В дверь колотили. Это уже было невозможно списать на непогоду. Игнорировать тоже не получалось.
Поэтому баба Маша встала и прокралась в коридорчик. Тихо, как мышка. Но за дверью ее услышали:
— Открой!
Баба Маша ойкнула, ретировалась на кухоньку и затаилась на табуретке.
За дверью не унимались: стучали, упрашивали и даже подвывали, что было совсем страшно и непонятно.
В первый раз баба Маша пожалела, что вокруг ни души…
Она зимовала в своем дачном доме не первый год. И никогда не страдала, что переехала подальше от людей. Не нужны они ей…
Виктора все равно никто не заменит. А тыкаться к другим, искать понимания, вести пустые разговоры – это все не про бабу Машу. Она покоя искала.
Кроме того, копеечка к пенсии за аренду ее комнаты в коммуналке тоже не лишняя. Квартирой они с мужем так и не разжились. Не вышло.
В лихое время все почти потеряли. Но тогда силы были, вера в будущее, планы. Не оправдались эти планы. Не у всех мозги под бизнес заточены. Хорошо хоть совсем без жилья не остались.
Ну, да это все в прошлом. Благо, любили друг друга даже в комнатушке. А вот детей от этой любви не случилось…
Баба Маша тогда всю свою нежность на мужа обрушила. Да только муж тоже не вечный. Ушел пять лет назад. Одну-одинешеньку бабу Машу оставил.
Она не плакала. Слезами мужа не вернешь, так и нечего воду лить. Надо дальше жить, хоть и неохота. Хорошо, домик в полуживой деревне от мамы остался.
Раньше они с Виктором там только летом бывали. Он его продать не позволил:
— Ты, Маня, землей не разбрасывайся. Я из этого дома конфетку сделаю. Выйдем на пенсию и переедем на природу.
Эх, планы… Не суждено им было сбыться. Да и в конфетку дом Виктор не успел превратить. Подремонтировал кое-что, конечно. Стоит вот, не падает. И на том спасибо.
Даст бог, на век бабы Маши хватит… Повезет – будет он недолог. Впрочем, как знать. Может, очередная непогода снесет домишко к че.рту лысому. Хотя бы и сегодня.
Ветер такой, что стены стонут, в трубе воет. Страшно. Дождь лупит в окна, словно внутрь попасть ему надо любой ценой. Да и сосна-великанша совсем рядом. Скрипит окаянная, качается. Того и гляди рухнет и раздавит!
Электричество к тому же отключилось… Вот баба Маша пораньше под одеяло и забралась. Решила все страшное проспать. Да не тут-то было…
*****
Сперва кто-то скребся в дверь. Баба Маша прислушивалась, а потом убедила себя, что это дождь. А может, ветку какую ветер приволок к двери. Вот и елозит она по доскам, царапает.
И только она в это поверила, тут же раздался стук. Да такой ритмичный, настойчивый. С перерывами. Постучат, перестанут, а потом снова: тук-тук, тук-тук-тук.
Этого баба Маша не выдержала, пошла к дверям. А там и правда кто-то живой оказался!
Нет, баба Маша не из пугливых. Столько всякого пережила, что бояться разучилась. А все же как-то не по себе…
По телевизору все время рассказывают, что жуликов да душегубцев всяких вокруг развелась тьма-тьмущая. И такие они ушлые: ничем не брезгуют, даже пенсиями стариковскими.
Помирать-то, может, и не страшно, а вот последнее какому-то пройдохе отдавать жалко. Да и кто его знает, вдруг не прибьет сразу, сначала помучает. А мучиться бабе Маше вовсе неохота.
Все это она передумала, скукожившись в темной кухоньке на табуретке. А потом поняла: не стучат больше. Прислушалась и услышала: всхлипывает кто-то за дверью, да не только всхлипывает, еще и скулит жалобно.
«Не станет жулик-душегуб под дверью слезы лить!» — решила баба Маша и пошла к дверям.
Лязгнула засовом, ручку дернула, пока передумать не успела…
*****
На крылечке под проливным дождем сидел дедок. Маленький, сухонький. В ушанке, ватнике и кирзовых сапогах. Рядом с ним свернулся в клубок пес бурой масти.
— Чего надо? — от испуга баба Маша уперла руки в бока и нахмурила брови.
— Живая! — обрадовался дедок и вскочил со ступеньки.
— А с чего мне помирать-то? — удивилась баба Маша.
— Ну, мало ли… Может, с перепугу, — пожал плечами дедок. — Ночь, стихия, а тут мы в дверь колошматим.
— А чего это вы в нее колошматите? — баба Маша насупилась.
— Так деваться нам с Шариком некуда. Тут такое дело, понимаешь… Последнего крова мы лишились. Пусти обсохнуть, а? — дедок умоляюще воззрился на бабу Машу.
Шарик замахал хвостом и робко понюхал ее тапочку.
— Вообще-то я бомжей не привечаю, — проворчала баба Маша. — Ну да ладно, входите. Сделаю для вас исключение. Погода и правда собачья.
Гости не заставили себя уговаривать. Юркнули один за другим на кухню. Дедок сразу завозился у почти погасшей печки, пес устроился рядышком.
— Если по-хорошему, никакие мы не бомжи, — объяснял дедок, ловко отщипывая от чурки тонкие щепки. — Обидно даже слушать такое.
— А кто же вы тогда? Бездомные ведь, сам сказал. Да и видок у тебя – прости господи…
— А что видок? — обиделся дед. — Нормальный. Все домовые, между прочим, так ходят.
— Так ты домовой? Очень интересно, а чего же тогда без дома?
— Был дом! — сказал дедок, устраиваясь на низкой скамеечке и глядя на оживший огонь. — Все было. Только вот люди – создания неблагодарные! Сами в город рванули, а меня бросили.
Я первые годы за домом следил, как мог. Думал, вернутся… А может, новые жильцы появятся. Фигушки! Никого.
Потом я затосковал, забросил свои обязанности. Каюсь. Но меня можно понять – ради кого мне дом держать? Домовой-то ведь тоже нужным быть хочет.
Короче, плюнул я на все, в спячку впал на годы. Да только вот этот меня разбудил неделю назад…
Дедок кивнул на пса:
— Приблудился к моему крыльцу и расплакался. Он ведь пацаненок еще. Дурашка собачья. Видать, тоже бросили его за ненадобностью. Вот он и мыкался, бедняга.
Короче, проснулся я. А вокруг – мама дорогая… Разруха форменная!
Дом на ладан дышит. Стены того и гляди сложатся, крыша вот-вот обвалится. Я чинить! Да не успел. Буря налетела. Я такой давно не видывал, чтобы в декабре дождь хлестал да ветрюга буянил! В общем, рухнул наш домишко, не выстоял.
Вот и пошли мы с Шариком приюта искать. К твоему порогу он меня привел. Учуял, видно, тепло да запахи съестные, доходяга.
Стучали-стучали мы, а ты не открываешь. Я и расстроился. Больше-то и податься некуда. Темно вокруг, пусто, холодно.
Ну хорошо то, что хорошо кончается. Теперь-то мы все в порядке будем…
— Постой, постой, дедуля, — баба Маша нахмурилась. — Это что же ты, здесь остаться решил? А я тебя приглашала? Непогода пройдет, и шуруйте, дом свой отстраивайте или другую дурочку ищите. Мне компания не нужна.
— Да ты погоди, хозяйка, отказываться, — заторопился домовой. — Ты, видно, не поняла, какое тебе счастье привалило. Дом, я гляжу, у тебя без хозяина. Крыша течет, пол скрипит, сквозняки гуляют.
— Какой есть!
— Да ты не сердись. Послушай. Я ведь не в упрек. Просто ты с домовыми дела не имела, а то бы сразу свою выгоду поняла.
Я ведь твой домишко в порядок моментом приведу. И сам глаза мозолить не стану. Домовые, они такие. Их забота, чтобы жилье стояло крепко, да хозяев радовало. Вот тогда жизнь, считай, удалась.
— Мягко стелешь, дедуля, — баба Маша прищурилась: — А я что тебе за это?
— Да бог с тобой, хозяйка! — домовой замахал руками. — Ты мне и так смысл жизни подаришь. А уж коли доброе дело еще сделаешь, так тебе и вовсе цены не будет.
— Ну?
— Шарика не обижай, оставь у себя. Умнейший щен! И выслушает, и грусть-печаль прогонит. Не попрошайничает, слушается, а надо будет, и защитить сумеет.
Баба Маша задумалась. Вроде ей и без людей неплохо. Так эти двое вовсе и не люди…
А одиночество, чего уж там, заглядывает иногда с тоской под ручку. К тому же прав дедок: дому ремонт нужен, да рука хозяйская.
Пес тоже в хозяйстве не помешает. Страшновато без защитника порой, хоть она и хорохорится.
— Оставайтесь, так и быть, — разрешила баба Маша. — Я, может, и не очень гостеприимная, но выгоду свою понимаю.
Домовой улыбнулся в седую бороду, погладил Шарика, что-то шепнул ему на ухо. Песий хвост загулял, уши поднялись.
— Ты на что это его подговариваешь? — поинтересовалась баба Маша.
— Объясняю, что ты добрая, хоть и строишь из себя неизвестно кого. Да он и сам это знает.
— Ладно, болтуны, спать пора…
Она бросила Шарику старый тулуп у печки. Обернулась к домовому, хотела ему раскладушку предложить. Да только дедок исчез, словно и не было его.
— Вот тебе раз, куда пропал-то? — спросила баба Маша у пса.
Тот не ответил, поерзал на тулупе, положил голову на лапы и задумчиво взглянул на бабу Машу. Ей показалось, что Шарик улыбается.
— Ну и пускай тогда сам обустраивается. А я спать!
Она думала, что не заснет. Сумасшедшая ночка приключилась. Но провалилась в сон, едва одеялом успела укрыться.
И снилось ей что-то славное. Что – не вспомнить, только проснулась баба Маша в чудесном настроении.
Шарик ее терпеливо поджидал на кухне…
*****
Домового баба Маша с той ненастной ночи так и не видела. Сначала она даже засомневалась: а был ли он на самом деле. Вот Шарик – он точно был. И есть. И ест, и гавкает, и играет, и бабу Машу обожает. А вот домовой…
Только все сомнения пропали, когда она обнаружила, что крыша больше не течет. Из окон не тянет студеными сквозняками, половицы не скрипят, а старенькая табуретка перестала шататься.
Кроме того, Шарик иногда замирал, вроде как прислушивался к чему-то. Хвостом дрожал, ушами шевелил, бухтел что-то по-своему, по-собачьи.
Ясно ведь, с другом старым, домовым, неслышную беседу вел…
Дом тоже с домовым перешептывался. Уютно так, тихонечко. Хорошо спалось под этот шепот. Раньше-то дом все больше стонал да жаловался.
И баба Маша изменилась, чего уж там. Костлявую больше не вспоминала. Нечего о ней зря думать. Придет в свой срок.
А пока не явилась, надо жить, Шарика кормить, огород сажать, печку топить, дом свой любить. А что там дальше будет, время покажет. Жизнь любит удивлять.
