– Лена, а это что такое?
Я обернулась на голос мужа. Николай стоял посреди спальни, держа в пальцах длинный светлый волос.
– Откуда это в нашей постели? У тебя ведь волосы тёмные и короткие.
Я подошла ближе, посмотрела на волос. Действительно, светлый, почти пепельный, сантиметров тридцать длиной. Мои волосы едва до ушей достают, да и цвет совсем другой, почти чёрный.
– Коля, понятия не имею, – я пожала плечами. – Может, от куртки новой? Я же на прошлой неделе покупала, в магазине наверняка кто-то примерял до меня.
Николай помолчал, покрутил волос на свету, потом молча сунул его в карман халата и пошёл в ванную. Я осталась стоять в спальне, чувствуя, как внутри что-то сжалось. Тридцать пять лет замужем, и вдруг такое подозрение в его взгляде.
За ужином мы почти не разговаривали. Николай ковырял вилкой картошку, я делала вид, что ем. В квартире стояла тишина, от которой делалось не по себе.
– Ты сегодня в поликлинике до скольки? – наконец спросил он.
– До пяти, как обычно, – ответила я. – Потом зайду в магазин, надо хлеб купить.
Он кивнул и больше ничего не сказал. Я убрала со стола, вымыла посуду. Когда легли спать, Николай отвернулся к стене. Я лежала и смотрела в потолок, перебирая в голове возможные объяснения. Волос мог прицепиться где угодно, в лифте, в автобусе, в магазине. Чего же тут подозревать?
Через три дня случилось снова. Николай пришёл с работы, снял пиджак, и я увидела, как он резко замер, глядя на плечо. Там, на тёмной ткани, лежало несколько длинных светлых волос.
– Елена, – он позвал меня полным именем, что случалось редко. – Посмотри на это.
Я вытащила волосы из ткани, растерянно рассматривая их.
– Коля, я не понимаю. Честно, не понимаю, откуда они.
– А я начинаю понимать, – он отвернулся и прошёл на кухню.
Я осталась с его пиджаком в руках, чувствуя, как подкатывает к горлу обида. Что он думает? Что у меня кто-то есть? После стольких лет?
На следующий день я позвонила Ольге, соседке и подруге с того самого времени, как мы въехали в эту квартиру. Она пришла через полчаса, с пирожными и серьёзным лицом.
– Рассказывай, – сказала Ольга, усаживаясь за стол на кухне.
Я рассказала про волосы, про то, как изменился Николай, про его подозрения в измене.
– Оль, я даже представить не могу, откуда они берутся. Я только на работу и домой. В поликлинике одни бабушки да мамаши с детьми. Коллеги все при муже. Откуда?
Ольга задумалась, покусывая губу.
– А твоя свекруха не приходила на днях?
– Валентина Степановна? Приходила, конечно. Она же ключи от нашей квартиры имеет, на случай если что. Заходит регулярно, то борщ принесёт, то просто проверить, как мы там.
– Вот видишь, – Ольга подалась вперёд. – А не кажется ли тебе странным, что волосы появились именно сейчас? Твоя свекровь всегда была недовольна тобой.
– Да брось ты, – я махнула рукой, хотя в душе что-то дрогнуло. – Зачем ей это?
– Лена, вспомни, сколько раз она говорила, что ты недостаточно хороша для её сыночка. Что она всегда вмешивается в вашу семью. Помнишь, как она уговаривала Николая съехаться с вами, когда он только вышел на пенсию?
Я вспомнила. Три года назад Валентина Степановна активно предлагала переехать к нам, мотивируя тем, что одной ей тяжело. Николай уже почти согласился, но я настояла, чтобы она осталась в своей однокомнатной квартире в соседнем подъезде. Тогда свекровь обиделась на месяц.
– Ты думаешь, она способна на такое? – тихо спросила я.
– Не знаю, – честно ответила Ольга. – Но проверить можно. Поставь камеру в спальне.
– Камеру? Ты с ума сошла?
– А что тут такого? Скажешь Николаю, что хочешь проследить за кошкой или просто для безопасности. Сейчас у всех такие стоят.
Я покачала головой, но мысль засела в голове. А что, если Ольга права?
Вечером Николай пришёл поздно. Я уже легла, когда услышала, как он зашёл в спальню. Встал надо мной, смотрел молча. Я открыла глаза.
– Что случилось?
– Мама звонила, – сказал он медленно. – Говорит, ты её совсем не навещаешь. Обижаешь старушку.
– Коля, я на прошлой неделе была у неё, пирог отнесла, – я села на кровати. – Мы два часа чай пили.
– Она говорит, ты была холодна с ней.
– Холодна? – я почувствовала, как закипает внутри. – Коля, послушай себя! Мы тридцать пять лет вместе, и ты вдруг начинаешь мне не доверять из-за каких-то волос и слов своей матери?
– Не знаю, Лена, – он тяжело вздохнул. – Не знаю, чему верить.
Он лёг, отвернулся. Я лежала с открытыми глазами до утра.
На следующий день я зашла в магазин электроники. Продавец, молодой парень, показал мне маленькую камеру, замаскированную под часы.
– Записывает на карту памяти, датчик движения есть, – объяснял он. – Очень удобно, многие берут для дома.
Я купила камеру, принесла домой и поставила на комод в спальне. Николаю сказала, что это подарок от коллег, часы с будильником.
– Зачем нам ещё одни часы? – буркнул он, но не стал вникать.
Два дня ничего не происходило. Я проверяла запись каждый вечер, пока Николай был в душе. Пустая комната, никого.
На третий день я увидела на записи свекровь. Валентина Степановна зашла в нашу квартиру своими ключами около полудня. Сначала прошла на кухню, потом в зал. Потом вошла в спальню.
Я смотрела на экран, затаив дыхание. Свекровь остановилась у нашей кровати, оглянулась, хотя в квартире никого не было. Потом достала из кармана маленький пластиковый пакетик. В пакетике были длинные светлые волосы.
Валентина Степановна аккуратно вытащила несколько волосков и разложила их на подушке Николая. Потом ещё пару положила на простыню. Спрятала пакетик обратно в карман, оправила покрывало и вышла из комнаты.
Я смотрела на экран, чувствуя, как немеют руки. Свекровь вмешивается в семью, подкладывает чужие волосы в постель, создаёт подозрения в измене. Зачем? Чтобы поссорить нас с Николаем? Чтобы он стал больше ценить меня или, наоборот, разлюбил?
Я скопировала запись на флешку и спрятала её до прихода Николая.
Вечером он вернулся усталый, молчаливый. Мы поужинали в тишине. Я набрала в грудь воздух.
– Коля, мне нужно тебе кое-что показать.
– Что? – он насторожился.
Я включила ноутбук, вставила флешку. Запустила видео. Николай смотрел молча, и я видела, как менялось его лицо. Сначала недоумение, потом шок, потом что-то похожее на боль.
– Это моя мать, – прохрипел он, когда запись закончилась. – Это моя мать делает.
– Да, – тихо сказала я. – Она подкладывала волосы, чтобы ты начал мне не доверять.
Николай закрыл лицо руками. Мы сидели на кухне, не глядя друг на друга. Потом он встал, взял куртку.
– Я пойду к ней, – сказал он глухо. – Сейчас же пойду.
– Коля, подожди, может, утром…
– Нет. Я должен поговорить с ней немедленно.
Он ушёл, хлопнув дверью. Я осталась одна на кухне, глядя на застывшую на экране картинку: свекровь раскладывает волосы на нашей постели.
Николай вернулся через час. Лицо осунувшееся, глаза красные.
– Ну? – спросила я.
– Сначала отрицала, – он сел напротив, тяжело дыша. – Потом, когда я сказал про запись, стала оправдываться. Говорит, хотела, чтобы мы стали ближе, чтобы я больше ценил тебя. Чтобы я понял, как легко тебя потерять.
– И ты в это веришь?
– Не знаю, – он потёр лицо ладонями. – Она моя мать, Лена. Ей восемьдесят лет. Может, она правда так думала.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось от обиды.
– Коля, она пыталась разрушить нашу семью. Ты же сам перестал мне доверять. Из-за её подлости у нас начались семейные конфликты. Разве это способ показать, что кого-то ценишь?
– Я не знаю, – он повторил. – Мне нужно время подумать.
Следующие дни мы жили как чужие. Николай уходил на работу рано, возвращался поздно. Я тоже старалась не попадаться ему на глаза. Валентина Степановна больше не приходила, ключи Николай у неё забрал.
Ольга заходила каждый день, приносила то пирожки, то просто посидеть.
– Ну что, помирились? – спросила она в очередной раз.
– Не знаю, Оль, – я разлила чай по чашкам. – Он со мной разговаривает, но всё не так. Как будто между нами стена выросла.
– А ты с ним поговори. По душам. Скажи всё, что думаешь.
– Говорила уже. Он молчит. Ему жалко мать, понимаешь? Она старая, больная. Он не может её осудить до конца.
– А тебя ему не жалко? – резко спросила Ольга. – Ты тоже через многое прошла из-за её выходок.
Я промолчала. Действительно, за тридцать пять лет Валентина Степановна устроила немало сцен. То я неправильно суп варю, то детей не так воспитываю, то Николая недостаточно балую. Но это были мелочи. А теперь она перешла черту.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Николай стал разговаривать со мной больше, но прежней близости не было. Мы спали в одной постели, но не прикасались друг к другу. Я лежала по ночам и думала: как наладить отношения со свекровью? Нужно ли мне это? И хочу ли я вообще продолжать эту жизнь?
Однажды вечером Николай пришёл домой с цветами. Положил букет на стол, сел напротив меня.
– Лена, нам надо поговорить.
– Давай, – я отложила нож, которым резала хлеб.
– Я ездил к матери сегодня, – начал он. – Она плакала, просила прощения. Говорит, что поступила глупо, не подумала. Просит шанс всё исправить.
Я молчала, глядя на букет. Гвоздики, мои любимые.
– И что ты ответил?
– Что я не могу решать за тебя, – он посмотрел мне в глаза. – Это ты должна простить её. Или не простить. Я поддержу любое твоё решение.
– Правда? – я усмехнулась. – Даже если я скажу, что больше не хочу её видеть?
Николай помолчал.
– Даже так, – кивнул он.
Мы сидели напротив друг друга, и я видела, как он страдает. Разрывается между матерью и женой. Но я тоже страдала. Из-за чужих волос, которые подкладывала его мать, из-за подозрений, из-за того, что рухнуло доверие.
– Коля, – сказала я медленно, – когда ты показал мне тот первый волос, знаешь, что я почувствовала?
Он покачал головой.
– Страх. Я испугалась, что после стольких лет ты мне не веришь. Что один волос может разрушить то, что мы строили всю жизнь. И это было больнее всего. Не то, что твоя мать хотела нас поссорить. А то, что ты усомнился во мне.
– Прости, – он протянул руку через стол, взял меня за ладонь. – Прости, я был дураком. Я должен был тебе доверять. После стольких лет я должен был знать, что ты никогда так не поступишь.
Я посмотрела на его руку, державшую мою. Рука рабочего, в мозолях, с потрескавшейся кожей. Эта рука строила наш дом, эта рука гладила детей по головам, эта рука держала меня, когда мне было плохо.
– А как же твоя мать? – спросила я.
– Не знаю, – честно ответил он. – Я люблю её, она родила меня, вырастила одна после смерти отца. Но то, что она сделала… это непростительно. Я не могу смотреть на неё сейчас.
– Она делала это из ревности, понимаешь? – сказала я. – Ревность свекрови к невестке, это старая история. Она не хотела делить тебя со мной с самого начала. Помнишь, как она была против нашей свадьбы?
– Помню, – он сжал мою руку крепче. – Говорила, что ты легкомысленная, что я ещё молодой, рано жениться.
– Вот видишь. А потом всю жизнь пыталась доказать, что я плохая жена. И вот она дошла до того, что решила устроить целую постановку с волосами.
Мы помолчали. За окном стемнело, на кухне горел только ночник над плитой.
– Что же нам делать? – спросил Николай.
– Не знаю, – я высвободила руку, встала к плите, поставила чайник. – Честно, не знаю. Мне нужно время подумать.
Мы пили чай молча. Потом Николай ушёл в зал смотреть телевизор, а я осталась на кухне, глядя в окно. В соседнем подъезде горел свет в квартире Валентины Степановны. Я представила, как она сидит там одна, старая, больная. Жалко ли мне её? Немного. Простила ли я её? Нет.
Прошло ещё несколько дней. Николай старался быть внимательным, помогал по дому, приносил цветы. Но между нами была эта трещина, которую заделать было невозможно. Каждый раз, ложась в постель, я вспоминала ту запись. Свекровь раскладывает волосы на подушках. Её лицо, сосредоточенное и довольное.
Однажды вечером Валентина Степановна позвонила в дверь. Я открыла, мы стояли друг напротив друга. Она постарела за эти недели, осунулась, глаза запали.
– Леночка, – начала она, – можно мне войти?
Я молча посторонилась. Она прошла на кухню, села за стол. Я села напротив.
– Я пришла попросить прощения, – сказала свекровь, глядя в стол. – Я поступила плохо. Очень плохо. Не знаю, что на меня нашло.
– Зачем вы это сделали? – спросила я прямо.
Валентина Степановна подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.
– Я боялась, – сказала она тихо. – Боялась, что ты его не ценишь. Что он для тебя привычка, обыденность. Хотела, чтобы он увидел, что может тебя потерять. Чтобы начал ценить.
– Подкладывая мне в постель чужие волосы? – я усмехнулась. – Создавая подозрения в измене? Вы называете это заботой?
– Нет, – она покачала головой. – Это была глупость. Старческая глупость. Прости меня.
Я молчала, глядя на неё. Эта женщина всю жизнь была занозой в моей семье. Вмешивалась, критиковала, манипулировала. И теперь сидит передо мной, просит прощения. А я чувствую только пустоту.
– Валентина Степановна, – сказала я медленно, – я не могу вас простить. Не сейчас. Может, когда-нибудь, но не сейчас. Вы разрушили то доверие, которое мы с Николаем строили годами. Из-за ваших действий у нас начались серьёзные ссоры из-за ревности, мой муж стал мне не доверять. И это не лечится извинениями.
Она кивнула, вытерла слёзы платком.
– Я понимаю, – сказала она. – Я просто хотела, чтобы ты знала: я жалею. Очень жалею.
Она встала, медленно пошла к выходу. У двери обернулась.
– Береги его, Леночка. Он хороший человек. Лучший из всех, кого я знала.
Я кивнула. Она ушла. Я осталась стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь.
Когда Николай пришёл домой, я рассказала ему о визите его матери. Он слушал молча, потом тяжело вздохнул.
– И что ты ей сказала?
– Что не могу простить. Пока не могу.
Он кивнул, обнял меня. Мы стояли посреди прихожей, обнявшись, и мне стало немного легче. Но только немного.
Прошёл месяц. Мы с Николаем продолжали жить, работать, разговаривать. Постепенно между нами стало теплее. Но что-то изменилось навсегда. Валентину Степановну я видела издалека пару раз, кивала ей, но близко не подходила. Николай навещал её раз в неделю, приносил продукты, проверял, как она там.
Однажды вечером мы сидели на кухне, пили чай. За окном шёл снег, первый в этом году. Николай смотрел в окно задумчиво.
– Лена, – позвал он.
– Да?
– Ты простишь когда-нибудь маму?
Я отпила чаю, поставила чашку на стол.
– Не знаю, Коля. Честно не знаю. Может быть.
– А меня? – он посмотрел на меня. – Меня ты простила?
Я задумалась. Простила ли я его за то, что он усомнился во мне? За то, что поверил волосам больше, чем тридцати пяти годам совместной жизни?
– Стараюсь, – ответила я. – Стараюсь простить.
Мы помолчали. За окном снег падал всё гуще, укрывая город белым одеялом.
– Прости, – сказал Николай тихо. – Я должен был тебе доверять. С самого начала должен был понять, что тут что-то не так. А я повёлся на эту дешёвую провокацию.
– Коля, – я взяла его за руку, – я не знаю, смогу ли я теперь спокойно спать в этой постели. И смогу ли я когда-нибудь снова доверять твоей матери.
Николай молчал, опустив голову. Его пальцы сжали мою ладонь.
