– Ну зачем ты это сделала? Выбросила, и всё! Зачем было звонить и позорить меня?
Алексей стоял посреди кухни, красный, с дрожащими руками, которые он то сжимал в кулаки, то разжимал, словно не знал, куда их деть. Ольга сидела за столом, обхватив чашку с остывшим чаем, и смотрела на него спокойно, хотя внутри всё сжималось от обиды и усталости.
– Я не тебя позорила, – сказала она тихо, но голос предательски дрожал. – Я просто перестала играть в вашу игру. Мне надоело быть вторым сортом.
– Какой второй сорт? – взорвался он. – Ты с ума сошла! Моя мать принесла нам фрукты, хотела как лучше, а ты…
– Хотела как лучше? – Ольга медленно поставила чашку на стол, и фарфор звякнул так громко, что она сама вздрогнула. – Алёша, ты сам видел, что она нам принесла. В пакете из-под рыбы. Обрезки. А Светлане – красивую коробку с целыми персиками.
Он отвернулся к окну, провёл ладонью по лицу.
– Она просто… не посмотрела. Экономная она. Не выбрасывает же пакеты.
– Не посмотрела, – повторила Ольга, и в её голосе прозвучала такая горечь, что Алексей дёрнул плечом. – Три года я живу в этой семье. Три года я вижу, как она смотрит на меня. Как она разговаривает со мной и как – со Светланой. Это не случайность, Алёша. Это послание.
– Ты всё преувеличиваешь, – пробормотал он, но уже без прежнего запала, и Ольга поняла, что он знает. Конечно, знает. Просто не хочет признавать.
***
Тамара Ивановна пришла в субботу, около трёх часов дня, как обычно. Ольга уже привыкла к этим визитам, которые свекровь наносила без предупреждения, будто это была не их с Алексеем квартира, а филиал её собственного дома. Ключи у неё были, разумеется. Алексей отдал их сразу после свадьбы, сказав: «Мама может прийти, если что-то нужно». Ольга тогда только кивнула, потому что была молодой женой, которая ещё верила, что любовь мужа и её готовность идти навстречу всё устроят.
Сейчас, спустя три года, она уже не верила.
Тамара Ивановна вошла в прихожую с двумя пакетами в руках. Одетая, как всегда, строго: тёмно-синяя кофта, юбка до колен, волосы аккуратно уложены в привычную причёску. На лице – выражение доброжелательное, но какое-то официальное, словно она пришла не к сыну, а на приём к чиновнику.
– Алёша! – позвала она, и голос у неё был звонкий, требовательный.
Алексей выскочил из комнаты, улыбаясь, и Ольга, стоя у плиты, где она размешивала суп, увидела, как он мгновенно превращается в мальчика. Плечи чуть сутулятся, улыбка становится виноватой, даже голос меняется – становится выше, мягче.
– Мам, привет! Ты чего не позвонила, я бы встретил.
– Да какой там встретил, – отмахнулась Тамара Ивановна, целуя его в щёку. – Я тут мимо проходила, думаю, зайду. Светка вчера приезжала, гостинцев привезла, вот решила с вами поделиться.
Она поставила пакеты на пол, и Алексей тут же кинулся их брать.
– Да погоди ты, – остановила его мать. – Вот этот, красненький, это Светке. Она коробку забыла, персики там, хорошие, с рынка. Ты ей завтра отвезёшь, ладно?
– Конечно, мам.
– А это вот вам, – Тамара Ивановна подняла второй пакет, и Ольга, обернувшись от плиты, сразу заметила, что это обычный полиэтиленовый пакет, мятый, с какими-то пятнами. Когда свекровь протянула его Алексею, в кухню проник резкий, неприятный запах – рыбный, застарелый.
Ольга почувствовала, как внутри что-то сжалось.
Алексей, взяв пакет, поморщился, но тут же улыбнулся:
– Спасибо, мам. Ты чего, фрукты?
– Ну да, абрикосы. Я Светке покупала, да они немного помялись, ну вот остатки сложила. Вы ж не привередливые, съедите, чего пропадать добру.
Остатки. Ольга отвернулась к плите, крепко сжав половник. Слово звучало обыденно, почти нежно, но резало, как лезвие. Светлане – целые персики в красивой коробке. Им – помятые, «остатки», в пакете из-под рыбы.
– Спасибо, конечно, – Алексей заглянул в пакет и тут же отодвинул его от себя. – Оль, положи пока куда-нибудь.
Ольга медленно подошла, взяла пакет из его рук. Запах ударил сильнее. Внутри лежали абрикосы – некоторые раздавленные, сок уже начал подтекать, мякоть потемнела. Сверху виднелись обрезки: половинки, четвертинки, те части, что остаются, когда вырезаешь гниль.
Она подняла глаза на свекровь. Тамара Ивановна смотрела на неё с лёгкой улыбкой, приветливой и абсолютно равнодушной.
– Ну что ты стоишь, Оленька, убери в холодильник, а то испортятся совсем.
Оленька. Всегда – Оленька, хотя Ольга много раз просила называть её полным именем. Но Тамара Ивановна будто не слышала.
– Угу, – только и выдавила Ольга и отнесла пакет на балкон, подальше от кухни, подальше от этого запаха, который теперь казался ей символом чего-то большего, чем просто испорченные фрукты.
Когда она вернулась, Тамара Ивановна уже сидела за столом, и Алексей наливал ей чай.
– Садись, Оль, – кивнул он жене, но Ольга покачала головой.
– Суп доварю, – сказала она и снова отвернулась к плите, чувствуя на спине взгляд свекрови – оценивающий, холодный.
Весь визит Тамары Ивановны длился около часа. Она пила чай, рассказывала Алексею о каких-то соседях, о проблемах с водопроводом, о том, как Светлана хорошо выглядит, как у неё всё складывается на работе. Ольгу она почти не спрашивала ни о чём. Один раз обратилась:
– Оленька, а ты пирог не печёшь? Алёша любит с яблоками.
– Я на неделе испекла, – ответила Ольга, помешивая суп.
– А, ну да, – Тамара Ивановна пожала плечами. – Я вот вчера Светке напекла, она так любит. Три пирога увезла.
Алексей слушал, кивал, смеялся, и Ольга видела, как он весь тянется к матери, как старается ей угодить, предупредить каждое желание. Когда Тамара Ивановна наконец ушла, он проводил её до лифта, вернулся и сразу плюхнулся на диван.
– Устал я, – сказал он, потирая лицо. – Мама в ударе сегодня была.
Ольга стояла у окна, глядя на двор, где уже зажигались фонари. Внутри бурлило, но она молчала. Говорить сейчас было бесполезно – он не услышит.
– Алёш, – всё-таки решилась она. – Ты видел, что она нам принесла?
– Ну да, абрикосы, – он зевнул, потянулся. – Ну, помятые немного, но ничего, съедим.
– В пакете из-под рыбы.
Он поморщился.
– Ну, мама экономная, не выбрасывает пакеты. Ты же знаешь.
– А Светлане – целые персики в красивой коробке.
Он помолчал, глядя в телевизор, который даже не был включён.
– Оль, ну зачем ты? – голос его стал тише, усталым. – Светка – её дочь, она для неё старается. Нам тоже принесла, разве плохо?
– Обрезки, Алёша. Обрезки в вонючем пакете.
– Прекрати, – он резко поднялся. – Не надо из мухи делать слона. Мама хотела как лучше. Не хочешь есть – выброси, и всё.
Он ушёл в ванную, хлопнув дверью, и Ольга осталась одна в полутёмной комнате.
***
Пакет пролежал на балконе сутки. Ольга не могла заставить себя к нему прикоснуться. Каждый раз, проходя мимо балконной двери, она видела его – серый, мятый, с тёмными пятнами у дна, где протекал абрикосовый сок. Запах уже пропитал балкон, просачивался в комнату.
Алексей сделал вид, что ничего не замечает. Утром уехал на работу раньше обычного, вечером вернулся поздно, поужинал молча и сел за компьютер. Ольга пыталась заговорить с ним, но он отвечал односложно, не отрывая глаз от экрана.
В воскресенье она не выдержала.
– Алёша, давай выбросим эти фрукты. Они уже совсем испортились.
Он оторвался от телефона, посмотрел на неё с раздражением.
– Да выброси, если хочешь. Зачем спрашиваешь?
– Я не об этом. Я о том, что… – она запнулась, подбирая слова. – Это неправильно. То, что сделала твоя мама. Это унизительно.
Лицо его вспыхнуло.
– Унизительно? Серьёзно? Она принесла нам еду, а ты…
– Отходы! Она принесла нам отходы в грязном пакете, а твоей сестре – красивый подарок!
– Светка живёт в другом городе, мама её редко видит, вот и балует! А мы рядом, нам что, каждый раз подарки делать?
– Речь не о подарках, – Ольга чувствовала, как голос её становится выше, срывается. – Речь о том, что мы для неё на ступеньку ниже. Всегда. И ты это разрешаешь.
– Я ничего не разрешаю! – рявкнул он. – Это твои фантазии! Мама всегда была ко мне хорошей, и к тебе тоже!
– Ко мне? – Ольга почти рассмеялась, но получилось горько. – Она ни разу не назвала меня по имени правильно. Она никогда не спрашивает, как у меня дела. Она приходит сюда, когда хочет, даже не предупреждая, будто это её квартира! А ты – ты просто стоишь рядом и молчишь.
– Потому что не вижу проблемы! – крикнул он. – Это моя мать, Ольга! Она всю жизнь меня растила, одна, после того как отец ушёл! Она всё для меня делала! И если она иногда немного… ну, неудобно себя ведёт, я должен это терпеть! Я обязан!
Ольга смотрела на него, и внутри всё рушилось. Вот оно. Не «неправильно», не «надо поговорить с мамой». А «терпеть». И она, жена, тоже должна терпеть, потому что так удобнее. Потому что так сохраняется покой.
– Я не обязана, – тихо сказала она. – Я не обязана терпеть неуважение.
– Тогда что ты хочешь? – он шагнул к ней, и в глазах его была злость, почти паника. – Чтобы я с ней поссорился? Чтобы сказал ей, что она плохая мать? Ты этого хочешь?
– Я хочу, чтобы ты встал на мою сторону, – сказала Ольга, и голос её дрожал. – Хоть раз.
Он отвернулся, провёл рукой по волосам.
– Я на твоей стороне. Всегда. Но не надо раздувать скандал из-за ерунды.
Ерунды. Ольга кивнула, хотя внутри всё онемело.
– Понятно, – сказала она и вышла на балкон.
Пакет с фруктами лежал в углу. Она подняла его, стараясь не дышать, и вышла из квартиры. Алексей окликнул её:
– Ты куда?
– Выброшу, как ты сказал.
Она спустилась вниз, прошла через двор к мусорным бакам. Ночь была тёплая, где-то играла музыка, смеялись люди. Ольга открыла крышку бака и бросила пакет внутрь. Звук получился глухой, окончательный.
Она стояла, глядя в темноту, и чувствовала странное облегчение – будто сбросила с себя что-то тяжёлое, липкое. Но вместе с облегчением пришёл ужас: что она наделала? Что будет, если Тамара Ивановна узнает? Что скажет Алексей?
Руки дрожали, когда она поднималась обратно в квартиру.
***
Тамара Ивановна позвонила в среду вечером.
Ольга как раз готовила ужин, а Алексей сидел на диване, листая ленту новостей. Телефон зазвонил, и он глянул на экран, лицо его смягчилось.
– Мама, – сказал он, поднося трубку к уху. – Привет.
Ольга слышала голос свекрови – бодрый, чуть требовательный.
– Алёша, как вы там? Абрикосы мои как, вкусные были?
Алексей замер. Взгляд его метнулся к Ольге, и она увидела в нём панику. Он открыл рот, потом снова закрыл.
– Да, мам, – сказал он наконец, и голос его прозвучал слишком бодро, фальшиво. – Спасибо, всё отличное.
Ложь. Ольга стояла у плиты, сжимая лопатку, и не могла поверить. Он соврал. Просто так, не задумываясь, чтобы мать была довольна.
– Правда? – Тамара Ивановна явно обрадовалась. – А я думала, может, они уже совсем испортились. Ну, хорошо, хорошо. Я ещё на рынке буду в субботу, может, ещё чего куплю.
– Не надо, мам, – быстро сказал Алексей. – Мы сами купим, правда.
Ольга не выдержала. Внутри прорвало, и она шагнула к нему, выхватила трубку из рук.
– Оль, ты чего? – Алексей попытался отобрать телефон обратно, но она отстранилась.
– Тамара Ивановна, – сказала она в трубку, и голос её звучал чётко, твёрдо. – Алексей вам врёт. Мы их выбросили.
Повисла тишина. Долгая, звенящая.
– Как… выбросили? – голос свекрови стал медленным, недоверчивым.
– Выбросили, – повторила Ольга, и сердце колотилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть. – Потому что дарить людям обрезки в вонючем пакете из-под рыбы – это оскорбительно.
Новая тишина, ещё более тяжёлая.
– Ты… ты что себе позволяешь? – голос Тамары Ивановны задрожал, стал высоким, истеричным. – Я вам из последнего принесла, хотела добра, а ты…
– Светлане вы принесли целые персики в красивой коробке, – сказала Ольга, и руки её дрожали. – А нам – объедки.
– Алёша! – закричала свекровь. – Алёша, ты слышишь, что она мне говорит?
Алексей стоял рядом, белый, с перекошенным лицом, и Ольга видела, что он ненавидит её в эту секунду. Не мать – её.
– Алёша! – голос в трубке звенел, требовал.
Ольга протянула телефон Алексею, но он не взял, только смотрел на неё, и взгляд его был полон такой боли и гнева, что она отшатнулась.
– Тамара Ивановна, – сказала она в трубку уже спокойнее, тише. – Я не хотела вас обидеть. Но мне надоело делать вид, что всё нормально.
Щёлкнуло – свекровь бросила трубку.
Ольга медленно положила телефон на стол. В квартире стояла абсолютная тишина. На плите шипело что-то, пахло горелым, но Ольга не двигалась.
– Ты… – начал Алексей, и голос его сорвался. – Ты понимаешь, что ты сделала?
– Да, – сказала Ольга. – Сказала правду.
– Правду? – он почти взвыл. – Ты её унизила! Мою мать! Ты назвала её подарок объедками!
– Потому что это правда.
– Нет! – рявкнул он. – Это твоя гордость! Твоя чёртова гордыня, которая не даёт тебе просто жить нормально, как все!
– Жить нормально? – Ольга шагнула к нему. – Это ты называешь нормально – врать матери, чтобы она не расстроилась? Молчать, когда она нас унижает?
– Она нас не унижает! – кричал он, и лицо его налилось краснотой. – Она просто… она такая! Она привыкла всё контролировать, она пережила трудное, ей тяжело! И вместо того чтобы просто принять её такой, какая она есть, ты устраиваешь скандал!
– Я устраиваю скандал? – Ольга засмеялась, и смех получился истеричным. – Я три года молчу. Три года терплю её колкости, её указания, её пренебрежение. А ты – ты даже не замечаешь! Ты видишь только то, что хочешь видеть!
– Потому что я не хочу войны! – крикнул он. – Я хочу, чтобы в моей семье был мир!
– Какой мир? – спросила Ольга тихо. – Мир, где я должна молчать и терпеть? Это не мир, Алёша. Это капитуляция.
Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки, и Ольга видела, что он на пределе. Что ему хочется сказать ещё что-то, что-то страшное, окончательное, но он сдерживается.
– Я еду к маме, – сказал он наконец глухо. – Мне надо её успокоить.
– Конечно, – кивнула Ольга. – Беги успокаивать. Как всегда.
Он схватил куртку, хлопнул дверью так, что задрожали стёкла.
Ольга осталась одна на кухне, где пахло горелым и чем-то кислым, и медленно опустилась на стул. Руки её дрожали, внутри всё болело, но вместе с тем было какое-то странное облегчение – будто прорвало нарыв.
Она не знала, что будет дальше. Но знала одно: назад пути нет.
***
Алексей вернулся через два дня.
Ольга уже не ждала его к вечеру первого дня. Написала смс: «Где ты?», но ответа не получила. Ночью не спала, лежала в пустой постели, слушала тишину квартиры и думала о том, что, возможно, всё кончено. Что он не вернётся. Что она переступила черту, за которой уже ничего нельзя исправить.
Утром пришло короткое сообщение: «У мамы. Вернусь завтра».
Никаких объяснений, никаких вопросов, как она. Просто факт.
Ольга провела эти два дня в странном оцепенении. Ходила на работу, сидела над отчётами, но цифры расплывались перед глазами. Коллеги спрашивали, всё ли в порядке, и она кивала, улыбалась, говорила: «Просто устала». Вечерами возвращалась в пустую квартиру, разогревала что-то на ужин и не могла есть. Включала телевизор, но не слышала, о чём там говорили.
Она думала о том, что произошло, прокручивала в голове снова и снова тот разговор, свои слова. Жалела ли она? Нет. Стыдно ли ей? Тоже нет. Но страшно было – страшно до дрожи в руках.
На второй день вечером дверь открылась, и Алексей вошёл в квартиру. Лицо его было усталым, осунувшимся, глаза красные. Он молча прошёл в комнату, бросил сумку на пол, сел на диван.
Ольга стояла в дверях кухни, не зная, что сказать.
– Как мама? – спросила она тихо.
Он поднял на неё глаза, и взгляд его был тяжёлым, полным невысказанного.
– Плохо, – сказал он коротко. – Рыдала всю ночь. Говорит, что ты её унизила. Что она теперь не знает, как с вами общаться.
Ольга сжала губы.
– А ты что ей сказал?
– Что ты была не права, – ответил он, и голос его звучал устало, обречённо. – Что ты погорячилась. Что мы разберёмся.
– Я не погорячилась, – тихо сказала Ольга. – Я сказала то, что думаю.
– Вот именно, – он встал, подошёл к окну. – Ты сказала то, что думаешь. А я теперь разгребай. Мама не хочет тебя видеть. Говорит, что пока ты не извинишься, она сюда не придёт.
Ольга почувствовала, как внутри что-то сжалось.
– И ты хочешь, чтобы я извинилась?
Он повернулся к ней, и на лице его было столько усталости, что она вдруг увидела его стариком, измождённым, раздавленным.
– Я хочу, чтобы всё вернулось, как было, – сказал он тихо. – Чтобы не было этого… кошмара.
– Как было, – повторила Ольга. – Когда я молчала, а твоя мама говорила мне, что делать? Когда она приносила нам объедки, а я должна была быть благодарной?
– Оля, ну хватит уже! – он провёл рукой по лицу. – Ну не объедки это были! Просто фрукты, немного помятые!
– В вонючем пакете, – сказала она. – А Светлане – целые, красивые.
– Светка её дочь!
– А я кто? – голос Ольги сорвался. – Я тебе кто, Алёша? Жена или приложение к твоей матери?
Он молчал, глядя в пол, и Ольга поняла, что он не ответит. Потому что сам не знает.
– Мне надо подумать, – сказал он наконец. – Устал я. Не могу сейчас об этом говорить.
Он ушёл в ванную, потом лёг спать, отвернувшись к стене. Ольга легла рядом, но не прикоснулась к нему. Между ними лежала невидимая стена, и она не знала, как её разрушить.
***
Следующие дни были похожи на хождение по минному полю.
Алексей разговаривал с ней, но как-то механически, без тепла. Утром уходил на работу, вечером возвращался, ужинал молча, садился за компьютер. Ольга пыталась завести разговор, но он отвечал односложно, и она видела, как он уходит от неё всё дальше, погружается в себя.
Тамара Ивановна действительно не звонила и не приходила. Зато она звонила Алексею – каждый день, по несколько раз. Ольга слышала эти разговоры: голос его становился виноватым, мягким, он успокаивал мать, говорил, что всё наладится, что Ольга не хотела её обидеть, просто вышло так.
Каждый такой разговор был как удар ножом.
Однажды вечером, когда Алексей в очередной раз говорил с матерью, Ольга услышала фразу, от которой всё внутри похолодело:
– Нет, мам, она не хотела тебя обидеть. Просто у неё характер такой… резкий. Ты же знаешь.
Ольга стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как всё рушится окончательно. Он оправдывал мать. Он обвинял её, Ольгу, в том, что у неё «характер резкий». Он переписывал историю так, чтобы всем было удобно – всем, кроме неё.
Когда он положил трубку и вышел из комнаты, она стояла там же, в коридоре.
– Резкий характер? – спросила она тихо.
Он вздрогнул, не ожидал, что она слышала.
– Оль, я просто… я хотел её успокоить.
– За мой счёт.
– Ну что ты хочешь от меня? – он взорвался. – Что я должен был сказать? Что моя жена считает мою мать дрянью? Что она права, а мама – нет?
– Да, – сказала Ольга. – Именно это.
Он посмотрел на неё так, будто она говорила на незнакомом языке.
– Ты с ума сошла. Это моя мать. Я не могу так с ней.
– Но со мной можешь, – она шагнула к нему. – Меня можно подставить, обвинить, принести в жертву ради её спокойствия.
– Я тебя не подставляю!
– Тогда что ты делаешь? – голос её дрожал. – Ты со мной согласен, Алёша? Ты понимаешь, почему я так поступила?
Он молчал, отводя глаза, и Ольга увидела правду: он понимал. Конечно, понимал. Но признать это вслух означало предать мать, а он не мог. Не умел. Вся его жизнь была построена на том, чтобы угождать Тамаре Ивановне, избегать её недовольства, сохранять видимость благополучия.
– Мне просто нужно время, – сказал он наконец глухо. – Всё утрясётся. Мама успокоится, ты… ты тоже. И мы забудем об этом.
– Нет, – тихо сказала Ольга. – Я не забуду.
Он посмотрел на неё долгим, усталым взглядом и ушёл в комнату, закрыв за собой дверь.
***
Прошла неделя.
Ольга жила в странном подвешенном состоянии. Они с Алексеем существовали в одной квартире, спали в одной постели, но были как чужие люди. Он избегал её взгляда, разговаривал только о бытовых вещах: что купить в магазине, когда придёт счёт за электричество, не забыла ли она вынести мусор.
Тамара Ивановна так и не позвонила Ольге. Зато Светлана написала смс, короткое и жёсткое: «Оля, ты совсем обнаглела. Как ты могла так с мамой? Алёша мне всё рассказал. Стыдно за тебя».
Ольга прочитала и удалила сообщение, не ответив. Она знала, что Алексей рассказал сестре свою версию, версию, в которой Ольга была виновата, а Тамара Ивановна – невинной жертвой.
Она больше не пыталась говорить с мужем о том, что произошло. Она видела, что он закрылся, ушёл в себя, и любые попытки достучаться только злили его.
Вечерами она сидела на кухне, пила чай и думала о том, как они дошли до этого. Три года назад она выходила замуж за Алексея, веря, что он будет на её стороне, что они вдвоём против всего мира. Но оказалось, что он уже был чей-то – матери. И места для Ольги там не было. Была только роль удобной, молчаливой жены, которая не создаёт проблем.
Она думала о разводе. Несколько раз взяла телефон, хотела позвонить подруге, поговорить, но так и не решилась. Потому что произнести это вслух – «я думаю о разводе» – означало признать, что всё кончено. А она ещё не была готова.
Или была?
***
В субботу утром Алексей сказал, что едет к матери.
– Она просила помочь с окнами, помыть, – сказал он, одеваясь. – Я вечером вернусь.
Ольга кивнула, не отрывая глаз от чашки с кофе.
– Может, поедешь со мной? – спросил он вдруг, и голос его прозвучал неуверенно. – Мама… ну, может, вы поговорите, помиритесь.
Ольга подняла на него глаза.
– Алёша, я не собираюсь извиняться.
Лицо его потемнело.
– Почему ты такая упрямая?
– Потому что я не виновата.
– Ты её обидела!
– Она меня унизила, – спокойно сказала Ольга. – Много раз. Годами. И ты это знаешь. Ты просто не хочешь признавать.
Он стоял, сжимая в руках куртку, и Ольга видела, как он борется с собой. Видела, что где-то внутри он с ней согласен, но страх перед конфликтом, перед материнским гневом сильнее.
– Я просто хочу, чтобы всё было хорошо, – сказал он тихо.
– Но всё не хорошо, – ответила Ольга. – И делать вид бесполезно.
Он ушёл, хлопнув дверью тише обычного, почти виноватым жестом.
Ольга осталась одна в квартире. Села у окна, смотрела на двор, где играли дети, гуляли собаки, где жизнь шла обычным чередом. А у неё внутри всё было разбито, и она не знала, как это собрать обратно. И нужно ли.
Вечером Алексей вернулся поздно, уже за полночь. Вошёл тихо, разулся в прихожей, прошёл в ванную. Ольга лежала в постели, не спала, слушала звуки воды, его шаги.
Он лёг рядом, и она почувствовала запах – материнских духов, борща, того особенного запаха её квартиры, который Ольга знала наизусть.
– Как мама? – спросила она в темноту.
– Нормально, – коротко ответил он. – Готовила, кормила. Спрашивала про тебя.
– Что спрашивала?
Он помолчал.
– Когда ты извинишься.
Ольга усмехнулась в темноте.
– А ты что сказал?
– Что не знаю.
Они лежали молча, каждый на своей стороне кровати, и расстояние между ними казалось огромным, непреодолимым.
– Алёш, – тихо сказала Ольга. – Ты меня любишь?
Он не ответил сразу, и это молчание было красноречивее любых слов.
– Люблю, – сказал он наконец, но голос прозвучал так неуверенно, что Ольга почувствовала, как внутри что-то окончательно ломается.
– Но недостаточно, – закончила она за него.
– Это не так.
– Тогда как? – она повернулась к нему, хотя в темноте почти ничего не видела. – Как ты можешь любить меня и при этом требовать, чтобы я унижалась? Чтобы извинялась за то, что защитила своё достоинство?
– Я не требую…
– Требуешь, – перебила она. – Ты хочешь, чтобы я пошла к твоей матери и сказала: «Простите, Тамара Ивановна, что я не оценила ваши гнилые обрезки в вонючем пакете». Ты этого хочешь?
– Я хочу мира в семье!
– Какой семье, Алёша? – голос её сорвался. – У нас с тобой семья или у тебя с мамой?
Он резко сел, включил ночник. Лицо его было бледным, измученным.
– Не ставь меня перед выбором, – сказал он глухо.
– Это не я ставлю, – тихо ответила Ольга. – Это жизнь ставит. И ты уже выбрал.
Он молчал, глядя в стену, и Ольга знала, что он понимает. Что он всегда понимал, но не хотел признавать. Потому что признать – значит взять ответственность, а он всю жизнь избегал её, прятался за материнской юбкой, за удобством, за миром любой ценой.
– Я не хочу разрушать нашу семью, – сказал он наконец, и в голосе его была мольба.
– Она уже разрушена, – ответила Ольга. – Просто ты не хочешь это видеть.
Он выключил свет, лёг обратно, отвернулся к стене.
Ольга лежала в темноте, слушала его дыхание, и знала, что что-то изменилось навсегда. Что даже если они останутся вместе, это уже будет не то, что было. Трещина прошла слишком глубоко.
***
Дни текли медленно, тягуче.
Алексей всё больше времени проводил у матери. Приезжал к ней после работы, возвращался поздно вечером. Ольге говорил, что помогает с ремонтом, с какими-то делами. Она не спрашивала подробностей, потому что знала: он просто прятался. От неё, от конфликта, от необходимости решать.
Тамара Ивановна триумфовала. Ольга это чувствовала, хотя они и не общались. Она победила – вернула сына обратно, показала невестке её место.
Однажды вечером Ольга зашла в социальную сеть и увидела новое фото на странице Светланы: она и Алексей сидят за столом у Тамары Ивановны, все улыбаются. Подпись: «Семейный ужин. Как хорошо собраться всем вместе».
Всем. Ольги там не было.
Она долго смотрела на это фото, на их улыбки, на уютную кухню свекрови, где всё было на своих местах, где царил тот самый «мир», которого так хотел Алексей. Мир без неё.
Она написала подруге, впервые за все эти недели:
«Таня, можно к тебе приехать? Поговорить надо».
Ответ пришёл мгновенно: «Приезжай, конечно. Что случилось?»
Ольга не стала отвечать. Собрала сумку, оставила Алексею записку на кухне: «Уехала к Тане. Вернусь завтра». И вышла из квартиры, которая всё меньше казалась её домом.
***
У подруги она проплакалась всю ночь.
Рассказала всё – про фрукты, про свекровь, про Алексея, который выбрал мать, про то, как она чувствует себя преданной, униженной, ненужной.
Таня слушала, обнимала, наливала чай, а под утро сказала:
– Оль, а ты сама-то чего хочешь? Вот честно, если отбросить всё – что ты хочешь?
Ольга долго молчала.
– Хочу, чтобы меня уважали, – сказала она наконец. – Хочу быть первой для своего мужа. Хочу, чтобы он защитил меня, а не её.
– А он может?
Ольга покачала головой.
– Нет. Не может. Он слишком боится её потерять. Слишком привык жить так.
– Тогда, – тихо сказала Таня, – тебе надо решить: ты готова жить так всю жизнь или нет.
Ольга знала ответ. Давно знала. Просто боялась его произнести.
***
Она вернулась домой на следующий вечер.
Алексей был дома, сидел на кухне, пил чай. Увидев её, встал, и лицо его было виноватым.
– Ты где была? Я волновался.
– У Тани, – коротко ответила Ольга, ставя сумку на пол. – Написала же.
– Написала, – кивнул он. – Но всё равно… Оль, нам надо поговорить.
– Да, – согласилась она. – Надо.
Они сели за стол, друг напротив друга, и Ольга увидела, что он готовился к этому разговору. Лицо напряжённое, руки сжаты.
– Я думал, – начал он. – Много думал. И понял, что ты права. Частично. Мама действительно иногда… перегибает. С тобой. Но она не со зла. Она просто такая.
– Алёша…
– Подожди, дай сказать, – он поднял руку. – Я с ней поговорил. Серьёзно. Сказал, что ей надо быть… деликатнее. Что ты не обязана всё терпеть.
Ольга смотрела на него и чувствовала пустоту.
– И что она ответила?
Он замялся.
– Ну… она сказала, что старается. Что она не хотела тебя обидеть. И что если ты извинишься за тот разговор, то она готова забыть.
Ольга засмеялась тихо, горько.
– Конечно. Я должна извиниться.
– Оль, ну просто скажи, что погорячилась. Ну что тебе стоит?
– Достоинство, – ответила она. – Меня это стоит достоинства.
– Оля, пожалуйста, – он протянул руку через стол, накрыл её ладонь. – Я не хочу, чтобы мы разрушали семью из-за этого. Давай просто… сделаем шаг навстречу. Ты извинишься формально, мама успокоится, и всё наладится.
Она смотрела на его руку, большую, тёплую, и вспоминала, как когда-то эти руки защищали её, обнимали, как она чувствовала себя в безопасности рядом с ним. А теперь эта рука просила её предать саму себя.
– Нет, – тихо сказала она, убирая руку. – Я не извинюсь.
Лицо его потемнело.
– Почему ты такая упрямая?
– Потому что это важно для меня. И если ты меня любишь, ты должен это понять.
– Я люблю, – сказал он раздражённо. – Но любовь – это не только про «ты меня поддержи». Это ещё и про компромиссы.
– Компромисс – это когда жертвуют оба, – ответила Ольга. – А у нас жертвую только я. Всё время.
Он встал, прошёлся по кухне.
– Я не знаю, что ты хочешь от меня. Поссориться с матерью навсегда? Порвать отношения?
– Я хочу, чтобы ты был на моей стороне, – сказала она. – Чтобы когда твоя мать унижает меня, ты сказал: «Мама, так нельзя». Чтобы ты защитил меня, а не её.
– Я её не защищаю!
– Защищаешь. Всегда. Ты оправдываешь её, врёшь ради неё, обвиняешь меня. Это и есть защита.
Он молчал, глядя в окно, и Ольга видела, что он знает, что она права. Но признать это – значит признать, что он был плохим мужем, слабым человеком. А он не мог.
– Мне нужно время, – сказал он наконец. – Подумать.
– Хорошо, – кивнула Ольга. – Думай.
Он ушёл в комнату, и Ольга осталась на кухне одна.
Она знала, что время ничего не изменит. Что он будет думать, мучиться, но в итоге выберет то, что удобнее, безопаснее. Выберет мать, потому что так привычнее. А Ольга останется виноватой, упрямой, неудобной.
И она больше не хотела быть такой в глазах человека, который должен был любить её больше всех.
Прошло ещё несколько дней.
Они почти не разговаривали. Встречались утром на кухне, вечером – тоже на кухне, обменивались формальными фразами о еде, о делах, о погоде. Он всё чаще уезжал к матери. Она всё чаще сидела у Тани, возвращалась поздно.
Они существовали параллельно, не пересекаясь, и Ольга чувствовала, как с каждым днём разрыв становится всё больше, всё непоправимее.
Она думала о будущем. О том, что если останется, то это будет жизнь в тени Тамары Ивановны, жизнь второго сорта, где она всегда будет проигрывать. Где её мнение не важно, её чувства не важны, важно только не раскачивать лодку.
Она думала о разводе всё чаще. Представляла, как уедет, снимет квартиру, начнёт сначала. Без него, без свекрови, без этого вечного напряжения.
И странное дело – от этих мыслей становилось легче.
***
В субботу вечером они снова оказались на кухне вдвоём.
Алексей листал что-то в телефоне, Ольга писала список покупок. Молчали. Тягостное, тяжёлое молчание, которое давило на плечи.
– Молока купить, – сказала Ольга, глядя в список, и голос её прозвучал чужим, далёким.
– Да, – отозвался Алексей, не отрываясь от телефона. – И хлеба.
Пауза. Длинная, неловкая.
Ольга подняла глаза, посмотрела на него. Он сидел, уткнувшись в экран, и она вдруг увидела в нём чужого человека. Не того, за кого выходила замуж. Не того, кого любила. А кого-то другого – слабого, испуганного, неспособного защитить.
– Алексей… – начала она тихо.
– Не надо, Оль, – он резко поднял голову, и в глазах его она увидела усталость, раздражение. – Давай не будем. Всё уже было.
– Я хотела сказать…
– Не надо, – повторил он жёстче. – Я знаю, что ты хотела сказать. Что я плохой муж, что я не защищаю тебя, что я маменькин сынок. Я всё это слышал.
– Я не это хотела сказать, – тихо ответила Ольга.
– А что?
Она смотрела на него, и слова застряли в горле. Она хотела сказать: «Я устала. Устала бороться. Устала быть виноватой. Устала любить того, кто не может любить меня так же сильно». Но не сказала.
– Ничего, – выдохнула она. – Неважно.
Он встал резко, так, что стул скрипнул.
– Вот именно. Неважно. Ничего не важно, кроме твоей правоты.
Он ушёл в комнату, и Ольга услышала, как хлопнула дверь.
Она осталась одна на кухне, в тишине, которая звенела в ушах. За окном темнело, включались огни в соседних домах, где жили другие люди, со своими проблемами, радостями, трагедиями. А здесь, в этой кухне, пахло чем-то тяжёлым, неподвижным – напряжением, недосказанностью, разочарованием.
Ольга медленно допила остывший чай, посмотрела на список покупок, где были написаны обычные, бытовые слова: «молоко, хлеб, масло». Такие простые вещи. Такая простая жизнь могла бы быть. Но не была.
Она встала, подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. И впервые за все эти недели не заплакала. Просто стояла, смотрела в темноту и чувствовала, как внутри что-то окончательно успокаивается, принимает.
Она знала, что завтра проснётся, и он будет рядом. Что они снова будут пить чай на этой кухне, говорить о молоке и хлебе, делать вид, что всё нормально. Знала, что он будет ездить к матери, а она – молчать и терпеть, или не терпеть и скандалить. Знала, что между ними теперь всегда будет эта трещина, эта рана, которую уже не зашить.
И знала, что рано или поздно ей придётся выбрать: остаться и жить с этой раной или уйти и начать заживать.
Но сегодня, в эту минуту, она просто стояла у окна, где пахло не рыбой из прошлого, а тяжёлым, неподвижным напряжением настоящего, которое, она чувствовала, теперь будет здесь всегда.
