Лариса остановилась на пороге собственного дома с чемоданом в руке и на мгновение засомневалась, туда ли её привёз таксист. Прихожая встретила её хаосом детских ботинок, валяющихся вперемешку с мокрыми куртками, а из глубины дома доносился оглушительный визг мультяшных героев и детский смех. Запах чужого супа, густой и навязчивый, ударил в нос.
– Ларочка, приехала! – из гостиной вышла Света в домашнем халате, который Лариса точно не давала. – Андрей говорил, ты только завтра. Мы тут немного устроились, ты не против же? Мама на кухне.
Лариса молча поставила чемодан. Не против? Она вообще не понимала, что происходит. Две недели назад она уехала на курсы повышения квалификации, оставив Андрея одного в их с бабушкой доме, и вот теперь…
Она прошла мимо сестры мужа в гостиную и замерла. Комната, которую бабушка Анна Степановна всегда держала в идеальном порядке, превратилась в спальню. На её любимом диване громоздились две детские раскладушки, на полу валялись игрушки, одежда, какие-то тетради. Пианино бабушки было завалено пакетами и коробками.
– Где мои вещи? – голос Ларисы прозвучал тише, чем она рассчитывала.
– А, ну мы немного перераспределили пространство, – Света машинально подобрала с пола детскую футболку. – Девочкам же надо где-то спать. Твои книжки мы сложили в коробки, они на веранде. Не волнуйся, всё цело.
Лариса прошла дальше, в свой маленький кабинет, где обычно готовилась к экзаменам и читала по вечерам. Дверь была распахнута настежь. Комната теперь принадлежала Саше, десятилетнему племяннику. Её книги были сброшены со стеллажей, на некоторых виднелись жирные пятна – то ли от еды, то ли от пластилина. На её письменном столе стоял детский конструктор. Окно было открыто, и холодный февральский ветер гулял по комнате.
Сердце бешено колотилось. Она вернулась в прихожую, где Света уже укладывала близнецов спать.
– Где я буду жить? – спросила Лариса, и в этом вопросе прозвучало всё её недоумение.
– Ну как где? Андрей сказал, на летней кухне вполне можно устроиться. Там же печка, тепло. Мы туда диванчик перенесли, постельное бельё чистое положили. Да ты не переживай, это ненадолго, пока мы квартиру не найдём.
Лариса вышла во двор, не веря своим ушам. Летняя кухня – крохотная пристройка, которую бабушка использовала для летних заготовок. Сейчас, в феврале, там было холодно, несмотря на старую кирпичную печь. Её туда выселили. В собственном доме.
Она открыла дверь летней кухни. Действительно, там стоял узкий диван, накрытый знакомым пледом. Рядом – тумбочка, на которой лежали её личные вещи, видимо, вынесенные из спальни. Её одежда висела на верёвке, натянутой вдоль стены.
Это был не её дом. Это была каморка для прислуги.
Андрей приехал поздно вечером. Лариса сидела на крыльце летней кухни, кутаясь в пуховик, и смотрела на огни в окнах большого дома. Её дома, который теперь был занят чужими людьми.
– Лар, привет, – он сел рядом, протянул ей термос с чаем. – Извини, что так получилось. Я хотел тебе позвонить, предупредить, но ты была на занятиях, я не стал отвлекать.
– Андрюш, что происходит? Почему в моём доме живут твоя сестра, мать и трое детей? Почему мне никто не сказал?
Он вздохнул, потёр переносицу.
– Ситуация сложная. У Светы случилась беда. Хозяин квартиры, которую она снимала, продал её. Им дали три дня на съезд. Три дня, Лара! С детьми, с вещами. Мама живёт в однушке, туда всех не засунешь. Я не мог отказать родной сестре.
– Но почему ты не спросил меня?
– Ты была далеко. Надо было решать срочно. Я думал, ты поймёшь. Ты же добрая, ты всегда помогаешь людям. Это же семья, Лар. Потерпи месяц-другой, они найдут что-то своё и съедут.
Лариса молчала. В её голове роились мысли, такие путаные и болезненные, что их невозможно было выстроить в связную речь. Она действительно всегда была сильной, терпеливой. Её профессия фельдшера на скорой помощи научила её держать удар, не паниковать, находить решения. Но сейчас она чувствовала себя беспомощной, словно её лишили почвы под ногами.
– Ты мог хотя бы оставить мне нашу спальню, – тихо сказала она.
– Маме надо отдельно, у неё спина болит, она на раскладушке не может. А близнецы же маленькие, их нельзя в угол какой-нибудь запихнуть. Лар, я понимаю, тебе неудобно, но это временно. Я обещаю.
Он обнял её за плечи, и она не сопротивлялась, но тепла от этих объятий не почувствовала. Только усталость. Тяжёлую, въедливую усталость.
Утро началось с грохота. Дети проснулись рано и сразу принялись носиться по дому. Лариса, не выспавшаяся на узком продавленном диване, вышла в дом через чёрный ход. На кухне командовала Тамара Ивановна. Свекровь переставила всю посуду, сложила её по-своему, и Лариса не могла найти даже свою любимую кружку.
– Ирочка, вот ты где, – Тамара Ивановна обернулась с половником в руке. – Я тут каши наварила. Садись, поешь. Только вот не знаю, где у тебя дуршлаг нормальный, этот весь дырявый какой-то.
– Меня зовут Лариса, – машинально поправила она.
– Да? Ах, прости, солнышко. Я всё время путаю. У Андрюши первая жена Ирой звалась.
У Андрея не было первой жены. Это была такая мелкая колкость, которую свекровь позволяла себе регулярно. Раньше Лариса пропускала мимо ушей. Сейчас каждое слово царапало.
Она налила себе чай и вышла в сад. Здесь, среди старых яблонь, посаженных ещё дедом, она всегда находила покой. Бабушкин сад был её убежищем, местом, где можно было думать. Но и тут её ждало разочарование. На грядке, где она осенью посадила под зиму чеснок, кто-то устроил футбольные ворота. Земля была истоптана, половина посадок погибла.
– Мальчишки играли, – Света вышла на крыльцо с чашкой кофе. – Не ругай их, они же не специально. Детям нужно двигаться.
– Здесь мои грядки, – Лариса с трудом сдерживала дрожь в голосе. – Я готовила рассаду помидоров, она на подоконнике…
– А, эти горшочки? Маша с Дашей там рисовали, кажется, немного краски пролили. Мы вытерли всё. Не переживай, помидоры – не проблема, на рынке купим летом.
Не проблема. Лариса потратила недели, чтобы вырастить рассаду редких сортов, которые привезла ещё из Крыма. Она собиралась высадить их весной, мечтала о собственных помидорах. Теперь этих планов не существовало. Их стёрли небрежным движением детской руки.
Она вернулась в дом и обнаружила на подоконнике залитые гуашью горшки. Рассада погибла. Лариса села на табурет и просто сидела, глядя на разноцветные лужи краски.
Дни потекли странно, словно не её жизнь, а чья-то чужая. Лариса работала по сменам, приезжала домой поздно и усталая. Дом встречал её шумом, криками, запахами чужой еды. Света готовила остро, с обилием специй, и этот запах въедался в стены, в мебель, в одежду. Бабушкин дом пах корицей, яблоками и старыми книгами. Теперь он пах чужой жизнью.
Тамара Ивановна постоянно давала советы. Как надо мыть пол, как варить суп, как гладить бельё. Она словно не замечала, что Лариса тридцать восемь лет прожила без её наставлений. Критика сыпалась каждый день, мелкая и настойчивая.
– Ты бы, Лариса, почаще дома бывала. Женщина должна очаг хранить, а не по вызовам мотаться. Вот у Андрюши и детей нет – ты всё на работе. Организм чувствует, что мать из тебя никакая.
Эти слова били больнее, чем свекровь могла представить. Лариса мечтала о ребёнке. Они с Андреем пытались три года. Обследования, анализы, врачи – ничего не помогало. Но она не теряла надежды. А теперь свекровь словно вбивала гвозди в эту надежду.
Андрей избегал разговоров. Он приезжал поздно, ссылаясь на работу, а в выходные уезжал с племянниками на каток или в кино. Лариса оставалась одна, чужая в собственном доме.
Света вела себя так, словно была здесь хозяйкой. Она брала вещи Ларисы без спроса. Её любимую кофту из натуральной шерсти Света надела в дождь и растянула. Косметику использовала так щедро, что за неделю закончилась дорогая тушь, которую Лариса берегла для особых случаев.
– Ты же не пользуешься, вечно на работе, – пожала плечами Света. – Зачем добру пропадать?
Лариса пыталась возмутиться, но слова застревали в горле. Она боялась показаться мелочной. В конце концов, это же семья.
Однажды она вернулась с ночной смены и обнаружила, что окно на кухне разбито. Дети играли в мяч во дворе, и он влетел прямо в стекло. Окно заклеили полиэтиленовой плёнкой, и холод проникал в дом.
– Андрюш, надо вызвать стекольщика, – попросила Лариса мужа вечером.
– Сейчас некогда, на работе аврал. Потерпи, плёнка держит. Весной поменяем.
Весной? До весны больше месяца. Но Андрей уже ушёл, а Лариса осталась стоять на холодной кухне с разбитым окном, которое в её собственном доме никто не собирался чинить.
В марте приехала Ольга. Подруга была практичной, резкой женщиной, ветеринаром по профессии, и врать ей было бесполезно. Она сразу увидела, что что-то не так.
– Лара, ты чего такая? – Ольга внимательно оглядела подругу. – Похудела, круги под глазами. Заболела?
– Нет, просто устаю, – Лариса попыталась улыбнуться.
Они сидели на летней кухне, потому что в большом доме было шумно. Ольга огляделась, нахмурилась.
– Ты что, здесь живёшь? В феврале? Лара, у тебя же дом огромный!
– Там сестра Андрея с детьми. Временно. У них квартирный вопрос.
– И сколько это временно? – голос Ольги стал жёстче.
– Пару месяцев, наверное.
Ольга встала, прошла в дом. Лариса пошла за ней, чувствуя нарастающую тревогу. Подруга методично обошла все комнаты, заглянула в бывший кабинет Ларисы, в гостиную, в спальню. Потом вернулась на кухню, где Тамара Ивановна отчитывала Ларису за невымытую кастрюлю.
– Простите, – Ольга перебила свекровь, и в её голосе звучала ледяная вежливость. – А вы кто такая, чтобы указывать хозяйке дома, как мыть посуду?
Тамара Ивановна побагровела.
– Я мать Андрея! И вообще, кто вы такая, чтобы вмешиваться в семейные дела?
– Я Ольга, подруга Ларисы. И я вижу, что здесь происходит. Лара, выйдем.
Они вышли во двор. Ольга повернулась к Ларисе, и в её глазах была ярость.
– Ты что, Лариса, в самом деле? Это твой дом! Бабушка его тебе оставила, ты его унаследовала, а ты позволила превратить себя в прислугу! Они тебя из угла в угол гоняют, спать отправили в сарай, а ты молчишь! Ты разрешила себя стереть!
– Оль, ты не понимаешь, – Лариса чувствовала, как подступают слёзы. – Это семья Андрея. Им некуда идти. Я не могу выгнать детей на улицу.
– Детей никто не гонит на улицу! Но это не значит, что тебя должны вытеснить из собственного дома! Где Андрей? Почему он не защищает тебя? Почему позволяет матери и сестре измываться над женой?
– Он не знает…
– Он прекрасно знает! Он просто закрывает глаза, потому что ему так удобнее. Лара, посмотри на себя. Ты превратилась в тень. Ты боишься лишний раз зайти в собственный дом. Это ненормально.
Слова Ольги впервые вслух назвали то, что Лариса пыталась не замечать. Она действительно боялась. Боялась конфликта, боялась показаться эгоисткой, боялась разрушить семейный мир. Но какой это мир, если в нём нет места ей самой?
Ольга уехала, оставив Ларису наедине с тяжёлыми мыслями. Вечером Лариса попыталась поговорить с Андреем.
– Мне тяжело, – сказала она. – Я устала жить на летней кухне. Я хочу вернуться в дом.
– Лар, потерпи ещё немного. Света уже смотрит квартиры. Скоро съедут.
– Когда скоро? Прошёл месяц.
– Ну не знаю, может, ещё месяц-два. Не драматизируй. Все живут как-то.
Не драматизируй. Эта фраза стала его ответом на всё. Не драматизируй, когда дети сломали бабушкину фарфоровую статуэтку. Не драматизируй, когда Света без спроса пригласила подруг и они до ночи горланили на кухне. Не драматизируй, когда Тамара Ивановна при гостях назвала Ларису бесплодной.
Лариса молчала и терпела. До того дня, когда Саша нашёл её коллекцию марок.
Это была память об отце. Он собирал марки ещё в юности и передал коллекцию дочери перед смертью. Лариса хранила альбом в шкафу, в спальне. Теперь шкаф стоял на летней кухне, и Саша, видимо, шарил по чужим вещам от скуки.
Она обнаружила пропажу случайно, когда открыла альбом. Половина самых ценных марок исчезла. Лариса похолодела. Она вышла во двор, где Саша играл с соседским мальчишкой.
– Саша, где марки из альбома? – спросила она, стараясь говорить спокойно.
– Какие марки? – мальчик даже не поднял глаз.
– Из альбома, который лежал в моём шкафу. Ты брал?
– А, ну я Вовке отдал. Он мне за них жвачки дал.
Лариса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Марки, которым было по пятьдесят-семьдесят лет, редкие экземпляры, которые отец искал годами, обменяли на жвачки.
Она вошла в дом, нашла Свету.
– Твой сын взял мои вещи и отдал соседскому мальчику. Это были ценные марки, память об отце.
Света пожала плечами.
– Ну мальчик же, не понимает. Какие-то бумажки. Ты что, серьёзно будешь скандал устраивать из-за бумажек?
– Это не бумажки! Это память! И он не имел права брать чужие вещи!
– Лариса, не ори на моего ребёнка. Он не виноват, что ты свои драгоценности не можешь уследить.
Лариса развернулась и вышла. Она шла по улице, не разбирая дороги, и слёзы текли по щекам. Она дошла до маленького парка, села на скамейку и долго сидела, глядя в никуда.
Вечером она позвонила матери. Ирина Петровна жила в другом городе, и Лариса не хотела её беспокоить. Но сейчас ей некому было выговориться.
– Мама, я больше не могу, – сказала она, и голос сорвался.
Мать выслушала всё. Молча, не перебивая. А потом тихо произнесла:
– Дочка, я твою бабушку Анну Степановну помню. Она этот дом отстаивала зубами. Когда твой дед умер, родственники налетели, хотели делить имущество. Она всех выставила. Говорила: «Это моё гнездо, и никто мне здесь указывать не будет». Дом она тебе оставила не на оттерзание. Она хотела, чтобы ты в нём была счастлива. Решай, дочка. Но помни – ты имеешь право на свою жизнь.
Эти слова легли на сердце тяжёлым грузом, но одновременно дали какую-то опору. Да, она имела право. Право на собственный дом, на уважение, на то, чтобы её вещи не раздаривали соседским детям.
У Ларисы была ещё одна тайна, которую она берегла от всех. Маленькая комната на втором этаже, под самой крышей. Её она начала готовить как детскую. Тихо, незаметно, храня надежду, что однажды у них с Андреем будет ребёнок. Она побелила стены, покрасила старый комод в нежно-голубой цвет, купила горшки для цветов. Комната была заперта, ключ хранился у неё.
Но в конце марта, вернувшись с ночной смены, Лариса обнаружила, что дверь распахнута. Внутри громоздились коробки с детской одеждой, старые игрушки, мешки с какими-то вещами. Её комод был завален книжками, на подоконнике вместо горшков стояли банки с гвоздями и шурупами.
– Тамара Ивановна, зачем вы открыли эту комнату? – Лариса стояла на пороге, и руки у неё тряслись.
– Ой, Лариса, да какая разница? Пустое место пропадало. Светкины вещи некуда складывать, вот я и нашла ключик. Удобно же.
– Я готовила эту комнату. Для ребёнка.
Свекровь посмотрела на неё с жалостью, в которой читалось презрение.
– Лариса, ну о каком ребёнке речь? Тебе скоро сорок. Андрей уже смирился. Пора и тебе. Зато племянников можешь любить, вон их сколько.
Лариса медленно вышла из комнаты и спустилась вниз. В гостиной сидел Андрей, смотрел футбол.
– Твоя мать взломала мою комнату, – сказала Лариса.
– Ну и что? Она же ничего не сломала.
– Это была комната для нашего ребёнка.
Андрей отвёл глаза.
– Лар, может, хватит уже цепляться за иллюзии? Врачи сказали, что шансы маленькие. Зачем пустую комнату держать?
Он даже не понимал, что сказал. Не понимал, как больно он её ударил. Лариса развернулась и вышла. Она шла по тёмному двору, и в груди клокотала такая ярость, что дышать было тяжело.
Она позвонила Ольге.
– Оль, приезжай. Мне нужна помощь.
Ольга приехала на следующий день. Они сидели в кафе, и Лариса рассказала обо всём. О марках, о комнате, о словах мужа.
– Лар, ты понимаешь, что он тебя предал? – тихо сказала Ольга. – Он выбрал их. Свою мать, свою сестру. Он позволил им растоптать твою мечту, твои границы, твоё достоинство. И он даже не пытается защитить тебя.
– Я знаю, – Лариса смотрела в окно, на весенний дождь. – Я просто не знала, как это признать.
– Что ты будешь делать?
Лариса помолчала.
– Не знаю.
Но в глубине души она уже знала. Просто ещё не была готова это озвучить.
Апрель начался с потепления. Снег растаял, и сад начал оживать. Лариса ходила между деревьями, смотрела на набухающие почки, и в душе что-то менялось. Она чувствовала, как крепнет решимость.
Она работала, возвращалась на летнюю кухню, но больше не пыталась угодить свекрови или поладить со Светой. Она словно отгородилась от них невидимой стеной.
Андрей почувствовал перемену и забеспокоился. Он пытался обнять жену, поговорить, но Лариса уклонялась. Между ними выросла тишина, холодная и тяжёлая.
Всё рухнуло в один апрельский вечер.
Лариса вернулась после особенно тяжёлой смены. Пожилая женщина умерла у неё на руках, и Лариса не могла её спасти. Она была измотана физически и эмоционально. Ей хотелось только одного – тишины, чая и возможности побыть одной.
Но дома был скандал. Дети подрались из-за игрушки, в драке опрокинули бабушкину напольную вазу. Ваза была китайская, старинная, бабушка берегла её как зеницу ока. Теперь она лежала на полу в осколках.
Света орала на Сашу, Саша рыдал, близнецы визжали, Тамара Ивановна причитала. Андрей пытался всех успокоить и выглядел совершенно растерянным.
Лариса прошла мимо этого хаоса на кухню, поставила чайник. Руки дрожали. Она смотрела на разбитое окно, заклеенное плёнкой, которую так и не починили, на раковину, полную грязной посуды, на чужие магниты на холодильнике.
Андрей вошёл на кухню. Лицо у него было измученное.
– Лар, слушай, – он сел напротив. – Мне тут Света сказала, что им всё-таки тесно. Дети большие, им нужно больше пространства. И я подумал… Давай так сделаем. Мы отдадим ту комнату наверху, что ты готовила… ну, в общем, ту комнату, Сашке и девочкам. Им там будет просторнее. А мы с тобой… нам же всё равно. Детей нет, и, видно, не будет. Зачем нам пустое место?
Время словно остановилось. Лариса смотрела на мужа и не узнавала его. В его словах не было злобы, не было желания обидеть. Была только убийственная, циничная практичность. Он отдавал её последнюю надежду, её боль, её мечту. Отдавал, как ненужную вещь. И делал это спокойно, словно предлагал отдать старое одеяло.
Он не просто лишал её комнаты. Он объявлял её ненужность. Её бесплодность. Её бесполезность как женщины.
В Ларисе что-то щёлкнуло. Тихо, почти неслышно. Но этот щелчок был оглушительнее любого крика. Всё накопленное за месяцы отчаяние, унижение, боль кристаллизовалось в холодную, ледяную решимость.
Она медленно встала. Посмотрела на Андрея так, что он невольно отшатнулся. В её глазах не было слёз, не было обиды. Было что-то другое. Презрение. И абсолютная, непоколебимая уверенность.
– Нет, – сказала она тихо.
– Что – нет?
– Нет, – повторила Лариса. – Нет твоей сестре. Нет твоей матери. Нет тебе.
Она прошла в гостиную. Все замолкли, почувствовав что-то неладное. Света застыла с тряпкой в руках, Тамара Ивановна прижала к груди близнецов. Саша спрятался за спину матери.
Лариса встала посреди комнаты и заговорила. Голос у неё был негромкий, но каждое слово звучало как удар молота.
– Всем собрать вещи. К вечеру завтрашнего дня вас не должно быть в этом доме. Это мой дом. Я его получила от бабушки Анны Степановны. Я здесь хозяйка. Если вы не уедете добровольно, я вызову полицию и напишу заявление о самоуправстве.
Повисла тишина. Потом все заговорили разом.
– Ты с ума сошла! – взвизгнула Света.
– Андрей! Скажи ей! – Тамара Ивановна схватила сына за рукав.
– Лара, опомнись, – Андрей подошёл, попытался взять её за руку. – Ты не понимаешь, что говоришь.
Лариса отстранилась.
– Я прекрасно понимаю. Ты сделал свой выбор, Андрей. Ты выбрал их. Ты выбрал комфорт, тишину, путь наименьшего сопротивления. Ты позволил им вытереть об меня ноги. Ты отдал мою мечту о ребёнке, как ненужную игрушку. Тебе с ними по пути.
– Лариса, ты выгоняешь детей на улицу! – голос свекрови дрожал от ярости. – Какая ты после этого женщина? Какая мать из тебя будет, если ты такая бессердечная?
– Никакая, – ответила Лариса, и в её голосе впервые прорезалась боль. – Ты сама мне это сегодня объяснила. Мне почти сорок, мне пора смириться. Ну вот я и смирилась. Но смирилась не с бездетностью. Смирилась с тем, что вы меня использовали. И хватит.
Она повернулась и вышла на летнюю кухню. Заперлась изнутри. Села на диван и сидела, слушая, как за дверью кричат, спорят, обсуждают. Потом голоса стихли.
Утро было странно тихим. Лариса вышла из летней кухни и увидела, как по двору туда-сюда носят чемоданы и сумки. Света демонстративно хлопала дверями. Тамара Ивановна что-то бормотала себе под нос, бросая на невестку полные ненависти взгляды.
Андрей молча упаковывал вещи. Он не смотрел на Ларису. Она стояла на крыльце и наблюдала, как чужая жизнь покидает её дом.
К вечеру машина была загружена. Света, Тамара Ивановна и дети сели в салон. Андрей остался последним. Он подошёл к Ларисе.
– Я заберу остальное потом, – сказал он. – Ты серьёзно?
– Да, – ответила она.
– Ты понимаешь, что это конец?
– Да.
Он кивнул, развернулся и пошёл к машине. Лариса смотрела, как автомобиль выезжает со двора, поворачивает за угол и исчезает. Она стояла на крыльце своего дома и не плакала. Внутри была странная пустота, но не опустошение. Скорее – облегчение.
Она медленно вошла в дом. Обошла все комнаты. Гостиная была завалена мусором, на полу валялись игрушки, обёртки от конфет. На кухне гора грязной посуды. Бывший кабинет – комната Саши – весь исписан фломастерами. Спальня пропахла чужими духами.
Лариса открыла все окна. Холодный апрельский ветер ворвался в дом, разгоняя чужие запахи. Она стояла посреди гостиной и дышала. Впервые за месяцы – свободно.
Она взяла телефон, позвонила матери.
– Мама, они уехали. Все.
Ирина Петровна помолчала.
– Сил тебе, дочка. Ты правильно сделала. Бабушка бы гордилась.
Потом Лариса набрала Ольгу.
– Оль, ты была права. Я их выгнала.
– Слава богу, – в голосе подруги была неприкрытая радость. – Держись. Я завтра приеду.
Лариса положила телефон и просто стояла в тишине. Своей тишине. Той самой, которую так давно не слышала.
На следующий день Ольга приехала с пирогом, цветами и… маленьким щенком. Дворняжка, рыжая, с умными глазами и смешными торчащими ушами.
– Знаешь, в клинику принесли позавчера, – сказала Ольга, протягивая щенка Ларисе. – Подкидыш. Имя ему ещё не придумали. Решай. Теперь тебе спрашивать не у кого.
Лариса взяла тёплый комочек. Щенок лизнул её в нос, завилял хвостом. Что-то сжалось в груди, но это была не боль. Это было что-то новое. Надежда, что ли.
Они с Ольгой целый день убирали дом. Мыли, скребли, выносили мусор. Подруга привезла краску, и они закрасили фломастерные каракули в бывшем кабинете. Вечером вызвали стекольщика, и тот пообещал приехать утром поставить новое стекло на кухне.
– Что дальше? – спросила Ольга, когда они сидели на кухне с чаем.
– Не знаю, – честно ответила Лариса. – Наверное, развод. Потом… потом буду жить.
– А дом?
– Дом останется со мной. Он мой. Бабушка оставила его мне.
Щенок устроился у её ног, положив мордочку на тапок. Лариса погладила его по мягкой шерсти.
– Как его назовёшь? – спросила Ольга.
– Тихон, – улыбнулась Лариса. – В честь тишины.
Когда Ольга уехала, Лариса села на ступеньки крыльца. Тихон устроился у неё на коленях, тяжёлый и тёплый. Вечерело. Над садом разливался закат, окрашивая старые яблони в розовый цвет. Воздух пах талым снегом, землёй и чем-то свежим, весенним.
Она смотрела на свой сад, на свой дом, на распахнутые окна, из которых больше не доносилось криков и чужого смеха. Только ветер шелестел в ветвях.
В голове уже выстраивались планы. Завтра – стекольщик. Послезавтра – начать разбирать вещи на втором этаже, вернуть комнатам их прежний вид. Через неделю, может, позвать маляра, освежить стены. Потом – сад. Нужно привести в порядок грядки, посадить новую рассаду. Может быть, записаться на курсы ландшафтного дизайна, о которых она так давно мечтала.
А там – посмотрим. Может, она действительно никогда не станет матерью. Может, она будет жить одна в этом доме. Но это будет её жизнь. Её выбор. Её тишина.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Лариса посмотрела на экран, потом на Тихона. Щенок наклонил голову, словно спрашивая.
– Ну что, – тихо сказала она ему, поглаживая за ушами, – посмотрим, кто это и зачем. У нас теперь есть время всё решать. Только своё. Не спеша.
Она не стала брать трубку. Положила телефон рядом и просто сидела, слушая наступающую тишину. Свою тишину. Ту, за которую она заплатила болью, унижением, разрушенными иллюзиями. Но теперь эта тишина принадлежала только ей.
В доме никто не кричал. Никто не требовал, не осуждал, не указывал. Только ветер гулял по комнатам, вынося прочь последние следы чужой жизни.
Лариса вдохнула полной грудью. Весенний воздух был холодным и свежим. Тихон зевнул, устраиваясь поудобнее. Где-то вдали каркнула ворона. А над старыми яблонями всходила луна, бледная и ясная.
Впереди была неизвестность. Развод, одиночество, необходимость заново учиться жить. Но Лариса не боялась. Потому что впереди был её дом, её сад, её жизнь. И никто больше не смел отнять это у неё.
Она встала, взяла Тихона на руки и вошла в дом. Закрыла дверь на ключ. Прошла по тихим комнатам, погасила свет. Поднялась на второй этаж, в ту самую комнату под крышей. Постояла на пороге, глядя на коробки с чужими вещами.
– Завтра, – сказала она щенку. – Завтра мы всё это уберём. И сделаем комнату такой, какой я хотела. А там видно будет.
Она спустилась вниз, легла в своей спальне, на своей кровати. Тихон устроился рядом, сопя во сне. Лариса закрыла глаза.
И впервые за долгие месяцы заснула спокойно, без тревоги, без страха. В своём доме. В своей тишине.
