав сопротивление, окончательно потерял человеческий облик. Его рука метнулась вперед — не кулак, а ладонь, растопыренная пятерня.
Хлесткий звук пощечины разорвал душный воздух прихожей.
Удар был не сильным, скорее обидным. Он пришелся по скуле, но унижение, вложенное в этот жест, жгло сильнее огня. Игорь тут же отскочил, прижав руку к груди, словно обжегся. Он смотрел на жену испуганно и одновременно с вызовом, ожидая слез, криков, мольбы о прощении или хотя бы испуга. Он ждал реакции жертвы.
Но Ольга не заплакала. Она даже не коснулась рукой места удара. Она медленно выпрямилась, и в её глазах зажегся холодный, мертвенный огонь, от которого Игорю стало по-настоящему страшно. В квартире стало тихо — даже голос матери в телефоне на секунду заткнулся, чувствуя изменение атмосферы.
Ольга сделала шаг к мужу. Игорь попятился, упираясь спиной в вешалку с одеждой. Куртки упали на него, окутывая запахом старой пыли, но он не смел пошевелиться.
— Ты закончил? — спросила она тихо. Голос её был тверже стали. — Или мама еще не дала команду ударить второй раз?
Игорь молчал, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном под растянутой футболкой.
— А теперь слушай меня внимательно, Игорь, — Ольга подошла к нему вплотную. Она была сейчас выше его, значительнее, опаснее. Каждое её слово вбивалось в него, как гвоздь в крышку гроба их брака.
— Ты звонишь маме, даже чтобы спросить, можно ли мне купить новые колготки! Я устала жить с маменькиным сынком! У меня появился мужчина, который сам принимает решения! Я ухожу к нему! И не смей больше на меня руку подымать, потому что больше я молчать не буду! — заявила жена мужу, чеканя каждый слог.
— Это ты сейчас так…
— Если ты сейчас хоть пальцем меня тронешь, или попытаешься остановить, я спущусь вниз и скажу ему, что ты меня ударил. Ты понимаешь, что будет? Он не станет звонить твоей маме. Он не станет разговаривать. Он просто поднимется сюда и превратит твою жизнь в ад. И никакая Галина Петровна тебя не спасет.
Игорь сглотнул. Кадык на его тонкой шее дернулся. Угроза была реальной. Он представил себе этого «другого» — большого, сильного, решительного, того, кем он сам никогда не был и не будет. Картинка разбитого лица и выбитых зубов моментально вытеснила из его головы мамины инструкции.
— Я… я просто хотел… — пролепетал он, опуская глаза. Рука с телефоном бессильно повисла вдоль тела.
— Ты просто хотел показать, какое ты ничтожество, — закончила за него Ольга. — У тебя получилось.
Она резко развернулась, подхватила ручку чемодана и дернула его на себя. На этот раз никто не мешал. Игорь вжался в вешалку, стараясь слиться с серыми куртками, стать невидимым. Из телефона снова донеслось недовольное бурчание: «Игорь, почему ты молчишь? Ты ударил её? Скажи, что это воспитательная мера!», но он даже не поднес трубку к уху.
Ольга открыла замок входной двери. Щелчок прозвучал как приговор. Она не обернулась на прощание. Ей было не на что смотреть. Позади неё оставалась не семья, не дом, а душная камера одиночного заключения, где два человека — мать и сын — пожирали друг друга, называя это любовью.
Она переступила порог, выкатывая чемодан на лестничную площадку. Свежий воздух из подъезда ударил в лицо, пахнущий сыростью и свободой. Дверь за ней не захлопнулась сразу — Игорь так и стоял, парализованный страхом и собственной беспомощностью, глядя в расширяющуюся щель, за которой исчезала его привычная, расписанная по маминым нотам жизнь.
Дверь закрылась без хлопка. Щелчок замка прозвучал сухо и коротко, словно звук переламываемой сухой ветки. Это был звук, отсекающий прошлое от настоящего. Игорь остался стоять в прихожей, глядя на белую эмаль двери, и чувствовал, как квартира вокруг него стремительно расширяется, превращаясь в холодный, гулкий бетонный склеп.
Телефон в его руке, который он всё это время сжимал как спасательный круг, внезапно ожил с новой силой. Голос матери, до этого бывший лишь фоновым шумом, теперь вонзался в уши раскаленной иглой.
— Игорь! Почему ты молчишь? — визжала трубка. — Ты что, выпустил её? Ты проверил карманы пальто? Я спрашиваю, ключи от дачи она вернула? Игорь, не смей молчать, когда я с тобой разговариваю!
Игорь медленно, словно глубоководный водолаз под огромным давлением, побрел в комнату. Ноги казались ватными, колени дрожали — не от горя, а от пережитого страха перед физической расправой, которой угрожала Ольга. Он подошел к окну и, отодвинув тяжелую гардину — ту самую, которую выбирала мама три месяца, — выглянул во двор.
Внизу, у подъезда, стоял огромный черный внедорожник. Его хищный силуэт на фоне грязного снега казался чем-то инородным, пришельцем из другого мира, где мужчины не носят растянутые майки и не отчитываются за чеки из супермаркета.
Игорь увидел, как Ольга вышла из подъезда. Она шла легко, расправив плечи, будто сбросила с себя бетонную плиту. Дверь водителя открылась, и оттуда вышел он. Тот самый. «Настоящий». Даже с пятого этажа Игорь разглядел, насколько тот был огромен. Широкие плечи, уверенная походка хозяина жизни. Мужчина не стал ждать, пока Ольга подкатит чемодан — он шагнул навстречу, легко, одной рукой подхватил тяжелый груз, словно тот был набит пухом, и забросил его в багажник.
Затем он подошел к Ольге. Не было никаких пошлых сцен, поцелуев взасос или демонстрации чувств. Он просто открыл перед ней дверь, придержал её за локоть — бережно, но властно — и что-то сказал. Ольга улыбнулась. Игорь никогда не видел, чтобы она так улыбалась ему. Это была улыбка женщины, которая чувствует себя в безопасности.
— Ты смотришь в окно? — проницательный голос матери вырвал его из оцепенения. — Ты видишь его? Кто это? На какой машине? Запиши номер! Игорь, немедленно запиши номер, мы пробьем его по базам! Вдруг это мошенник, который охотится за нашей долей в квартире!
Внедорожник плавно тронулся с места и, сверкнув красными габаритами, исчез в арке двора. Игорь остался один. Наедине со своим отражением в темном стекле и голосом, который управлял его жизнью последние тридцать пять лет.
— Уехали, — выдохнул он в трубку. И вдруг, неожиданно для самого себя, добавил: — У него машина стоит как две наши квартиры, мам. Ему не нужна наша доля.
В трубке повисла пауза. Короткая, зловещая тишина перед бурей.
— Ты… ты что, защищаешь их? — голос Галины Петровны дрогнул и опустился на октаву ниже, переходя в рычание. — Ты, жалкий неудачник! Ты позволил ей уйти! Ты позволил ей унизить нас! Я тебе говорила — не женись на этой голодранке! Я тебе говорила — составь опись имущества! А ты? Стоял и жевал сопли!
Игоря захлестнула волна жара. Он отошел от окна и сел на край разобранной кровати, где еще сохранилась вмятина от чемодана Ольги.
— Это ты виновата, — пробормотал он.
— Что?! — взвизгнула мать. — Что ты сказал? Повтори!
— Это ты виновата! — заорал Игорь, вскакивая на ноги. Впервые в жизни он кричал на телефон, брызгая слюной в экран. — Ты лезла в каждый наш день! Ты считала её прокладки! Ты заставила меня требовать отчет за колготки! Какая женщина это вытерпит? Я смотрел на этого мужика внизу… Он ей дверь открыл! А я… я даже сумку у неё отобрать не смог, потому что ты орала мне в ухо про фен!
— Замолчи! — рявкнула Галина Петровна так, что динамик захрипел. — Не смей перекладывать на меня свою импотенцию! Ты — ноль, Игорь! Ты без меня с голоду сдохнешь! Я тебя создала, я тебя выучила, я тебе квартиру эту выбила! А ты променял мать на юбку, которая тебя бросила! Ты не мужик, ты — ошибка!
— Да, я ошибка! — Игорь швырнул с тумбочки вазу с засохшими цветами. Она не разбилась, глухо ударившись о ковер, но этот жест был нужен ему самому. — Твоя ошибка! Ты сделала из меня инвалида! У Ольги теперь новая жизнь, мужик, джип… А у меня что? Твой голос в телефоне и список нестираного белья?!
— Ах ты дрянь… — прошипела мать, и в её голосе появилось что-то страшное, окончательное. — Раз так, то слушай меня. С этого момента — живи как хочешь. Денег я тебе не дам. Кредит за машину будешь платить сам. И на дачу не приезжай. Я перепишу завещание на фонд помощи бездомным котам, но тебе, неблагодарной скотине, не оставлю ни копейки! Живи в своем дерьме один!
— И живи! — крикнул Игорь, чувствуя, как слезы бессильной злобы душат горло. — И сдохну один, зато без твоих советов! Не звони мне больше! Никогда!
Он с размаху ударил пальцем по красной кнопке сброса. Экран погас. Квартира погрузилась в абсолютную тишину.
Игорь стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Он огляделся. Разбросанные вещи, пустые полки в шкафу, сдвинутый коврик. Он победил? Нет. Он проиграл всё. Ольги больше не было. Матери, по сути, тоже — он знал её характер, она не простит этого бунта никогда, она скорее сгниет заживо, чем позвонит первой.
Он подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел помятый, лысеющий мужчина с красным лицом и безумными глазами. «Маменькин сынок», который только что остался сиротой, но так и не стал взрослым.
Игорь сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Он хотел завыть, но не мог. Внутри было пусто, как в выпотрошенной рыбе. Он посмотрел на телефон, лежащий рядом на паркете. Черный экран молчал. Никто больше не скажет ему, что делать. Никто не скажет, что надеть и что поесть.
Свобода обрушилась на него не даром, а бетонной плитой. Он потянулся к телефону, палец дрогнул над списком контактов, но он отдернул руку. Нет. Не сейчас.
В темной квартире, где пахло чужими духами и старой пылью, Игорь сидел на полу и слушал, как гудит холодильник — единственный прибор в этом доме, который точно знал, зачем он здесь нужен и что ему делать. Жизнь закончилась. Началось существование…
