Алла сидела в уютном уголке маленького кафе, расположенного в паре кварталов от университета. Место она выбрала неслучайно – здесь было тихо, негромко играла приятная музыка, и народу в это время было немного, самое то для учёбы. Перед ней на столике стояла чашка капучино, рядом лежал раскрытый конспект по экономике – нужно было готовиться к экзамену, сосредоточится…
Девушка неторопливо перелистывала листы, но мысли явно витали где‑то далеко. Время от времени Алла поднимала взгляд и смотрела в окно. За стеклом кипела обычная городская жизнь: люди спешили по тротуарам, кутаясь в шарфы и натягивая шапки поглубже, автобусы с шипением открывали двери, выпуская и забирая пассажиров. Вдалеке, за чередой домов и деревьев, виднелись знакомые очертания её общежития – серо‑коричневое здание с рядами окон, где за каждым скрывалась своя маленькая история.
– Ал, ты меня слышишь? – голос Кати прорвался сквозь её размышления, словно яркий луч солнца сквозь тучи.
Алла вздрогнула, будто её неожиданно окликнули из глубокого сна, и подняла глаза. Перед ней стояла подруга – такая же энергичная и солнечная, как всегда. На Кате была ярко‑розовая куртка, которая выделялась даже в приглушённом освещении кафе, и забавная вязаная шапка с пушистым помпоном, слегка сдвинутая набок. Её лицо светилось привычной жизнерадостной улыбкой, а в глазах читалось неподдельное участие.
– Прости, задумалась. Что ты говорила? – Алла слегка смутилась, осознав, что пропустила часть разговора.
– Я говорю, может, съездим в выходные за город? – Катя придвинула к себе стул и села напротив, с энтузиазмом продолжая. – Ребята из нашей группы собираются на базу отдыха. Там и снег ещё лежит – можно погулять, подышать свежим воздухом. Домики уютные, тёплые, с каминами. Отдохнём, развеемся. Тебе точно не помешает.
Алла задумчиво потянулась к чашке и медленно помешала кофе ложечкой. Она смотрела, как в тёмной жидкости расходятся круги, и пыталась собраться с мыслями.
– Не знаю, Катя. У меня экзамен на носу, надо готовиться. Да и настроения нет… – она запнулась, подбирая слова. – Мама звонила вчера. Опять.
Улыбка на лице Кати мгновенно погасла. Она хорошо знала, что разговоры об отношениях Аллы с матерью всегда даются подруге нелегко. В её взгляде появилось сочувствие, а голос стал тише и серьёзнее.
– Опять про то же?
Алла кивнула и горько усмехнулась. Последние года от матери она слышит только одно.
– Говорит, что я её бросила. Что она одна на старости лет, что, если бы не я, всё было бы иначе. Что это именно я во всём виновата… – тихо произнесла она, глядя куда‑то в сторону. Слова звучали ровно, без эмоций, но в них чувствовалась давняя, притупившаяся, но не исчезнувшая боль.
– Но ты же не виновата, – горячо возразила Катя, подавшись вперёд. В Девушка отлично знала всю историю, так что говорила с полной уверенностью. – Всё ведь было совсем не так! Ты ни в чём не виновата!
Алла вздохнула, медленно проведя пальцем по краю чашки. Конечно, всё было не так! Тот вечер она не забудет никогда! Хотя иногда так хотелось выжечь его из памяти!
Было холодно, промозгло. За окном неумолимо шумел дождь, барабаня по подоконнику и стекая по стёклам мутными полосами. Десятилетняя Алла чувствовала – что‑то не так. Она сидела в своей комнате, уткнувшись в книжку, но буквы расплывались перед глазами. Читать не получалось – мысли то и дело возвращались к приглушённым голосам из кухни.
Сначала Алла пыталась не обращать внимания. Так бывало и раньше – ссоры, крики, хлопанье дверьми… Родители спорили часто, и девочка научилась мысленно отстраняться, прятаться в своём маленьком мире. Но в тот раз всё было иначе. Голос отца звучал особенно резко, почти злобно. Алла прижалась к стене, обхватив колени руками, и закрыла глаза, будто это могло защитить её от происходящего.
Крики становились громче. Что‑то с грохотом упало – похоже, тарелка. Алла вздрогнула, прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить звуки. Ей хотелось спрятаться под одеяло, свернуться клубочком и перестать существовать хотя бы на время. Но она боялась пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание.
Дверь резко распахнулась. На пороге стояла мать – бледная, с дрожащими губами. Её глаза были красными, будто она долго плакала, а в руках она сжимала кухонное полотенце так, что побелели пальцы.
– Аня, – голос матери звучал глухо, почти безжизненно. – Подойди сюда.
Алла медленно поднялась, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. Ноги будто налились свинцом, но она заставила себя шагнуть вперёд. На кухне стоял отец – у стола, сжимая в руке бутылку. Его лицо было красным, взгляд – мутным, отстранённым. Он не смотрел на неё, будто её и матери здесь не было. Но от него исходила такая тяжёлая, подавляющая сила, что девочке казалось, будто воздух вокруг становится гуще, затрудняя дыхание.
– Скажи ему, Аня, – мать шагнула ближе, взяла её за руку. Пальцы были холодными и влажными. – Скажи, что ты хочешь, чтобы он ушёл.
Алла посмотрела на отца. В груди что‑то сжалось, будто невидимая рука сжала сердце. Она не хотела этого говорить. Не хотела выбирать. Но и оставаться в этом кошмаре больше не могла.
– Папа… – начала она, но голос дрогнул, предательски задрожал.
– Говори! – резко оборвала мать, сжимая её руку сильнее. – Скажи ему, что не хочешь его видеть! Скажи, чтобы он ушёл!
Алла почувствовала, как к горлу подступает ком. Слова застряли в груди, но она собрала всю волю в кулак, подняла глаза на отца и тихо, почти шёпотом, произнесла:
– Я… Я хочу, чтобы ты ушёл.
Отец медленно повернул голову. В его глазах на мгновение промелькнуло что‑то осмысленное – будто сквозь пелену алкоголя и гнева он наконец увидел дочь, маленькую девочку, которая стояла перед ним и дрожала от страха. Этот миг длился всего секунду, но Алла успела заметить, как его взгляд стал чуть яснее, словно он вдруг осознал, где находится и что происходит.
Но это прояснение длилось недолго. Почти сразу его лицо исказилось – мышцы напряглись, брови сошлись к переносице, губы скривились в гримасе, которую Алла хорошо знала. Не говоря ни слова, он резко размахнулся и швырнул бутылку в стену. Стекло с грохотом разлетелось на осколки оставив после себя мокрые потёки на обоях.
Не глядя ни на дочь, ни на жену, отец развернулся и направился к выходу. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. Хлопнула дверь – громко, резко, так, что даже стены, казалось, вздрогнули.
Мать медленно опустилась на стул, словно её ноги вдруг перестали держать. Она закрыла лицо руками, и плечи её слегка задрожали. Алла осталась стоять посреди кухни. Она чувствовала, как слёзы катятся по щекам. Она не радовалась, не испытывала облегчения, которого, наверное, должна была почувствовать. Вместо этого внутри была только пустота – холодная, тягучая, и страх, который никуда не уходил, а просто затаился где‑то глубоко, ожидая нового повода вырваться наружу.
– Она считает, что я разрушила её жизнь, – тихо сказала Алла, возвращаясь к разговору с Катей. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость – та, что накапливается годами, капля за каплей, и уже не замечается, потому что стала частью повседневности. – А я просто хотела, чтобы дома было спокойно. Чтобы не было этих криков, не было страха. Чтобы можно было просто жить, как все.
Катя молча взяла её за руку. Её пальцы были тёплыми, а прикосновение – мягким, но твёрдым, будто она хотела передать подруге хоть немного своей уверенности.
– Ты не могла поступить иначе, – сказала она спокойно, но с твёрдой убеждённостью в голосе. – Ты была ребёнком. Ты не должна была выбирать, не должна была решать за взрослых! А она… она просто не может смириться с тем, что всё пошло не так, как она хотела. Это её проблема, а не твоя!
Алла медленно перевела взгляд на окно. За стеклом всё ещё шёл снег – крупные хлопья плавно опускались на землю, покрывая тротуары и машины белым одеялом. Ещё вчера этот снег казался ей красивым, почти волшебным, но сейчас он выглядел серым и унылым, будто отражал её настроение. Мир за окном будто потерял краски, став плоским и безрадостным.
– Я стараюсь приезжать реже, – продолжила она, не отрывая взгляда от улицы. – Потому что каждый раз – одно и то же. Упреки, обиды, слёзы. Она говорит одно и то же, будто заводит старую пластинку, которую уже сто раз слышала. А я… я не могу просто взять и перестать её навещать. Она же моя мама.
В её голосе не было злости или раздражения – только тихая, привычная усталость. Будто она давно приняла эту ситуацию как данность, как что‑то, с чем придётся жить, даже если это приносит боль.
– Может, попробовать поговорить с ней по‑другому? – осторожно предложила Катя, слегка наклонив голову и внимательно глядя на подругу. В её голосе не было настойчивости, лишь искреннее желание помочь. – Не оправдываться, а просто сказать, что ты чувствуешь. Что тебе больно от её слов. Прямо и честно.
Алла медленно покачала головой, и в этом движении читалась не просто неуверенность, а глубокая, устоявшаяся убеждённость в бесполезности любых разговоров.
– Она не услышит, – тихо произнесла Алла. – Для неё я всегда буду той, кто “прогнал” отца. Хотя он сам ушёл. Сам! И не пытался вернуться. Ни разу за все эти годы не позвонил, не спросил, как я. Но в её глазах виновата всё равно я. Ведь те роковые слова произнесла я… И не важно, что сделала я это с её подачи!
– А ты пробовала спросить её, почему она не ушла сама? Почему терпела столько лет? Может, ей было страшно, или…
Алла горько усмехнулась. Конечно, она это делала! Очень много раз задавала матери простой вопрос, но ни разу не получила искренний ответ.
– Пробовала. Она говорит, что ради меня. Что не хотела ломать мне детство. Только вот моё детство всё равно было сломано! Эти постоянные ссоры, напряжение в доме, страх, что сегодня снова будет скандал… Мама просто свалила на меня всю ответственность! Чтобы она могла сказать окружающим, мол, всё из-за капризного ребенка…
Они замолчали. Алла машинально потянулась к чашке и сделала глоток – кофе давно остыл, стал невкусным, но она даже не заметила этого. Медленно закрыла конспект, аккуратно сложила его на краю стола.
– Наверное, я всё‑таки поеду с вами, – сказала она, и в её голосе прозвучала не решимость, а скорее робкая надежда на перемену. – Нужно развеяться, а то так и с ума сойти можно. Всё время одни и те же мысли, одни и те же разговоры… Правда завтра мне придется наведаться к маме, иначе она мне жизни не даст…
Катя тут же оживилась. Её лицо осветила тёплая, ободряющая улыбка – такая, какая бывает у человека, который искренне рад, что смог хоть немного помочь другу.
– Вот и отлично! Я тебе потом всё расскажу – куда едем, что брать с собой. Там будет здорово, правда. Свежий воздух, тишина, никаких телефонов… Ну, почти, – она шутливо подмигнула, пытаясь разрядить атмосферу. – А сейчас давай закажем ещё кофе. Тебе – с маршмеллоу, как ты любишь. Чтобы точно стало получше.
Алла улыбнулась в ответ. На мгновение ей показалось, что мир снова становится чуть светлее. Таким, где есть место не только боли и обидам, но и простым человеческим радостям – тёплому кофе, дружеской поддержке, возможности просто выдохнуть и на время забыть о проблемах…
*******************
На следующий день Алла стояла на перроне вокзала, кутаясь в тёплый шарф. Ветер неприятно пробирался под пальто, и она поёжилась, поправив воротник. Вокруг суетились люди: кто‑то торопливо шагал к поездам, кто‑то прощался с провожающими, кто‑то проверял билеты, нервно поглядывая на табло. Алла же почти не замечала этой суеты – её мысли крутились вокруг предстоящего визита.
Поезд до родного города отправлялся через полчаса, и она всё ещё сомневалась, стоит ли ехать. В голове то и дело всплывали слова Кати: “Может, не поедешь? Останься, отдохни, тебе и так хватает переживаний”. И Алла действительно хотела остаться – в привычной обстановке, рядом с друзьями, где не нужно каждый раз подбирать слова и готовиться к неизбежным упрёкам. Но она хорошо знала свою мать: если не приедет сейчас, начнутся бесконечные звонки, а потом – сообщения, каждое из которых будет пропитано горечью и обидой. “Ты опять забыла про меня”, ”Тебе совсем не важно, как я живу” – эти фразы она могла воспроизвести по памяти, словно заевшую пластинку.
Она достала телефон, несколько секунд смотрела на экран, словно откладывая неизбежное, а потом нажала на вызов.
– Мам, я буду дома часа через два, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Голос матери в трубке звучал сдержанно, без теплоты, но и без явного раздражения:
– Хорошо. Жду.
Алла отключила телефон и глубоко вздохнула. Она знала, что её ждёт. Сначала – холодный приём, короткие, натянутые фразы, будто они незнакомые люди, случайно оказавшиеся в одном доме. Потом – неизбежные упрёки, замаскированные под заботу: “Ты совсем о себе не думаешь”, “Если бы ты тогда поступила иначе, всё было бы по‑другому”. Но она должна это пережить. Это часть её жизни, в которой пока невозможно что‑то изменить.
Когда она наконец вошла в квартиру, дом встретил её знакомым запахом – смесью пыли, старых книг и едва уловимого аромата полироли для мебели. Этот запах она помнила с детства, и обычно он вызывал тёплые воспоминания, но сейчас лишь усиливал ощущение неизбежности.
Мать стояла в прихожей, скрестив руки на груди. Её поза была закрытой, взгляд – настороженным.
– Приехала всё‑таки, – сказала она без улыбки, будто констатируя факт, в котором не было ни радости, ни облегчения.
– Приехала, – кивнула Алла, стараясь не показывать внутреннего напряжения. Она начала снимать куртку, медленно, будто это помогало собраться с мыслями. – Как ты?
– Как я могу быть? Одна, как перст. Ты ведь не интересуешься, – сразу начала жаловаться женщина. – Бросила меня тут…
– Пойду поставлю чайник, – сказала Алла, направляясь на кухню. Ей нужно было занять руки, чтобы не чувствовать себя такой беспомощной.
Мать последовала за ней, будто не желая оставлять дочь без присмотра даже на минуту.
– У тебя всё хорошо? – спросила она вдруг, и в её голосе на мгновение проскользнула искренняя забота, словно только что не было этих обиженных слов в прихожей.
– Нормально. Учусь, работаю немного, – ответила Алла, стараясь говорить спокойно и не заострять внимание на резкой смене тона.
– Работаешь? – мать удивлённо подняла брови, будто эта новость стала для неё полной неожиданностью. – И где?
– В кафе недалеко от универа. Подрабатываю бариста, – пояснила Алла, наливая воду в чайник и ставя его на плиту.
– Бариста? – в голосе матери явно прозвучало неодобрение, едва скрываемое за напускным удивлением. – А учиться когда? Ты же должна думать о будущем, а не о том, как заработать лишнюю копейку.
– Успеваю. Это же не полный день, – спокойно ответила Алла, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно.
– Ал, ты ведь знаешь, что я переживаю. Ты молодая, а уже работаешь, как взрослая. А где радость? Где молодость? – в голосе матери звучала искренняя обеспокоенность, но Алла уловила и знакомый подтекст: “Ты живёшь не так, как следовало бы”.
Алла поставила перед ней чашку чая. Что ж, театр одного актера начинает свое представление…
– Мам, я сама так решила. Мне нравится. И деньги нужны, ты же знаешь, – она говорила спокойно, не показывая, насколько её задевает материн тон.
– Деньги… – женщина вздохнула, и в этом вздохе прозвучало столько невысказанных мыслей, что Алла невольно напряглась. – Если бы только отец был сейчас с нами…
– Мам, давай не будем, – попыталась она мягко остановить поток воспоминаний, который вот‑вот должен был хлынуть наружу.
– А что не будем? – голос матери дрогнул, и в нём появилась та самая нотка обиды, которую Алла знала наизусть. – Я одна, Ань. Одна! Ты уехала, и я осталась совсем одна. А ведь могла бы семья быть…
– Мам, – девушка попыталась перебить, но мать не дала ей шанса.
– Ты тогда сказала, чтобы он уходил. И он ушёл. А теперь я одна! И ты меня бросила, – женщина постоянно говорила одно и тоже и этот раз исключением не стал. – Все бросили…
Алла почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения. Она не хотела злиться, но слова матери будто царапали что‑то глубоко внутри, заставляя защищаться.
– Я не бросала тебя. Я учусь, у меня своя жизнь. И я приезжаю, когда могу, – её голос оставался спокойным, но в нём проступила твёрдость. Она не собиралась оправдываться за то, что пыталась строить своё будущее.
– Когда можешь… – мать горько усмехнулась. – Раз в три месяца. А мне что делать всё это время? Сидеть и ждать, когда ты вспомнишь про меня?
Алла сжала чашку в руках. Ей хотелось закричать, объяснить, что она не обязана жить ради матери, что у неё есть свои мечты и цели, своя дорога, которую она только начинает прокладывать. Но какой в этом был смысл? Мама всё равно её не услышит, лелея свою обиду…
– Мам, – тихо, но твёрдо сказала Алла, глядя на мать, – ты ведь сама спросила меня тогда. Сама. Ты поставила меня перед выбором, которого ребёнок не должен делать.
Мать резко выпрямилась на стуле, будто эти слова ударили её физически. В её глазах вспыхнул не столько гнев, сколько холодное, упрямое нежелание признавать правду – будто признание хотя бы малой доли своей ответственности разрушит хрупкую конструкцию, на которой держалась её картина мира.
– Я просто хотела знать, чего хочешь ты, – произнесла она, и в её голосе прозвучала давняя обида, завёрнутая в тон заботливой матери. – А ты выбрала…
– Я не выбирала! – Алла вдруг почувствовала, как накопившаяся за годы боль прорывается наружу, вырывается из‑под слоя сдержанности, которую она так старательно выстраивала. – Я была ребёнком! Я просто хотела, чтобы дома было тихо.! Чтобы не было страшно! Чтобы можно было спокойно заснуть, не прислушиваясь, не вздрагивая от каждого звука!
Мать поджала губы, словно пытаясь удержать слова, которые рвались наружу. Её пальцы сжались в кулаки, но она тут же расслабила их, будто напоминая себе, что должна держать лицо.
– Ты могла бы сказать иначе, – произнесла она тихо, но с той же непреклонной интонацией, которую Алла знала наизусть. – Могла бы сказать, что не хочешь, чтобы папа уходил! И тогда всё было бы иначе! Почему ты тогда не поняла, что именно от тебя требовалось?
Алла вздрогнула. Чашка в её руках дрожала, и чай чуть расплескался на скатерть, оставив тёмное пятно, которое медленно расползалось по ткани. Она даже не заметила этого – всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы не сорваться, не закричать, не разбить что‑нибудь, как когда‑то разбилась та бутылка в вечер ссоры.
– Понять? – её голос звучал почти шёпотом, но в нём была такая горечь, что даже мать на мгновение замерла. – Ты хочешь, чтобы я поняла, почему ты терпела пьяные скандалы годами? Почему не ушла сама, пока это ещё можно было сделать без таких последствий? Почему потребовала у десятилетнего ребёнка заявить отцу, чтобы он уходил? Я не должна была решать за взрослых! Это было не моя обязанность!
Девушка больше не могла этого выносить.
– Я не буду это слушать, – сказала Алла, отодвигая стул и вставая. – Я приехала, потому что думала – может, мы сможем поговорить. По нормальному. Без обвинений, без возвращения к прошлому. Но ты снова всё сводишь к тому, что я виновата. Что я сделала что‑то не так, хотя на самом деле просто пыталась выжить.
Она направилась к двери, на ходу хватая с вешалки куртку. Пальцы дрожали, но она старалась не обращать на это внимания. Ей нужно было выйти, вдохнуть свежий воздух, почувствовать, что мир не ограничивается этой кухней и этими бесконечными разговорами.
– Аня! – голос матери дрогнул, но в нём всё ещё звучало то же упрямое непонимание, смешанное с обидой. – Куда ты? Мы не договорили. Ты не можешь просто взять и уйти!
Алла остановилась в проёме двери, не оборачиваясь.
– Мы говорили об этом сотни раз, – сказала она, и её голос звучал ровно, почти бесстрастно. – И каждый раз ты находишь способ сделать меня виноватой. За то, что я хотела тишины. За то, что боялась. За то, что я послушалась тебя! А я… я больше не могу. Не могу снова и снова возвращаться к этому. Не могу чувствовать себя плохой только потому, что хотела нормальной жизни.
– Но ты же моя дочь! – в голосе матери прорвалась истерическая нотка, та самая, от которой у Аллы всегда сжималось сердце. – Ты должна…
– Ничего я не должна, – перебила Алла, и в этот раз её голос звучал твёрдо, почти холодно. – Я должна жить своей жизнью. А ты… ты должна наконец решить – хочешь ты быть счастливой или будешь вечно винить всех вокруг за то, что твоя жизнь сложилась не так, как ты мечтала.
Она вышла, не дожидаясь ответа. Хлопнула дверь, и этот звук эхом отозвался в её памяти – точно так же хлопнула дверь, когда ушёл отец. Только теперь Алла уходила сама.
На улице шёл мелкий снег с дождем. Она подняла капюшон, чувствуя, как капли стекают по лицу – то ли дождь, то ли слёзы. В кармане завибрировал телефон – сообщение от матери. Алла даже не стала читать. Просто выключила звук и пошла к остановке.
Всё.
Хватит…
