— Катька, ну-ка, живо в кладовку! — Валентина Игнатьевна нависла над ней так, будто заслонила весь свет.
— Хорошо… Сейчас. Я только на кухне закончу, — Катя сглотнула, стараясь говорить ровно.
— Быстрее надо. Что ты вечно как капуша? Тебя из милости сюда взяли, а ты работаешь спустя рукава.
Катя выпрямилась, как от удара.
— Неправда. Я стараюсь, — голос дрогнул, и в глазах блеснули слезы.
Валентина Игнатьевна, заведующая в ресторане, где Катя была уборщицей, медленно втянула воздух, словно собиралась не с людьми разговаривать, а командовать строем.
— Ты мне еще огрызаться будешь? Да если захочу, ты пулей отсюда вылетишь. Поняла?
Катя молча кивнула. Сгребла ведра, тряпки, швабру и пошла к кладовке, стараясь не смотреть никому в глаза.
Она выматывалась на этой работе так, что иногда просыпалась ночью от ломоты в руках. Хозяин экономил: вместо двух уборщиц держал одну. В дни, когда в ресторане были банкеты, Катя буквально падала с ног. И дело было не только в полах. Ей приходилось убирать вокруг здания, таскать мешки, помогать чистить овощи, мыть их, подхватывать посудомойку, если та не справлялась, и вообще быть там, где нужно срочно и сейчас.
Зарплата у Кати была одна. Зато по меркам уборщицы — очень даже хорошая. Вот только за эти деньги требовали, будто она не техничка, а целая бригада.
Катя терпела. Терпела не потому, что любила унижения. Просто ей нужно было накопить. Она собирала деньги на мечту и прекрасно понимала: это не на месяц и даже не на полгода. Скорее всего — на годы.
Продукты стоили дорого, а в ресторане разрешали забирать то, что гости не доели. Для Кати это было почти главным плюсом. Еда получалась почти бесплатной, и домой можно было унести. А значит — почти всю зарплату удавалось откладывать, оставляя только самое необходимое.
Были и другие удобства: во-первых, ресторан находился всего в пяти минутах от дома. Во-вторых, к еде она привыкла относиться как к шансу выжить и сберечь каждую копейку.
Если смотреть на Катю справа, она была обычной. Даже симпатичной. Ничего пугающего — мягкие черты, аккуратный нос, живые глаза. Но если посмотреть слева… Слева все менялось. Почти на всю щеку у нее расползалось родимое пятно. В больнице называли это невусом. Его край заходил даже на глаз.
Когда Катя опускала волосы на левую сторону, пятно было не так заметно. Но на работе волосы требовали убирать строго. И тогда невус бросался в глаза сразу, безжалостно.
Из-за него Катя страшно комплексовала. Из-за него не пошла учиться после школы. Из-за него, как она сама считала, ее почти никуда не брали. Из-за него — она была уверена — от нее и отказались родители, и она оказалась в детском доме.
— Катерина! — голос Валентины Игнатьевны пробил даже стену кладовки.
Катя дернулась, подпрыгнула и больно ударилась головой о полку. В глазах потемнело на секунду.
Валентина Игнатьевна не любила ее с первого дня. И при каждом удобном случае орала так, будто Катя лично испортила ей жизнь.
— Ты что, еще не закончила тут? Сколько можно ковыряться? Не понимаю, за что тебе вообще зарплату платят! На улице снег по колено. Ты же знаешь, сегодня свадьба. Значит, все должно быть идеально!
— Мне совсем немного осталось… Я сейчас закончу и пойду, — Катя потерла лоб, где уже налилась шишка.
Женщина хмыкнула, как будто услышала не ответ, а оправдание, и исчезла так же резко, как появилась.
Василиса стояла перед зеркалом и все никак не могла поверить, что это правда. Сегодня она выходит замуж.
Вроде бы взрослая. Ей двадцать четыре. Но слово замуж звучало иначе, тяжелее и серьезнее, чем любые дипломы и титулы.
Она улыбнулась отражению и осторожно закружилась. Свадебное платье мягко зашуршало вокруг ног.
— Пап… — Василиса повернулась к отцу. — Пап, правда я самая красивая?
Юрий Алексеевич улыбнулся так, как улыбаются только отцы, когда видят дочь счастливой.
— Не просто самая красивая. Ты вообще самая-самая. И это даже не обсуждается. Ты же помнишь, что стала королевой красоты университета?
Василиса помнила. Еще бы. Именно тогда она и познакомилась с Игорем.
Игорь не учился в ее университете. Он был спонсором мероприятия. Молодой, успешный бизнесмен. И влюбился в победительницу так быстро, будто снова стал мальчишкой.
Сначала Василиса относилась к его ухаживаниям настороженно. Богатый мужчина, красивые подарки, уверенность — все это могло быть маской. Но потом она поняла, какой он человек, и впервые за долгое время позволила себе расслабиться рядом с кем-то.
Они выглядели парой из картинки: она — яркая, ухоженная, улыбчивая. Он — спокойный, надежный, взрослый. И родители Василисы сияли от довольства.
Мать не уставала повторять:
— Ты умница. Такая выгодная партия!
Василиса смеялась, отвечая легко, будто отмахиваясь от чужих расчетов:
— Мам, я бы и так вышла за Игоря. Даже если бы у него не было ни копейки.
Инна Павловна смотрела на дочь так, как смотрят на человека, который не понимает очевидных вещей.
— Вот это было бы глупо. Нужно ценить себя.
Василисе не нравилось, что мать будто измеряет людей деньгами. Но Инна Павловна всегда была такой. И спорить с ней — все равно что спорить с ледяной стеной.
Отец у Василисы был мягким. Настоящим. Тем самым человеком, которого в быту называют подкаблучником. Василиса любила отца и жалела. Ей казалось, что Юрий Алексеевич вообще никогда не перечит маме.
И это удивляло, потому что на работе он занимал руководящую должность. Однажды Василиса видела, как он отчитывал подчиненного. Она тогда едва узнала отца: голос твердый, взгляд холодный, слова резкие. Если бы не собственные глаза — не поверила бы.
Игорь был совсем другим. Надежным. Уравновешенным. И при этом с ним никогда не было скучно. Он умел слушать, умел поддержать, умел быть рядом так, что рядом становилось спокойно. Он отличался от ее ровесников сразу, с первых разговоров. И отвергнутые ухажеры могли думать и говорить что угодно — Василиса только усмехалась.
Инна Павловна еще раз прошлась между столами в банкетном зале, оценивая каждую мелочь. Валентина Игнатьевна семенила рядом, пытаясь угадывать настроение хозяйки.
— Ну… вроде все в порядке, — наконец произнесла Инна Павловна.
Заведующая тут же расплылась в улыбке.
— Конечно. Разве может быть иначе? — она наклонилась чуть ближе. — Через полчаса гости начнут приезжать. Я все сто раз проверила.
Инна Павловна позволила себе короткую улыбку. Ей нравилось, когда перед ней заискивали. Она слишком многое прошла, чтобы сейчас не получать удовольствие от власти и контроля. И свадьба Василисы должна была стать еще одной ступенькой вверх. Еще одним подтверждением, что жизнь прожита не зря.
Она презирала неидеальность. Человек должен быть идеальным во всем — будь то домохозяйка или большой начальник. Иначе, по ее мнению, это уже не человек, а недоразумение.
Инна Павловна подошла к большому зеркалу, оглядела себя: ни складки, ни лишнего веса. Идеальная фигура. Идеальный макияж. Идеальная прическа — ни один волосок не выбился. Ради такого она годами искала мастера, который будет делать все не просто хорошо, а так, как нужно ей.
Юрий Алексеевич идеальным не был. И, как думала Инна Павловна, если бы не она — он бы мало чего добился. Она вздохнула с удовлетворением: сегодня все идет так, как она задумала.
Снаружи послышались гудки машин.
Инна Павловна расправила плечи и пошла встречать гостей.
Катя уже едва держалась на ногах, когда Валентина Игнатьевна снова возникла рядом — внезапно, как сквозняк.
— Катя, я понимаю, все устали. Но в зале бутылка шампанского разбилась. Надо убрать. И быстро.
Катя молча взяла совок, ведро и швабру с мокрой тряпкой.
— И еще… — Валентина Игнатьевна прищурилась. — Сними этот платок. Прикрой лицо волосами, что ли. Гостей перепугаешь. Кто вообще додумался взять тебя в приличное заведение…
Катя стиснула зубы так, что заныли скулы. Только бы не заплакать. Только бы не здесь.
Она послушно сняла платок, привычным движением опустила пряди на левую щеку, пытаясь спрятать пятно.
— Вот. Теперь иди. И постарайся не высовываться, — бросила заведующая.
Катя пробиралась между людьми осторожно, как по тонкому льду. Она видела, что почти весь персонал высыпал в зал — поглазеть. Всем хотелось посмотреть на невесту, на платье, на богатых гостей, на то, как будут бросать букет.
Катя тоже никогда этого не видела. И ей тоже хотелось хоть одним глазком.
Она оглянулась на бар. Валентина Игнатьевна была занята там, что-то выясняла, суетилась. Значит… можно на секунду задержаться.
Невесту Катя еще не видела. Только слышала: очень красивая. Жених — вроде как из богатеев. Свадьба дорогая, громкая.
Катя приподнялась на цыпочки.
Невеста стояла спиной к гостям, а тамада громко отсчитывал:
— Раз… два… три!
Букет взлетел вверх. Молодые девушки бросились туда, куда он должен был упасть. Но букет зацепил люстру, дернулся, изменил траекторию и полетел совсем не туда.
Прямо на Катю.
Она машинально выставила руки и поймала его. Замерла, не понимая, что делать дальше.
В зале прокатился общий вздох. Потом — шепот, затем громче, как волна:
— Не может быть…
— Посмотрите…
— Она же как две капли воды похожа на Василису…
— Это что, розыгрыш?
Катя почти ничего не слышала. Она видела только, как к ней быстро идет Валентина Игнатьевна. Лицо у заведующей стало белым, как салфетка.
— Простите… простите, ради бога… — затараторила она, но следующий звук был уже не извинением.
— Катерина! — рявкнула она так, что Катя вздрогнула и выронила букет.
Катя хотела сразу исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Убежать в кладовку, в кухню, куда угодно. Но кто-то крепко схватил ее за руку.
— Стой.
Катя обернулась.
Перед ней стояли невеста и жених. Василиса смотрела на Катю широко раскрытыми глазами. А Игорь будто забыл, как дышать: рот приоткрылся, взгляд застыл.
И было отчего.
Катя видела перед собой… себя. Только без уродливого пятна. С красивым макияжем, уложенными волосами, в белом платье. Как будто кто-то взял ее жизнь и переписал, вычеркнув самое больное.
Василиса заговорила громко, и в зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то нервно глотает.
— Ты кто?
Катя растерянно моргнула.
— Катя… я понимаю, что ты Катя, — Василиса будто подбирала слова. — Но кто ты?
Катя подняла глаза и выдавила:
— Я человек… Простите. Мне нужно работать.
Василиса шагнула ближе, будто не веря услышанному.
— Работать? Ты с ума сошла? Ты же понимаешь… так не бывает.
К ним почти бегом подлетела Инна Павловна. Лицо у нее было бледным, губы напряжены, как струна.
— Василиса, пойдем. У тебя свадьба. А ты тут устроила разбирательства из-за какой-то… — она даже не закончила фразу, будто боялась сказать лишнее.
Василиса дернула рукой.
— Мама, я никуда не пойду. Мне кажется, если кто-то и может что-то объяснить, то только вы с папой.
Инна Павловна снова попыталась схватить дочь, но вмешался Игорь. Он спокойно, мягко забрал руку Василисы, будто отрезая ее от материнского давления.
— Василис, не нервничай. Мы разберемся, — сказал он тихо, но так уверенно, что Инна Павловна на секунду замерла.
В зале повисла тяжелая тишина. И в этой тишине слишком отчетливо прозвучал голос Юрия Алексеевича:
— Инна… ты же сказала, что вторая девочка умерла.
Катя медленно перевела взгляд на отца Василисы. Потом на Инну Павловну. Потом снова на Василису.
Смысл происходящего начал доходить не сразу. Сначала внутри было пусто, как после удара. А потом — будто кто-то резко сорвал крышку с боли, которая копилась годами.
Слезы потекли сами.
Катя посмотрела прямо на Инну Павловну, не отводя глаз.
— Это вы… из-за того, что я уродиной родилась? Из-за пятна? Поэтому вы отказались от меня?
Инна Павловна дернулась, но промолчала.
Катя всхлипнула, вытирая щеки ладонью, будто могла стереть слезы так же легко, как грязь с пола.
— Не переживайте. Я не буду к вам набиваться в родственники. Я справлюсь. Я всегда справлялась.
И она побежала.
По пути Катя зацепила ведро, оно перевернулось, вода хлынула на пол. Кто-то вскрикнул. Но Катя даже не обернулась. Она рванула к раздевалке, схватила куртку с вешалки — в кармане были ключи от квартиры — и вылетела на улицу.
Снег бил в лицо, холод резал щеки, а она бежала и захлебывалась слезами.
Как же так?
Родные родители оставили ту, которая была красивой. А ее — выбросили, как бракованную вещь, как ошибку.
Она рыдала до тех пор, пока не осталось сил. Потом сидела дома, согнувшись, и вдруг поймала себя на мысли: ведь ничего нового, по сути, не произошло. Она и раньше подозревала, что ее бросили из-за пятна. Теперь она просто узнала, кто именно это сделал.
Но боль была в другом.
Оказывается, она родилась не одна.
И мечта — мечта избавиться от пятна — снова отодвинулась. Потому что работу она, скорее всего, потеряла. А значит, копить придется заново, с нуля, неизвестно где и как.
Катя и не заметила, как уснула.
Ее разбудил настойчивый звонок в дверь. Такой, от которого невозможно притвориться, что тебя нет дома.
Катя открыла — и застыла.
На пороге стояли та самая невеста и ее муж.
— Здравствуйте… Можно мы войдем? — спросил Игорь спокойно, будто боялся напугать.
Катя молча отступила в сторону. Она не понимала, зачем они пришли. И очень надеялась, что это будет недолго.
Игорь прошел в комнату, сел на стул. Василиса осталась стоять, словно ей не хватало воздуха, чтобы присесть.
— Кать… — начала она, и голос сорвался. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Или… думаю, что понимаю. Хотя, если честно, даже представить не могу, как это вообще могло случиться.
Она моргнула, смахивая слезы.
— Я до сих пор не верю, что мои родители… — Василиса зажала рот ладонью, будто слова были слишком грязными для произношения. — Понимаешь, мой мир вчера рухнул.
Игорь взял ее за руку и продолжил вместо нее:
— В общем, Кать. Мы с женой тебя не оставим. У нас есть деньги. Мы оплатим любое лечение. Девочки сказали, что ты собирала на это сама.
Катя открыла рот, но не успела ответить.
В дверь снова позвонили.
Василиса дернулась, посмотрела на Катю и тихо сказала:
— Кажется, я знаю, кто это.
Она сама пошла открывать.
Вернулась уже с отцом.
Юрий Алексеевич за одну ночь будто постарел лет на десять. Под глазами легли тяжелые тени, плечи опустились. Он подошел к Кате и долго смотрел, не решаясь начать.
Потом выдохнул:
— Прости, дочка… Если бы я только знал.
Катя стояла молча. Сердце стучало где-то в горле.
Юрий Алексеевич говорил сбивчиво, будто каждое слово давалось ему с усилием.
— Когда мама рожала… я был в командировке. Меня отправили на три месяца на другой конец света. Я хотел отказаться, честное слово. Но она настояла. Сказала, что это важный шаг для карьеры, что справится без меня. Обещала, что все будет нормально… — он тяжело сглотнул. — А когда я вернулся, она сказала, что… такое бывает при двойне. Что вторая девочка не выжила. И ее подруга… она же доктор… все подтвердила.
Он посмотрел на Катю так, будто просил не просто прощения — права хотя бы стоять рядом.
— Прости.
Катя не ответила. Не потому что не хотела. Просто внутри было слишком много всего сразу, и слов не хватало.
Прошло две недели.
Катя лежала в столичной клинике. Ей делали процедуры, готовили к операции. Врач сразу предупредил: процесс сложный, долгий, быстрых чудес не будет. Но Катя согласилась на все.
Юрий Алексеевич и Василиса звонили каждый день. Иногда трубку брал Игорь — спрашивал спокойно и по делу:
— Ничего не нужно? Может, привезти что-то? Может, помочь с документами?
Они собирались приехать на следующей неделе.
Лечение оплачивал Игорь — муж ее сестры. Слова сестры все еще звучали в голове: мы тебя не оставим.
Катя чувствовала себя странно.
Она привыкла жить одна. Привыкла решать все сама — от того, что есть, до того, как не расплакаться на людях. А теперь за нее принимали решения, договаривались, что-то оформляли, что-то оплачивали. И ей не хотелось спорить. Не было сил спорить. И, наверное, впервые в жизни ей позволили просто лежать и ждать, когда станет легче.
Однажды дверь палаты тихо скрипнула.
Катя повернула голову — и замерла.
В палату вошла Инна Павловна.
Она подошла молча, без привычной уверенной походки, без высоко поднятого подбородка. Села на стул рядом с кроватью, сложила руки на коленях. Пауза была такой длинной, что Катя успела услышать собственное дыхание.
Потом Инна Павловна заговорила. Голос у нее был ровный, но в нем будто не осталось прежней жесткости.
— Знаешь… когда ты родилась, я подумала, что моя жизнь рухнула. Я представляла, как все будут показывать на тебя пальцем. Как будут обсуждать нашу семью. Мне нужна была идеальная семья. Я за нее цеплялась, как за спасательный круг.
Она посмотрела в сторону окна, будто боялась встретиться с Катей взглядом.
— Я очень долго не могла спать. Ночами лежала и прокручивала одно и то же. А потом… убедила себя, что сделала правильно. Что так будет лучше. Что я спасаю нас.
Инна Павловна усмехнулась — коротко и без радости.
— Сейчас все то идеальное, что я строила много лет, рухнуло. Как будто оно ничего не стоило. Меня осуждают даже те, кого я, можно сказать, кормила с ложечки. И теперь я думаю… зачем? Зачем мне тогда все это было нужно?
Она опустила взгляд.
— Я понимаю, тебе неприятно меня видеть. Я не буду досаждать. Просто… разреши хотя бы иногда передавать тебе что-то. Я могу даже не заходить. Передам через медсестер.
Она помолчала, а потом добавила тише:
— С мужем нас больше ничего не связывает. Дочь от меня отвернулась. Понимаешь… сейчас у меня есть только ты. Человек, которого я однажды так сильно предала.
Инна Павловна глубоко вдохнула, будто собирала остатки сил.
— Прости меня. Я не ради прощения. Я понимаю, что такое не прощается. Наверное… просто чтобы хоть что-то сказать.
Она замолчала, потом осторожно спросила:
— Можно я хотя бы фрукты буду передавать?
Катя кивнула.
Инна Павловна поднялась. У двери она остановилась на секунду. В ее спине больше не было прежней гордости. Не было той осанки, с которой люди привыкли командовать и судить.
— Инна Павловна, — позвала Катя.
Женщина обернулась.
— Вы сами заходите.
Катя увидела, как в глазах Инны Павловны вспыхнуло что-то яркое, живое. Она слабо улыбнулась.
