– Ирочка, сердце… Ирочка, давление… – голос Надежды Павловны, слабый и дрожащий, можно было услышать в телефонной трубке лишь крепко прижав ту к уху…
Ирина мгновенно уронила недоеденный бутерброд на тарелку. Семь тридцать утра. Строго по расписанию.
– Бегу, Надежда Павловна!
Она схватила коробку с лекарствами, которую держала наготове на кухонном столе, и побежала в квартиру свекрови, благо та находилась от них через два дома…
Надежда Павловна возлежала на высоких подушках, прижав ладонь к груди, закатив глаза с мастерством трагической актрисы.
– Таблетки… Скорее… Я вся горю… Плохо мне…
Ирина протянула стакан. Свекровь отпила, брезгливо поморщившись.
– Вода несвежая. Ты что, из-под крана налила?
– Кипяченая, Надежда Павловна. Как всегда.
– Кипяченая у нее… Ты знаешь, какой у меня ночью был приступ? Страшный! Я думала, уже все… Конец…
Ирина присела на край кровати, проверяя пульс свекрови. Ровный. Сильный. Как у спортсменки.
– Может, скорую вызвать?
– Нет! Ты что! – Надежда Павловна резко вскинулась, и куда только делась слабость. – Никаких скорых! Знаю я этих коновалов!
…К полудню того же дня Ирина уже стояла в квартире свекрови с ведром и тряпкой. Среда. День генеральной уборки номер два на этой неделе…
– Под диваном пропылесось тщательней, – командовала Надежда Павловна из кресла, листая журнал с кроссвордами. – В прошлый раз клок пыли нашла, а у меня аллергия. Ужас!
Ирина молча полезла под диван. Колени ныли. Спина тоже. Она работала бухгалтером на полную ставку, но у свекровь об этом словно не помнила.
– И плинтусы! Плинтусы протри! Невестка называется… Простую уборку сделать не может, а туда же – жена!
Ирина протирала плинтусы. Потом окна. Потом люстру. Надежда Павловна ходила следом и проводила пальцем по поверхностям.
– Разводы. Вот тут разводы. Переделывай.
Вечером, дома, Ирина достала из холодильника остатки вчерашнего супа. Роман пришел с работы уставший, но довольный.
– Ир, мать звонила. Говорит, надо бы в субботу к ней сходить. Ей плохо совсем.
– Рома, мы же хотели в субботу за город…
– Ну какой за город? У мамы сердце. Ты же понимаешь…
Ирина понимала. Она понимала уже два года. Два года их отпуск откладывался из-за «обострения». Два года любые планы рушились одним телефонным звонком и театральным стоном.
– Рома, – она села напротив мужа, – нам надо поговорить. Серьезно.
– О чем?
– О твоей маме.
Роман нахмурился. Эта тема превращала его из мягкого плюшевого мишки в каменную, непробиваемую ничем стену.
– Что опять?
– Опять? Рома, это не «опять». Я три раза в неделю убираю ее квартиру. Я готовлю ей диетические обеды. Я бросаю все и бегу по первому зову. А она…
– Она больна, Ирина. Больна! У нее сердце!
– Сердце у нее железное. Рома, ты видел, как она вскакивает, когда ей надо? Как бегает по квартире, проверяя мою уборку?
– Ты преувеличиваешь.
– Я устала.
Роман отвернулся.
– Мама столько для меня сделала. Я не могу ее бросить. Это… это мой долг.
Ирина смотрела на мужа и не узнавала человека, за которого выходила замуж. Где тот веселый парень, который таскал ее на концерты? Который мечтал о путешествиях? Его заменил виноватый сын, бегущий к матери по первому свистку.
Мысли о разводе приходили все чаще. Ночью, когда Роман храпел рядом. Утром, когда звонила свекровь. Днем, когда Ирина мыла чужие полы вместо того, чтобы жить собственной жизнью.
…Каждый день начинался с телефонного звонка. Надежда Павловна требовала бульон. Потом паровые котлеты. Потом протертый суп. Диетическое меню менялось, но неизменным оставалось одно – готовила всегда Ирина.
– Мама очень ценит твою заботу, – говорил Роман.
– Правда? А почему она ни разу не сказала спасибо?
– Ну… Она такая. Ей тяжело выражать эмоции.
Ирина горько усмехнулась. Выражать эмоции свекрови было совсем не тяжело. Недовольство – легко. Претензии – запросто. Обиды – с удовольствием.
– Рома, я больше не могу так. – Она попробовала еще раз, другим вечером, после очередного скандала из-за недосоленного бульона.
– Ирин, мама болеет…
– Где диагноз? Где выписки? Где хоть один медицинский документ?
Роман замялся.
– Мама не любит врачей.
– Удобно, правда? Болеть, но к врачам не ходить.
– Что ты предлагаешь?
– Обследование. Полное. В хорошей клинике. Узнаем, что на самом деле с ее сердцем.
Роман передал предложение матери. Ответ прилетел мгновенно.
– Обследование?! – Надежда Павловна схватилась за грудь так театрально, будто репетировала роль. – Я не переживу этих процедур! Пусть Ирина сначала научится щи варить, а потом указывает больной женщине, как жить!
Теперь Ирина знала точно: если свекровь отказывается от врачей, значит, ей есть чего бояться. И значит, пора прекращать этот цирк.
Ирина записала Надежду Павловну в клинику сама. Без предупреждения. Без обсуждений.
– Я никуда не поеду! – свекровь вцепилась в дверной косяк, когда Ирина пришла за ней утром. – Вы меня хотите угробить! Рома! Рома, скажи ей!
Роман топтался в коридоре, бледный и растерянный.
– Мам, может, правда стоит провериться? Для спокойствия…
– Какое спокойствие?! Они меня там замучают! У меня сердце не выдержит!
Ирина молча взяла свекровь под локоть.
– Надежда Павловна, машина ждет. Либо вы идете добровольно, либо я вызываю скорую и объясняю про ваши ежедневные приступы. Они госпитализируют вас.
Свекровь побелела. В ее глазах мелькнул страх – настоящий, не театральный.
Всю дорогу до клиники Надежда Павловна причитала, хваталась за грудь, обещала всем страшные кары. Ирина вела машину молча, стиснув зубы. В зеркале заднего вида она видела, как свекровь косится на нее с яростью.
Обследование заняло четыре часа. Кардиограмма. УЗИ сердца. Анализы крови. Давление, холтер и прочие процедуры…
Врач вышел к ним с результатами и озадаченно листал бумаги.
– Надежда Павловна, у меня для вас отличные новости. Сердце в прекрасном состоянии. Давление в норме. Сосуды чистые. Вы удивительно здоровы для своего возраста. Честно говоря, я бы многим молодым пожелал такие показатели.
Ирина медленно повернулась к свекрови. Надежда Павловна сидела пунцовая, вжавшись в кресло.
– Этого не может быть. У меня приступы каждое утро…
– Вероятно, психосоматика, – пожал плечами врач. – Рекомендую консультацию психотерапевта.
Домой ехали в мрачной атмосфере.
А в квартире уже никто не мог остановить Ирину:
– Два года, Надежда Павловна. Два года я бросала все по вашему первому стону. Готовила диетическое меню. Драила полы. Отменяла отпуска. А вы… – Ирина задохнулась от ярости. – Вы просто врали.
– Я не врала! Мне правда плохо! Эти врачи ничего не понимают!
– Хватит! – Роман вдруг заговорил так резко, что обе женщины вздрогнули. – Мама, хватит. Я видел результаты. Черным по белому: здорова.
Надежда Павловна заплакала. Не картинно, как обычно, а по-настоящему – некрасиво, с красным носом и потекшей тушью.
– Ромочка, я просто… Ты женился и забыл про мать! Я хотела, чтобы ты приезжал чаще…
– И для этого надо было превращать мою жену в прислугу? Надо было разрушать наш брак?
– Я не думала, что так получится…
– Не думала? – Роман подошел к матери вплотную. – Мама, ты прекрасно все понимала. Каждый звонок в семь утра. Каждый «приступ» перед нашими планами. Это не болезнь. Это эгоизм чистой воды.
Надежда Павловна сникла окончательно. Маска страдалицы сползла, обнажив лицо испуганной женщины, которую поймали на лжи.
Ирина и Роман уехали, оставив свекровь наедине с разрушенными иллюзиями. В машине Роман долго молчал, а потом взял жену за руку.
– Прости меня. Я должен был раньше все понять.
– Должен был, – согласилась Ирина.
– Я был таким глупым. Слепым маменькиным сынком.
Ирина не стала спорить. Зачем? Он и сам все понял.
Звонки от свекрови прекратились. Ни утренних стонов, ни срочных требований бульона. Надежда Павловна словно провалилась сквозь землю – и, честно говоря, Ирина впервые за два года вздохнула свободно.
Роман сам позвонил матери через неделю. Разговор был коротким и сухим: мы любим тебя, но правила изменились. Никаких манипуляций. Никаких ложных болезней. Хочешь общаться – общайся честно.
Надежда Павловна бурчала что-то про неблагодарных детей, но перечить не посмела.
Их брак медленно оттаивал. Как замерзший ручей по весне – сначала тоненькая струйка, потом все смелее. Ирина и Роман съездили в тот самый отложенный отпуск. Гуляли по набережной, ели мороженое, хохотали над глупыми шутками – как раньше, до всего этого кошмара.
– Знаешь, – сказал Роман однажды вечером, обнимая жену, – я так долго боялся обидеть маму, что чуть не потерял тебя.
– Чуть не потерял, – подтвердила Ирина. – Но не потерял.
Она улыбнулась и прижалась к нему крепче. Впереди было много всего: новые планы, возможно дети, обычная семейная жизнь без театральных приступов и манипулятивных звонков. Свобода. Настоящая, выстраданная свобода.
Надежда Павловна осталась позади – здоровая как бык и лишенная своего главного оружия. А они, Ирина и Роман, наконец-то были вместе. По-настоящему.
