Женщина, поосторожней с рюкзаком — чей-то раздраженный голос прорезал утреннюю полудрему переполненной электрички.
— А вы сами не стойте в проходе, — огрызнулись в ответ.
— Граждане, подвиньтесь, совесть имейте! Еще люди заходят! — донеслось от дверей.
Алевтина только крепче прижала к груди старую сумку из кожзама и попыталась стать меньше, незаметнее, будто это могло спасти от толчков, локтей и чужого недовольства.
Утренняя электричка из поселка Солнечный в город всегда была проверкой на выносливость. Такое маленькое чистилище перед рабочим днем. Воздух стоял густой: машинное масло вперемешку с кофе из термосов, влажные куртки, резина, сырость.
— Девушка милая… — тихий дребезжащий голос возник где-то на уровне ее локтя. — Не поможешь сумку перехватить? Руки совсем не держат.
Алевтина опустила глаза. Перед ней стояла крошечная сухонькая бабушка в старом беретике. Из-под него выбивались седые кудряшки. В обеих руках она сжимала ручки клетчатых сумок, и те выглядели тяжелее самой хозяйки.
— Конечно. Давайте, — Алевтина тут же подхватила одну сумку. — Ого… да она каменная. Вы там что, кирпичи возите?
— Яблоки, деточка. Антоновка. Последняя зимняя, — бабушка улыбнулась, и лицо ее стало мягким, морщинки сложились доброй сеточкой. — Внучатам витамины.
Алевтина огляделась: у окна кто-то сидел, уткнувшись в телефон, рядом топтался мужчина в наушниках, вечно недовольный видом всего мира.
— Садитесь, пожалуйста, — сказала Алевтина решительно и плечом оттеснила мужчину, освобождая узкое место. — Вот, сюда.
— Да что ты, я постою. Мне недалеко, — отмахнулась бабушка.
— Садитесь, я вас очень прошу, — Алевтина даже взмолилась, сама не понимая, почему так настойчива. — А то затормозим, и вы не удержитесь.
Бабушка кряхтя опустилась на жесткое сиденье и подтянула сумки к ногам.
— Спасибо тебе, милая. Дай бог здоровья, — она подняла на Алевтину ясные голубые глаза. — А ты-то чего такая бледная? Случилось что? Или просто не выспалась?
Алевтина хотела сказать привычное: все нормально. Хотела улыбнуться. Но губы предательски дрогнули.
Электричка дернулась, набирая ход. За окном поплыли серые пейзажи поздней осени: голые деревья, унылые дачные заборы, грязный снег. Ритм колес обычно успокаивал, но сегодня стук отдавался прямо в виски.
Завтра суд. Завтра развод. Завтра точка.
— Все нормально, — выдавила Алевтина и отвернулась к окну.
— Ну да, ну да… — бабушка покачала головой, не сводя с нее взгляда. — А сама едва не плачешь. Душа-то плачет, я вижу.
Она помолчала и представилась:
— Меня Клавдия Петровна зовут. А тебя как?
— Аля… Алевтина, — ответила Алевтина. Слово застряло в горле.
— Алевтина — красивое имя, — Клавдия Петровна похлопала ладонью по краю сиденья. — Присядь хоть краешком. Вон, место появилось. В ногах правды нет.
Алевтина села. И вдруг стало так остро нужно обычного человеческого тепла, что внутри будто что-то надломилось. Последние месяцы одиночества, ледяное равнодушие мужа, насмешки его любовницы — все давило бетонной плитой.
— Супруг? — неожиданно спросила Клавдия Петровна, будто подсмотрела мысль.
Алевтина вздрогнула.
— Откуда вы…
— Опыт, деточка. Опыт. Семейная жизнь — она такая.
Алевтина горько усмехнулась.
— Разводимся. Он другую нашел. Молодую, перспективную. Говорит, я его вниз тяну. Что я серая мышь, а он орел, ему летать надо.
— Орел… — фыркнула бабушка. — Курица он мокрая, а не орел, раз жену бросает.
Алевтина сжала пальцы на ремешке сумки.
— И еще… дом. Дачу мы купили шесть лет назад в Солнечном. Дом старый, но крепкий. Я его люблю. Там каждый кустик знаю. А теперь он хочет делить. Говорит: совместно нажито. Продавай или плати половину. А откуда у меня такие деньги? Я уборщица в школе.
— Уборщица, — задумчиво повторила Клавдия Петровна. — Труд честный. А муж кем?
— Никита. Менеджер в автосалоне. У него связи. Адвокат дорогой. Завтра слушание. Он говорит, у него все схвачено. А я… я не знаю, куда мне идти. Эта дача — все, что у меня есть. Родителей давно нет. Своего жилья тоже.
По щеке у Алевтины покатилась слеза. Она поспешно стерла ее тыльной стороной ладони.
— Простите… я на вас все вывалила. Вам и так нелегко.
— Ой, не глупи, — строго оборвала ее Клавдия Петровна. — Сумки — груз для рук, а беда невысказанная — груз для сердца. Сердце беречь надо.
Электричка стала замедляться.
— Ой, моя станция скоро, — засуетилась бабушка.
— Давайте помогу, — Алевтина подхватила клетчатые сумки.
Они вышли в тамбур. Холодный воздух ударил в лицо, пахнуло мазутом и сыростью. Двери с шипением разъехались. Алевтина выставила сумки на перрон.
— Спасибо тебе, Алевтина, — Клавдия Петровна вдруг цепко ухватила ее за рукав пальто. Взгляд стал неожиданно серьезным, почти пронзительным. — Ты добрая душа. И послушай меня внимательно. Перед судом… загляни под ковер.
Алевтина моргнула.
— Под ковер?
— Да, — бабушка помедлила и добавила шепотом: — И ничего не бойся. Слышишь?
— А что там… под ковром-то?
Алевтина оглянулась на двери, которые уже собирались закрываться.
— Правда там, — коротко сказала Клавдия Петровна. — Она тебе поможет. Иди с богом.
Бабушка ловко подхватила свою ношу и тут же растворилась в утренней толпе. Словно и не было ее.
— Осторожно, двери закрываются! — объявил динамик.
Алевтина осталась в тамбуре одна, прислонилась лбом к холодному стеклу.
Странная… Под ковер… Но слова ничего не бойся почему-то зацепились и грели, как глоток горячего чая.
День в школе прошел будто в тумане. Алевтина машинально макала тряпку в ведро, водила шваброй по линолеуму, вытирала пыль с подоконников. А в голове крутились обрывки фраз, которые завтра придется говорить судье. Как сказать, что она вложила душу? Как объяснить, что дом — это не цифры? Все звучало жалко и неубедительно.
Вечером она ехала обратно в Солнечный. Вагон был полупустой, темный. За окном чернела ночь. Страх перед завтрашним днем накатывал волнами, подступала тошнота.
Дом встретил ее тишиной и холодом. Никита давно тут не жил — снял квартиру в центре для себя и своей Яны. Но его присутствие будто оставалось в брошенных в сарае инструментах и в запахе одеколона, въевшемся в обивку кресла.
Алевтина включила свет в прихожей, разулась.
— Ну что, — сказала она своему отражению в темном зеркале. — Готова стать бездомной?
Отражение молчало и смотрело огромными темными глазами.
На кухне она поставила чайник. И вдруг взгляд зацепился за дверь в проходную большую комнату, бывшую гостиную. Там лежал тот самый ковер — огромный шерстяной, с выцветшим восточным узором. Они с Никитой давно собирались его выбросить, да все руки не доходили.
— Под ковер загляни… — пробормотала Алевтина. — Бред какой-то.
Она налила чай, села за стол. Часы тикали. Время уходило. И вдруг страх стал настолько острым, что сидеть стало невозможно.
Алевтина резко поднялась, отставила кружку.
— Ладно. Хуже уже вряд ли будет.
В гостиной тусклая лампочка под потолком едва разгоняла тени. Алевтина подошла к краю ковра у стены, где стоял старый сервант.
— Ну и пылища тут, наверное… — она чихнула и с усилием потянула жесткий тяжелый край на себя.
В нос ударил запах слежавшейся пыли и сухого дерева. Под ковром были обычные рыжие доски пола, краска на них облупилась.
— Ну вот… и чего я ждала? Клад? — устало выдохнула Алевтина.
Она уже хотела опустить ковер обратно, но заметила странность. Одна доска у плинтуса отличалась: чуть светлее, краска лежала неровно, словно ее красили отдельно. И гвозди — шляпки торчали, не добиты до конца, да еще будто смазаны маслом.
Сердце подпрыгнуло куда-то в горло.
Алевтина метнулась на кухню, схватила нож — первое, что попалось под руку. Вернулась, опустилась на колени и поддела край доски.
Та подалась удивительно легко.
— Ого… а это что еще?
Под доской открылась темная ниша между лагами. Внутри лежал плотный пакет из толстого полиэтилена, перевязанный бечевкой, весь в серой пыли.
Дрожащими руками Алевтина вытащила его, села прямо на пол на завернутый край ковра и разрезала бечевку.
Внутри оказалась пачка бумаг. Сверху — тетрадные листы в клетку, исписанные нервным размашистым почерком. Под ними — официальные документы с печатями.
Алевтина взяла верхний лист.
— Договор купли-продажи… земельный участок, жилой дом… поселок Солнечный… улица Садовая, дом двенадцать, — читала она вслух, и голос срывался. — Продавец: Замулина Людмила Семеновна. Покупатель: Воронов Аркадий Игоревич. Дата…
Она нахмурилась.
— Стоп. Мы же покупали дом шесть лет назад у мужчины… у Петра Ивановича. Так говорил Никита. А кто такой Аркадий? И какая Замулина?
Алевтина отложила договор и взяла тетрадные листы. Это были черновики писем, которые так и не отправили.
Пятнадцатое октября.
Сил моих больше нет. Дениска совсем от рук отбился. Приходил этот Аркадий снова. Говорит, долг Дениса растет каждый день. Людмила Семеновна, вы же мать. Вы же хотите, чтобы мальчик жил спокойно.
По спине пробежал холодок.
Следующая страница.
Двадцатое октября.
Подписала. Продала за копейки. Аркадий обещал, что от Дениса отстанут. Сказал, деньги сразу на счет кредиторов переведет. Мне на руки дал крохи — только на билеты на первое время в деревне у тети. Сказал, вещи собрать за два дня. Я попросила оставить кое-что из мебели и коробок на чердаке — потом заберу. Он усмехнулся, вроде разрешил. Но чувствую, я сюда уже не вернусь. Аркадий не тот, за кого себя выдает. Видела, как он с кем-то говорил у калитки: молодой парень, наглый, на серебристой машине. Они смеялись, показывали на дом. Мне показалось, я слышала имя Никита. Может, послышалось.
Алевтина замерла.
Никита. Серебристая машина. Шесть лет назад у Никиты был серебристый универсал. Тогда они еще не были женаты — только встречались. И Никита уверял, что дом нашли по объявлению в газете.
Алевтина жадно вчиталась в последние строки, написанные в спешке.
Боюсь, мы все влипли. Денис сказал, что слышал разговор Аркадия по телефону. Они хотят сразу перепродать дом через подставных, чтобы следы замести. Какая-то афера с землей. Если со мной что случится — пусть знают: правда под ковром. Документы на землю настоящие, старые — их я не отдала. И копия расписки Аркадия, где он признает, что часть денег забрал в счет несуществующего долга. Если это найдут, сделку можно оспорить.
В пакете и правда лежали пожелтевшие свидетельства на землю на имя Замулиной. И странная расписка от руки.
Алевтина сидела на полу, не понимая, что думать.
Выходит, дом у этой женщины отобрали обманом. А Никита… он был в этом? Или просто знал Аркадия? Или хуже — организовал?
Утро перед судом было серым, дождливым. Алевтина аккуратно сложила бумаги в файл и спрятала в сумку. Ночь она почти не спала, вздрагивала от каждого шороха.
Суд встретил ее гулким эхом шагов и равнодушными лицами приставов.
Никита уже был там. Стоял у окна в коридоре, в дорогом костюме, вальяжно смеялся и что-то обсуждал с адвокатом. Адвоката звали Максим. Юрист был похож на хорька: узкое лицо, бегающие глазки, волосы зализаны гелем.
Никита обернулся. Улыбка соскользнула, как маска, и сменилось все брезгливой гримасой.
— Пришла, — процедил он.
— Привет, — тихо сказала Алевтина.
— А чего ты должна бояться? — зло усмехнулся Никита.
Максим тут же вмешался, сладко улыбаясь:
— Алевтина Викторовна, мы же взрослые люди. У Никиты Сергеевича железобетонная позиция. Вы, простите, в этот дом ни копейки не вложили. Ваш доход не позволяет. Мы еще посмотрим, кто и что вложил.
— Это мы посмотрим, — перебила Алевтина, чувствуя, как сумка с документами приятно оттягивает плечо.
В зале было душно. Судья, усталая женщина с высокой прической, монотонно перебирала бумаги.
— Истец: Смолин Никита Сергеевич требует раздела имущества. Ответчик: Смолина Алевтина Викторовна возражает…
Максим поднялся, театрально расправил пиджак:
— Мой клиент приобрел недвижимость на личные накопления. Его жена в тот период не работала и вкладов не делала. Более того, она не в состоянии содержать дом. Мы предлагаем компенсацию в размере десяти процентов от стоимости. Согласитесь, это весьма щедро.
— Десяти?! — у Алевтины перехватило дыхание. — Никита, ты обещал половину.
Никита даже не повернул головы:
— Обещать — не значит жениться. Скажи спасибо, что вообще что-то даю.
Судья постучала ручкой по столу:
— Тишина. Ответчик, у вас есть документы, подтверждающие вклад в покупку или ремонт? Чеки, договоры?
Алевтина встала. Колени дрожали, но она удержалась.
— Ваша честь, у меня есть документы, которые могут пролить свет на историю этого дома. На то, как он был приобретен.
Максим нахмурился:
— Какие еще документы? Мы предоставили договор купли-продажи.
Судья взглянула на часы:
— Время ограничено. Следующее заседание через десять минут. Если у ответчика новые обстоятельства — подавайте ходатайство о приобщении. Даю время на сбор доказательств и ознакомление. Перерыв на неделю.
В коридоре Никита резко схватил Алевтину за локоть.
— Что ты там вякнула про документы? Какие бумажки?
— Отпусти, больно, — Алевтина вырвала руку. — Я нашла то, что было спрятано под полом. Про Людмилу Замулину и Аркадия Воронова. Тебе эти имена знакомы?
Лицо Никиты на миг дернулось — то ли страх, то ли ярость. Но он тут же собрался.
— Бредишь. Слышь, Людмила… отдавай дачу по-хорошему. Иначе хуже будет. У меня на тебя рычаги есть.
— Это угроза?
— Предупреждение. Думай.
Никита развернулся и ушел, громко отбивая каблуками. Максим засеменил следом, на ходу что-то быстро печатая в телефоне.
Алевтина до школы добралась только к обеду. Разбитая, пустая.
— Смолина, где ты ходишь? — встретила ее у входа Зоя Петровна, завхоз. — В кабинете химии полы грязные, опыты были. Срочно убрать.
Алевтина схватила ведро и швабру, почти побежала.
В кабинете пахло серой и чем-то кислым. Она мыла пол, механически двигая руками, а перед глазами стояло перекошенное лицо Никиты.
Дверь резко распахнулась. На пороге появилась Ирина Олеговна, молодая звезда школы, учитель химии. Безупречная, строгая, нетерпимая к беспорядку.
— Алевтина Викторовна, вы что делаете?
Алевтина дернулась от неожиданности. Рукоять швабры зацепила стойку с пробирками на демонстрационном столе. Штатив опасно качнулся.
— Осторожно! — вскрикнула Ирина Олеговна и бросилась вперед. Едва успела перехватить штатив. — Вы с ума сошли? Тут реактивов на тысячи! Какая же вы неуклюжая. Как вас вообще держат? У вас руки откуда растут?
— Простите… случайно, — Алевтина почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Случайно! Идите отсюда. Я сама домою. И еще докладную директору напишу. Это недопустимо.
Алевтина выскочила в коридор, бросила швабру и побежала в туалет. В кабинке, запершись, наконец дала волю слезам. Все рушилось. Все было против нее.
— Алевтина, ты здесь? — раздался мягкий спокойный голос.
Это была Валентина Сергеевна, опытнейший учитель литературы. Добрая, мудрая женщина с седым пучком на затылке. Алевтина училась у нее когда-то.
— Аль, выходи. Я же слышу, как ты плачешь.
Алевтина открыла дверь, размазывая тушь по щекам.
— Меня уволят…
— Никто тебя из-за Ирины Олеговны не уволит, — твердо сказала Валентина Сергеевна. — Она вспыльчивая. Пойдем ко мне. Чаю выпьешь. У меня мелисса есть — успокаивает.
В маленькой комнатке при кабинете литературы было уютно. Валентина Сергеевна налила чай в чашку с отбитым краем.
— Ну рассказывай. Не из-за швабры же ты так убиваешься. Что случилось?
Согретая теплом, Алевтина рассказала все: про развод, про бабушку в электричке, про совет, про находку под ковром.
Валентина Сергеевна слушала внимательно, не перебивала. Лишь изредка кивала. Но когда прозвучала фамилия прежней хозяйки, она замерла с чашкой в руке.
— Замулина… Людмила Семеновна? — медленно произнесла она. — Ты уверена?
— Да. В документах так.
— Фамилия знакомая… — учительница задумалась. — Лет десять назад, а то и двенадцать. Учился у нас мальчик… Денис Замулин. Тихий, на последней парте сидел, все время рисовал. Но проблемный. Компания нехорошая. Мать его часто вызывали.
— В дневнике она писала про сына Дениса! — Алевтина подалась вперед.
— Помню. Она работала контролером, кажется в депо. Простая женщина. Сына любила. Жили они в районе железной дороги, частный сектор. Потом Денис исчез после выпускного. Документы забрали. Говорили: срочно переехали.
Валентина Сергеевна поставила чашку и посмотрела на Алевтину поверх очков:
— Это не совпадение. Если твой Никита знал этого Аркадия, то пахнет мошенничеством.
— Но как это доказать? Столько лет прошло.
— Архивы помнят все, — спокойно сказала Валентина Сергеевна. — Я попробую навести справки. У меня бывшая ученица в паспортном отделе. Другая в архиве администрации. Узнаем, куда выписали Замуленных и живы ли они. А ты береги бумаги. Это твоя страховка.
Вечером Алевтина сидела на крыльце дачи, кутаясь в плед. Дождь закончился. Пахло мокрой землей и опавшими листьями. Тревожно, но уже не так безнадежно, как утром.
Скрипнула калитка. По дорожке, перешагивая лужи, шла соседка Галина — лет пятидесяти, шумная, боевая, знающая все про всех. В руках она несла трехлитровую банку.
— Аль, ты дома? Я смотрю, свет горит. Дай, думаю, зайду. Огурчиков принесла. Хрустящие. С чесночком, сама солила.
— Спасибо, — Алевтина слабо улыбнулась. — Проходите, я чайник поставлю.
— Да какой чай, так посидим. Воздухом подышим, — Галина плюхнулась на ступеньку рядом, поставила банку. — Ну что, как суд сегодня?
— Перенесли. Никита хочет половину… хотя уже и не половину. Теперь десять процентов предлагает.
— Вот гад! — Галина всплеснула руками. — Сам небось на иномарке катается, а у жены последний угол отнимает. Я его, знаешь, сразу невзлюбила, еще когда вы только въехали. Глазищи холодные.
Алевтина набрала воздуха.
— Теть Галь… а вы помните, кто здесь до нас жил? Замулины?
Галина даже поперхнулась.
— Замулины? Людочка? Конечно помню. Бедняжка. А что?
Алевтина коротко пересказала про дневник и Аркадия.
— Аркадий… риелтор? — Галина поморщилась. — Он самый. В пиджачке, весь такой холеный. Глазки бегают, как тараканы. Сладкий, прилипчивый. Я Людмиле говорила: не верь. Жулик он. Но ей деваться некуда было. Сын на деньги попал. Продала она дачу за гроши.
— А потом?
— Потом они за одну ночь съехали. Как в воду канули. Слышала, в деревню под Рязань к тетке уехали. Аркадий тут хозяином ходил — забор подкрашивал, ремонт показывал, чтобы вид приличный был.
Галина наклонилась ближе, понизила голос:
— Только странное было. Твой Никита появился тут буквально через неделю после того, как Людмила уехала.
— Мы же купили дом через два месяца…
— Купили, да. Но приезжал он раньше. Я в огороде копалась, смотрю: серебристая машина стоит. И Никита твой с Аркадием по участку ходят. Курят, смеются. Аркадий ему ключи давал. Они друг друга по плечу хлопали, будто сто лет знакомы. Не как покупатель с риелтором. Скорее как… подельники.
У Алевтины перехватило дыхание. Пазл начинал собираться.
— Вы уверены, что они были знакомы?
— Уверена. Я глазастая. Они еще обнимались на прощание. Так не прощаются, когда просто сделка.
Алевтина сжала руки, костяшки побелели.
— Теть Галь… если в суде нужно будет… вы сможете это подтвердить?
Галина секунду подумала и кивнула решительно:
— Подтвержу. За правду не грех постоять. Людмилочку жалко. И тебя тоже. Ладно, пойду. Огурчики ешь, вкуснятина.
Соседка растворилась в темноте сада. Алевтина осталась одна и смотрела на темные окна дома, который, как оказалось, хранил чужую боль и тайну.
Она вошла внутрь и снова взглянула на старый ковер. Теперь он был не просто вещью, а сторожем, который вовремя подсказал, куда смотреть.
— Спасибо, Клавдия Петровна, — прошептала Алевтина в пустоту и пошла спать.
Ночь прошла относительно спокойно. Утром ветер начал разгонять тучи, будто обещая, что скоро выглянет солнце. Платформа Солнечного тонула в влажном тумане.
Алевтина стояла на перроне, кутаясь в пальто, и снова и снова прокручивала мысль: в найденных бумагах продавцом значилась Людмила Замулина, покупателем — Аркадий Воронов. А в их документах, оформленных шесть лет назад, продавцом был уже Воронов. Значит, что-то происходило между.
Электричка с шумом подползла к платформе. Двери разъехались, выпустили клуб пара. Алевтина шагнула в тамбур — и тут чья-то теплая рука в вязаной варежке коснулась ее локтя.
— Не хмурься, деточка. Морщины раньше времени появятся.
Алевтина замерла. На боковом сиденье сидела Клавдия Петровна, придерживая свои неизменные клетчатые сумки. Смотрела на Алевтину так, будто ждала.
— Клавдия Петровна… — выдохнула Алевтина и опустилась рядом. — Вы как будто знали, что я вас встречу.
— А где ж тебе еще быть, — усмехнулась бабушка. — Поселок маленький. Все дорожки на одну платформу ведут. Ну рассказывай. Нашла?
Алевтина оглянулась. Вагон был полупустой, никто на них не смотрел.
— Нашла, — прошептала она. — Дневник и документы. Но… откуда вы знали?
Клавдия Петровна тяжело вздохнула, поправила выбившийся локон. Лицо стало серьезным, даже печальным.
— Потому что я не просто попутчица, Аля. Людмила Замулина — племянница моя. Родная. Дочь моей покойной сестры. Я ее, считай, и нянчила.
— Племянница… — Алевтина ошарашенно смотрела на нее. — Так вы все это время знали, где спрятано?
— Знала, что где-то там, — кивнула бабушка. — Люда перед отъездом ко мне забежала. Тряслась, глаза безумные. Говорит: тетя Клав, я копии сделала и расписку Аркадия в доме спрятала. Под полом в гостиной, где доска гуляет. Если с нами что случится — пусть хоть кто-то знает.
— А почему не отдала сразу?
— Боялась. Аркадий ее запугал. Сказал, сына Дениса в тюрьме сгноит, если она против пойдет. Вот и сбежала, спасая его.
— И вы молчали шесть лет…
— А кому говорить? — горько усмехнулась бабушка. — Я ездила, смотрела на дом из-за забора. Видела, люди новые живут. Вроде приличные. А тут смотрю: у тебя беда. Думаю, может судьба. Может время пришло тайники открывать.
Алевтина сжала бабушкину руку.
— Мне нужно их найти. Людмилу или Дениса. Без их слов в суде Никита скажет, что я бумаги подделала.
— Найти… — бабушка покачала головой. — Где они сейчас — кто знает. Первое время в городе жили в общежитии троллейбусного депо. Сходи туда. Может, кто из старых вахтеров помнит. Общежитие на Заводской улице.
Общежитие встретило запахом жареной картошки и каким-то странным домашним уютом. Длинный коридор, облупленная синяя краска, по стенам коляски и велосипеды. В конце — стеклянная будка вахтера. Там сидела худенькая женщина и смотрела куда-то мимо.
Алевтина постучала.
— Простите…
Женщина повернула голову.
— Чего надо? Кому?
— Я ищу информацию о жильцах. Жили тут лет шесть-семь назад. Замулина Людмила и сын Денис.
— Замулины… — женщина прищурилась, оглядела пальто Алевтины оценивающе. — А ты кто им?
Алевтина соврала, не моргнув:
— Дальняя родственница. Там наследство небольшое открылось. Ищу их.
— Наследство… — хмыкнула вахтерша. — Я Тамара. Люду помню. Тихая, забитая. А сынок ее — тот еще фрукт.
Тамара вышла из будки, поправила халат.
— Поговорить хочешь — с тебя шоколадка.
— Куплю, — поспешно кивнула Алевтина. — Только расскажите, пожалуйста.
— Да чего рассказывать, — Тамара прислонилась к косяку. — Жили в двенадцатой. Люда на двух работах пахала. Денис тогда как раз из тюрьмы вышел.
— Из тюрьмы?..
— Недолго сидел, за кражу какую-то. Вернулся злой, как волчонок. Устроился на мойку возле станции. Деньги вроде появились. А потом — бац, и нет их. Ночью собрались и уехали. И все. Ищи ветра в поле.
— Он ничего не говорил?
— В тот вечер Денис был сам не свой. Глаза пустые. Даже не попрощался.
Алевтина записала, что смогла, и вышла на улицу. Стало еще страшнее: значит, в истории был не только Аркадий. Кто-то давил сильнее.
На следующий день едва Алевтина вошла в дом после работы, зазвонил телефон. На экране высветилось: Никита.
— Алло.
— Привет, дорогая, — голос мужа сочился ядом. — Ты дома? Отлично. Жди гостей.
— Каких гостей?
— Оценщика. Суд удовлетворил ходатайство о срочной оценке имущества. Максим убедил судью, что ты в силу своей нестабильности можешь повредить недвижимости. Так что встречай Элеонору Борисовну. И не вздумай ей мешать.
Через полчаса у ворот притормозила серая малолитражка. Вышла женщина неопределенного возраста в строгом сером пальто и с папкой.
— Смолина Алевтина Викторовна? — спросила она, даже не поздоровавшись. — Я Элеонора Борисовна, независимый оценщик. Вот решение суда. Осмотр дома и участка. Прошу обеспечить доступ.
— Проходите, — Алевтина отступила. — Только, пожалуйста, не в обуви.
— У меня бахилы, — сухо отрезала Элеонора Борисовна и натянула синие чехлы прямо на сапоги.
Она двигалась по дому как робот: фотографировала углы, трещины, старую печь, которую Алевтина любила топить зимой.
— Фундамент требует укрепления… кровля износ сорок процентов… коммуникации старые, — бормотала она, делая пометки.
— Дом крепкий, — не выдержала Алевтина. — Мы следили за ним.
— Это решит экспертиза, — оценщик даже не взглянула. — Откройте подвал и чердак.
Пока Элеонора Борисовна лазила по чердаку, у ворот снова заурчал мотор — мощно, агрессивно. Алевтина выглянула в окно и увидела белый внедорожник. Из машины вышла Яна.
Она выглядела как модель, случайно заблудившаяся в дачном поселке: высокие каблуки, идеальная укладка, брендовая сумка, яркая помада. Яна толкнула калитку и вошла, как в собственное владение.
Алевтина вышла на крыльцо.
— Тебе здесь не рады.
— Яна, это все еще мой дом, — сказала Алевтина тихо, но твердо.
— Ой, да брось, — Яна скривила губы. — Твой дом — коробка на вокзале. А это актив Никиты.
Она подошла ближе. Сладкие удушливые духи ударили в нос.
— Чего ты добиваешься? — прошипела Яна. — Думаешь, суд тебя пожалеет? Никита раздавит тебя. Он в этот дом деньги вложил. А ты только тряпкой махала.
— Душу он туда не вкладывал, — горько усмехнулась Алевтина. — У него ее нет. И ты это поймешь, когда станешь ему не нужна.
Глаза Яны сверкнули злостью.
— Закрой рот. Слушай внимательно. Подписывай мировое. Забирай то, что предлагают, и исчезни. Иначе мы найдем, за что зацепиться. У нас связи. Максим уже накопал на тебя кое-что.
— Что он мог накопать? Я закон не нарушаю.
— Это мы еще посмотрим. Например, ты можешь воровать в школе. Или детей обижать. Свидетели найдутся, уж поверь. А Элеонора Борисовна, — Яна кивнула в сторону дома, — напишет такой отчет, что эта халупа будет стоить меньше гаража. И ты еще должна останешься за издержки.
В этот момент на крыльцо вышла Элеонора Борисовна, отряхнула пыль с рукава.
— Осмотр дома завершен. Остались хозяйственные постройки.
Яна мгновенно сменила тон, растянулась в улыбке:
— Ой, здравствуйте. Вы уже все? Ну как там наш домик?
Элеонора Борисовна посмотрела на нее холодно, поверх очков:
— Детали оценки обсуждаю только с собственниками или их законными представителями. Вы кто?
— Я представитель Никиты Сергеевича, — Яна попыталась говорить увереннее. — Неофициальный.
— Тогда подождите в машине, — отрезала оценщик. — А вы, Алевтина Викторовна, покажите летнюю кухню.
Когда они отошли к сараю, Элеонора Борисовна остановилась и внимательно посмотрела на Алевтину.
— Скажите… когда вы покупали дом, прежние хозяева вам ничего не передавали, кроме ключей?
Алевтина насторожилась.
— Что вы имеете в виду?
— Старые документы. Планы, межевание, чертежи коммуникаций. В кадастре есть нестыковки по границам участка.
Алевтина вспомнила наказ Клавдии Петровны.
— Нет. Ничего. Мы покупали через риелтора. Он дал стандартный пакет.
— Через риелтора… — Элеонора Борисовна задумчиво постучала ручкой по планшету. — Странно. Фундамент летней кухни старый, добротный. Так сейчас не делают.
Она развернулась и пошла к воротам.
Яна, увидев, что оценщик уходит, бросила на Алевтину победный взгляд, села в машину.
— Подумай. Время тикает! — крикнула она и рванула, обдав грязью из-под колес.
Вечером зазвонил телефон. Номер был незнаком.
— Алло.
— Алевтина Викторовна? Это Элеонора Борисовна. Я звоню неофициально.
Пауза повисла тяжелая.
— Я видела вашего мужа и его спутницу. И хочу сказать: я двадцать лет в оценке. Я умею отличать продажу от того, когда недвижимость отжимают.
— Вы к чему?
— Я запросила старые сведения для сверки. И там странность. Шесть лет назад, перед вашей покупкой, дом дважды сменил владельца за один месяц. Сначала Замулина продала Воронову. Через три дня Воронов продал какому-то обществу Вектор. Оно тут же ликвидировалось. А потом Вектор продал вашему мужу.
Алевтина похолодела.
— Но в моем договоре продавец — Аркадий Воронов.
— Вот именно, — голос Элеоноры Борисовны стал тише. — Значит, ваш договор может быть фиктивным. Или цепочку специально запутали. Будьте осторожны. До свидания.
На следующий день Алевтина влетела к Валентине Сергеевне в кабинет литературы, как на пожар.
— Мне оценщик позвонила… сказала про Вектор… про цепочку…
Валентина Сергеевна сняла очки, потерла переносицу.
— Тише, Аль. Присядь. У меня тоже новости. И они подтверждают твои опасения.
Она достала папку.
— Знакомая из архива нашла личное дело Дениса. Отец погиб в аварии, когда мальчику было пять. Мать тянула одна, работала контролером в депо номер три. Но главное другое.
Она протянула пожелтевший листок.
— Это характеристика от инспектора по делам несовершеннолетних. Анна Васильевна Круглова. Она вела Дениса, когда он впервые попался на краже.
— И что?
— Я вспомнила эту Анну Васильевну. Сейчас она работает в соцслужбе района. Руководит отделом помощи трудным семьям. Женщина строгая, но справедливая. Я позвонила ей. Она согласилась встретиться.
Здание соцзащиты было серым и неприветливым. Анна Васильевна оказалась энергичной дамой с короткой стрижкой и цепким взглядом. Она пригласила Алевтину в кабинет, налила чай из электрического чайника.
— Значит, вы живете в доме Замуленных? — спросила она, внимательно разглядывая Алевтину. — И у вас проблемы с мужем, который теперь делит дом.
— Да. Я нашла дневник Людмилы. Там про Аркадия и про долг Дениса.
Анна Васильевна вздохнула тяжело.
— Денис был умный, но слабый. Попал под влияние.
— Под чье?
— После колонии он пытался начать заново. Но прошлое не отпускало. Тогда ко мне приходил следователь Сергей Волков. Молодой, принципиальный. Он копал группу, которая на железной дороге воровала грузы и запчасти.
— При чем тут Денис?
— Волков считал, что Дениса использовали как наводчика или мелкого курьера. Кража была способом привязать его, чтобы молчал. Когда Денис вышел, они снова его прижали. Хотели вернуть в дело. Поэтому и заставили Людмилу продать дом. Долг, о котором вы говорите, — инструмент. Аркадий… это решала. Он отмывал деньги через недвижимость.
— А где сейчас Волков?
— Уволился сразу после того, как Замулины исчезли. Переживал, что не уберег. Говорил: ниточка оборвалась.
Алевтина почувствовала, как в голове складывается страшная картина.
— Анна Васильевна… мой муж работал тогда в автосалоне. И вдруг у него появились деньги на дом и машину. Соседка видела его с Аркадием.
Лицо Анны Васильевны потемнело.
— Если ваш муж связан с Аркадием, то деньги могли быть долей от тех хищений. Вы влезаете в опасную историю. Это не просто развод.
— Я понимаю. Но они хотят отобрать у меня все. Он угрожает.
— Тогда берегите документы. Как зеницу ока. А я попробую найти контакты Волкова. Возможно, он захочет закончить начатое.
Вечерняя электричка была забита битком. Уставшие люди возвращались с работы, злые, сонные. Алевтина стояла в тамбуре, прижатая к стеклу. Голова гудела. Столько имен, фактов, угроз.
Вдруг по вагону прокатился грубый бас:
— Эй, красавица, место уступи!
Алевтина повернула голову. В середине вагона здоровенный детина с красным лицом навис над девушкой с рюкзаком.
— Я не могу… у меня нога болит, — лепетала девушка, вжимаясь в сиденье.
— Болииит… молодая еще! Постой. Тут бабкам сесть негде! — он кивнул на женщину рядом, которая испуганно молчала.
Алевтина сама от себя не ожидала. Но злость и напряжение последних дней будто нашли выход.
— Мужчина, оставьте девушку в покое, — громко сказала она.
Верзила развернулся.
— Это кто там рот открыл? Мышь серая? Тебе тоже место надо?
Он шагнул к ней.
— Закройся и отвернись, пока цела.
Алевтина не отвела взгляд.
— Не тыкайте мне.
— О, вон ты как… — усмехнулся он, поднимая руку.
— Оставь ее, — прозвучал негромкий голос из глубины тамбура. Но так спокойно и твердо, что в вагоне мгновенно стало тихо.
Из прохода вышел мужчина: высокий, широкоплечий, в простой синей куртке с оранжевыми вставками. Лицо открытое, обычное. Но глаза стального цвета смотрели жестко.
Верзила замер.
— Ты кто такой? Герой?
— Я сказал, оставь ее, — повторил мужчина и сделал шаг вперед.
Он не принимал стойку, не кричал. Просто стоял. Но от него шла такая уверенная сила, что детина будто сдулся.
— Да я че… я ж воспитание… — пробубнил он.
— Воспитатель нашелся, — спокойно бросил мужчина.
Верзила отступил, буркнул что-то себе под нос и ретировался в другой конец вагона.
Незнакомец повернулся к Алевтине. Взгляд сразу потеплел.
— Не испугались?
— Немножко, — честно призналась Алевтина, чувствуя, как дрожат колени. — Спасибо вам.
— Не за что. Терпеть не могу хамов. Михаил, — представился он. — А вы?
— Алевтина. Аля.
Электричка начала притормаживать.
— Вам выходить?
— Это Солнечный. Я здесь живу.
— Я тоже. Давайте провожу. Мало ли, тот воспитатель решит выйти следом. Темно уже.
Они шли по платформе, потом свернули на улицу поселка. Фонари горели через один. Под ногами хрустел ледок. Рядом с Михаилом было неожиданно спокойно. Он шагал размеренно, подстраивался под ее темп.
Алевтина кивнула на куртку.
— Вы на железной дороге?
— Путеец. Бригадир участка. Всю жизнь на рельсах. Отец работал, дед работал. Династия, — он улыбнулся, и улыбка оказалась доброй, почти мальчишеской.
— Тяжело, наверное.
— Привык. Железная дорога — она как живая. Все слышит, все помнит. Если знать, как слушать.
Алевтина остановилась.
— Все помнит… Михаил, а вы давно тут работаете?
— Лет шесть-семь назад точно был. Тогда помощником мастера.
Алевтина решилась:
— Вы случайно не слышали про кражи на станции? Про банду, которая вагоны вскрывала?
Михаил внимательно посмотрел на нее.
— Слышал. Громкое дело было. А зачем спрашиваете?
Алевтина коротко рассказала: про дом, про Замуленных, про Аркадия, про Никиту.
Михаил нахмурился.
— Аркадий… Воронов? Скользкий тип. Крутился возле начальника станции и охраны.
— Вы его знали?
— Видел пару раз. Если ваш муж с ними связан — люди опасные. Тогда ушли от ответа. Доказательств не хватило.
Он немного помолчал.
— Давайте так. Я поспрашиваю. У нас старики многое помнят. Если кто что видел — скажут.
— Спасибо… — у Алевтины задрожали пальцы. — Я совсем одна. И мне никто не верит.
— Теперь не одна, — просто сказал Михаил. — Мы путейцы своих в беде не бросаем. А вы, кстати, боец. За девушку вступились — уважаю.
Они дошли до калитки.
— Вот мой номер, — Михаил продиктовал цифры. — Звоните в любое время. Если муж приедет или еще что. Я рядом, у леса живу. Прибегу быстрее паровоза.
Алевтина записала номер.
— Спасибо. Спокойной ночи.
— И ничего не бойтесь, — сказал Михаил на прощание. — Правда — она как поезд. Если разогналась, ее уже не остановить.
Он ушел, и Алевтина смотрела вслед, пока синяя куртка не растворилась в темноте.
Впервые за долгое время она вошла в пустой дом без паники. Кажется, у нее появился защитник.
Утро в школе началось с цокота высоких каблуков. Этот звук был слишком уверенным для коридоров, где обычно бегают дети и пахнет мелом.
Яна, в безупречном бежевом костюме, который стоил как три зарплаты учителя, шла по коридору, будто инспектировала владения. Остановилась у кабинета завхоза и деликатно постучала двумя пальцами с идеальным маникюром.
— Войдите! — гаркнул голос Зои Петровны.
Зоя Петровна сидела за столом, пила чай с баранками и пересчитывала пачки мела. Увидев гостью, поперхнулась и поспешно смахнула крошки.
— Здрасьте. А вы к кому?
— Добрый день, — Яна улыбнулась самой очаровательной из своих фальшивых улыбок. — Я мама будущего первоклассника. Мы переезжаем в район. Хотелось бы посмотреть школу. Директор занят, секретарь сказала, что вы, как хозяйка здания, знаете тут каждый уголок.
Лесть попала точно в цель.
— Ой, ну что вы… хозяйка… — Зоя Петровна расплылась. — Но школу знаю, тридцать лет тут. Пойдемте. Столовую покажу, спортзал.
— Давайте просто пройдемся, — Яна осмотрелась. — Чисто у вас. Уютно. Сразу видно: стараетесь. Уборщица, наверное, с утра до вечера трудится.
— Трудится, конечно! — оживилась Зоя Петровна. — У нас хороший штат. Вот, например, Алевтина Викторовна. Тихая, безотказная. Скажешь: Аль, перемой — перемывает.
— Алевтина… — Яна сделала вид, что вспоминает. — Кажется, слышала. Худенькая, с грустными глазами?
— Она самая, — Зоя Петровна заговорщически понизила голос. — Муж бросил. Одна на даче живет. Жалко, конечно. Но кто ее тронет, она ж как мышь. Хотя последнее время странная стала.
— Странная? — Яна чуть приподняла бровь.
— Да в детективы играет, — охотно зашептала завхоз. — Сдружилась с Валентиной Сергеевной. Сидят, шепчутся, бумажки раскладывают.
Яна вежливо кивнула, но мысли уже летели к Никите. Выйдя на крыльцо, она сразу набрала его.
— Алло, котик. Плохие новости. Твоя серая мышка отрастила зубки.
Вечером телефон Алевтины взорвался звонком. Никита кричал так, что ей пришлось отвести трубку от уха.
— Ты что творишь, идиотка?! В кого играешь? В сыщика?
— Никита, не ори, — голос Алевтины дрожал, но она держалась. — Я ищу правду.
— Мне уже доложили! Ты шаришься по архивам! Компромат на сделку ищешь! Договор оспорить хочешь!
— Я хочу понять, как дом оказался у Аркадия. И как потом — у тебя.
— Какая еще правда?! — Никита захлебывался яростью. — Правда в том, что ты никто. Если не прекратишь — сделаю так, что тебя даже дворником не возьмут. Забудь про дом!
— Не забуду, — тихо сказала Алевтина.
— Да пошла ты…
Гудки.
Алевтина опустилась на стул. Сердце колотилось в горле. Страх снова полез липкими щупальцами.
И тут в окно постучали. Стук был спокойный, уверенный. Не требовательный — предупреждающий.
Алевтина отдернула занавеску. За окном стоял Михаил. В рабочей куртке. В одной руке — ящик инструментов, в другой — пакет пряников.
— Открывай, хозяйка, — донеслось приглушенно. — Я же обещал забор посмотреть. Его ветром качает, того гляди на грядки ляжет.
Алевтина распахнула дверь, и в дом ворвался морозный воздух, пахнущий спокойствием.
— Михаил, здравствуйте… я совсем забыла…
— А я не забыл, — усмехнулся он. — Память профессиональная. Ну что у вас? Глаза опять мокрые. Кто обидел?
— Муж звонил… угрожал. Узнал, что я копаю под сделку.
Михаил посуровел.
— Узнал… Ну ничего. Собака лает, караван идет. Ставь чайник. Я кое-что узнал. Но сначала забор. Дело прежде всего.
Через час Михаил заменил пару прогнивших штакетин, смазал петли, калитка перестала скрипеть. Потом они сидели на маленькой кухне. Чайник уютно посвистывал. Михаил держал кружку большими мозолистыми руками так бережно, будто это хрусталь.
— В общем так, — начал он, глядя в чай. — Я поговорил с Семенычем. Был у нас сторож, сейчас на пенсии, пчел держит. Память у деда — дай бог каждому.
— И?
— Подтвердил. Было дело лет семь-восемь назад. В третьем тупике вскрывали контейнеры. Нагло, по ночам. И руководил этим Аркадий.
— Аркадий Воронов? — Алевтина ахнула.
— Он самый. Семеныч говорит: мозгом был. А помогали местные из неблагополучных. Денис, может, тоже. Пацан запуганный был. Потом пропал с матерью.
Алевтина сжала кружку.
— Но как это связано с дачей?
— Семеныч слышал, как Аркадий хвастался: дом за бесценок взял. Для своего человека. И имя называл… Никита.
Алевтина закрыла глаза. Все сходилось слишком страшно.
— Должны быть еще документы, — сказала она глухо. — Аркадий не такой, чтобы без страховки жить.
— Такие всегда держат папку на всех, — кивнул Михаил. — А сарай старый осматривали? Тот, что в конце участка, полуразвалившийся?
— Нет. Я туда боюсь. Пол гнилой, крыша течет. Никита хотел снести, да не успел.
— Пойдем глянем. У меня фонарик мощный.
В сарае пахло сыростью, гнилью и мышами. Луч фонаря выхватывал груды хлама: сломанные стулья, ржавые ведра, куски рубероида.
— Осторожно, доски гуляют, — предупредил Михаил и поддержал Алевтину за локоть. — Смотри под ноги.
В дальнем углу под завалом старой вагонки виднелся бетонный фундамент.
— Странно, — Михаил посветил вниз. — Тут выступ. И обшивка отодрана. Как будто кто-то искал… или прятал.
Он передал Алевтине фонарь:
— Посвети сюда. А я раскидаю.
Михаил легко отшвырнул гниль. Под досками обнаружилась ниша в бетоне, грубо замазанная цементом. Цемент растрескался, осыпался. Из серой крошки торчал ржавый металлический уголок.
— Это что… сейф? — выдохнула Алевтина.
— Похоже на металлический ящик, — Михаил достал монтировку. — Отойди немного.
Скрежет металла резанул тишину. Михаил налег, мышцы под курткой напряглись.
— Крепко сидит, зараза… но бетон старый… О, пошло!
Кусок цемента отвалился, и Михаил вытащил наружу небольшой ржавый металлический ящик. Замка уже не было, крышка держалась на честном слове.
— Открывай, Алевтина. Твой дом — твоя находка.
Алевтина присела, дрожащими пальцами поддела крышку. Та подалась со скрипом.
Внутри, завернутая в несколько слоев плотного полиэтилена, лежала папка.
— Господи, только бы не сгнило…
Бумага оказалась сухой — полиэтилен спас.
Сверху лежал лист от руки.
Алевтина начала читать и вдруг охнула.
— Договор… я, Замулина Людмила… продаю Воронову Аркадию… цена… Михаил, посмотри цену. Три миллиона. А в нашем официальном договоре стоит пятьсот тысяч.
— Уходили от налогов, — предположил Михаил.
— Нет… тут приписка… — Алевтина подсветила фонарем. — Деньги получила только пятую часть. Остальное — штрафы и угрозы жизни. Дениса заставили подписать. А для регистрации дали пустое.
Она пролистала дальше.
— И еще… расписка Никиты о передаче денег Аркадию.
Михаил присвистнул.
— Ну все. Это бомба. С этим можно не только в суд. С этим можно прямо в прокуратуру. Но лучше к Волкову. Он понимает, как работать с железнодорожными делами.
На следующий день они так и сделали.
Офис Сергея Волкова располагался в полуподвальном помещении. На двери табличка: юридическая консультация. Сам Волков — подтянутый мужчина лет сорока, взгляд цепкий, движение экономное.
Он встретил их сдержанно, но когда Алевтина выложила на стол папку и ржавый ящик, брови его медленно поползли вверх.
Он читал молча, лишь иногда постукивал пальцем по столу. Когда дошел до расписки Никиты, поднял глаза на Алевтину. В них горел азарт, как у охотничьей собаки, взявшей след.
— Вы хоть понимаете, что нашли? — голос звучал глухо. — Это то, чего мне не хватало семь лет назад.
— И мы можем это использовать? — спросила Алевтина, боясь поверить.
— С этим мы разнесем их защиту в щепки, — Волков встал и прошелся по кабинету. — Будьте на связи. Я подготовлю ходатайства. И параллельно — заявление по факту мошенничества.
Процесс стал сенсацией районного масштаба. На заседаниях было людно. Никита сидел рядом с Максимом и новым адвокатом — вальяжным мужчиной с золотыми часами, которого наняла Яна. Аркадия Воронова тоже привели: под подпиской о невыезде. Постаревший, но все такой же наглый, с бегающими глазами.
Адвокат Яны вещал:
— Ваша честь, эти документы найдены заинтересованным лицом при сомнительных обстоятельствах. Это фальсификация. Где свидетели? Где доказательства?
Волков поднялся спокойно:
— Экспертиза приобщена. Но у нас есть кое-что посильнее экспертизы. Ходатайствую о допросе свидетеля, который явился сегодня добровольно.
Судья посмотрела поверх очков:
— В списке свидетелей новых нет.
— Он появился только сегодня утром. Ключевой свидетель по делу семилетней давности. Замулин Денис Александрович.
В зале повисла тишина. Аркадий побледнел. Никита нервно дернул галстук. Максим выронил ручку.
Дверь открылась. В зал вошел невысокий худощавый молодой мужчина в простом свитере. Выглядел старше своих лет: тени под глазами, жесткий взгляд.
— Свидетель, к трибуне. Представьтесь, — сказала судья.
— Замулин Денис Александрович, — голос дрогнул, но тут же окреп. — Ранее проживал в поселке Солнечный.
Волков подошел ближе.
— Денис Александрович, расскажите, при каких обстоятельствах ваша мать продала дом Воронову.
Денис вдохнул глубоко, вцепился руками в деревянный край трибуны.
— Это была не продажа. Это был грабеж. Воронов, — он ткнул пальцем в сторону Аркадия, — повесил на меня долг, которого не было. Маме дали крохи — только на билеты. Остальное Аркадий забрал якобы в счет долга.
— Вы знаете человека по фамилии Смолин? — Волков указал на Никиту.
Денис повернулся. Никита вжался в стул, стараясь стать невидимым.
— Видел. Он приезжал к Аркадию, когда мы еще вещи паковали.
В зале поднялся шум.
— Тишина! — судья застучала молоточком. — Смолин, хотите возразить?
Никита вскочил, красный, мокрый.
— Это ложь! Я не знал! Я честный покупатель! Алевтина, скажи им!
Алевтина поднялась и посмотрела на него спокойно.
— Я ничего не скажу. Ты сам все сказал в расписке.
Приговор был строгим и справедливым.
Аркадий Воронов получил семь лет колонии за мошенничество и криминальные аферы.
Никита слушал приговор, опустив голову.
Яна сидела в первом ряду, демонстративно надела солнечные очки и вышла из зала прямо во время оглашения, громко цокая каблуками. Корабль тонул, и она это понимала.
— Смолин Никита Сергеевич признан виновным в пособничестве. С учетом сотрудничества со следствием на финальном этапе — три года условно, — зачитала судья. — Сделка купли-продажи признается недействительной. Право собственности на дом и земельный участок переходит Замулину Денису Александровичу.
Денис поднял руку.
— Ваша честь, можно заявление?
— Слушаю.
— Я не хочу этот дом. Там слишком много плохого. Мамы больше нет. Алевтина Викторовна сохранила память о ней, нашла дневник. Я хочу отказаться от прав собственности в ее пользу. Мы это обсудили. Она выплатит мне небольшую компенсацию. Мне хватит на первый взнос по ипотеке в моем городе. Сюда я не вернусь.
Алевтина закрыла лицо руками и заплакала. На этот раз — от облегчения.
Через месяц на даче в Солнечном праздновали новоселье. Настоящее. Без страха, что завтра придут приставы.
За столом на веранде сидели все: Алевтина — разрумянившаяся, счастливая. Михаил — уже как хозяин и как мужчина в доме. Валентина Сергеевна. Анна Васильевна. Сергей Волков. Приехала даже Клавдия Петровна — с пирожками с капустой.
— Ну, за справедливость, — поднял тост Волков.
Алевтина улыбнулась, вытирая глаза:
— И за ковер. Больше никогда не буду выкидывать старые вещи.
— А забор новый поставим, — сказал Михаил, обнимая ее за плечи. — Чтобы никакой ветер не шатал.
Рука его была тяжелой, теплой и надежной.
Алевтина посмотрела на него снизу вверх. В серых глазах прыгали солнечные зайчики. Она положила голову ему на плечо.
В саду пели птицы. Пахло цветущей сиренью. Где-то вдали гудела электричка, увозя кого-то в город, а кого-то домой.
Еще через полгода они сыграли свадьбу.
