— Эту подошву даже дворовая собака жевать не станет, а ты мне на стол ставишь. Жри сама это, если у тебя желудок луженый.
Стас с отвращением отшвырнул вилку. Металл звякнул о край фарфоровой тарелки, издав неприятный, режущий слух звук. Кусок мяса, который он только что пытался разрезать, сиротливо лежал в лужице жирного соуса, выглядя, по мнению Виктории, вполне аппетитно, но для её мужа это был очередной повод для скандала. Он вытер губы бумажной салфеткой, скомкал её в плотный, грязный шар и бросил прямо в тарелку, поверх еды. Этот жест был отработан годами: так барин показывает холопу, что трапеза окончена и подана она была отвратительно.
Виктория сидела напротив, положив руки на колени. Раньше, еще месяц назад, она бы уже вскочила, начала бы извиняться, суетливо убирать со стола, предлагать переделать, сварить пельмени, сделать бутерброд — что угодно, лишь бы разгладить ту глубокую, недовольную складку между его бровей. Она бы лепетала оправдания про жесткую говядину из супермаркета, про сломанный таймер на духовке. Но сегодня она сидела абсолютно неподвижно. Её спина касалась спинки стула, а взгляд был направлен не в пол, как обычно, а прямо на мужа.
— Ты оглохла? — Стас нахмурился, заметив, что привычный сценарий дал сбой. Он потянулся к зубочистке, ковыряя в зубах с тем же выражением брезгливости, с каким смотрел на жену. — Я сказал, убери это дерьмо со стола. И чай налей. Крепкий, а не ту мочу, что ты вчера заварила.
В кухне пахло жареным луком и дорогим одеколоном Стаса. Эта смесь запахов всегда вызывала у Виктории легкую тошноту, но сегодня к ней примешивалось новое, холодное чувство отчуждения. Она смотрела на мужчину, с которым прожила семь лет, и видела перед собой совершенно постороннего человека. Его лицо, когда-то казавшееся ей мужественным, теперь выглядело оплывшим и злым. Губы, которые когда-то шептали признания, превратились в тонкую линию, способную извергать только претензии.
— У тебя есть руки, Стас, — произнесла она ровным, спокойным голосом. — Чайник стоит на плите. Заварка в шкафу.
Стас замер. Зубочистка застыла в уголке рта. Он медленно вынул её и уставился на жену так, словно заговорила табуретка. В их доме не было принято перечить. В их доме существовал только один голос, и этот голос принадлежал ему. Виктория была фоном, удобной функцией, которая стирала носки, готовила ужины и молча раздвигала ноги, когда ему хотелось снять напряжение.
— Ты что сейчас сказала? — он переспросил тихо, с той зловещей интонацией, которая обычно предвещала бурю. — Ты, кажется, забыла, кто в этом доме деньги зарабатывает? Кто тебя, нищебродку, из коммуналки вытащил? Руки у меня есть, говоришь? А у тебя тогда что? Лапки? Ты здесь для чего сидишь? Чтобы воздух портить?
Он подался вперед, нависая над столом. Его массивные плечи в дорогой рубашке заполнили собой пространство, создавая давящее ощущение. Раньше Виктория вжимала голову в плечи. Сегодня она заметила, что у него на воротнике пятно от тонального крема — слишком темного для её кожи, но она даже не почувствовала укола ревности. Ей было всё равно.
— Я не нанималась к тебе в прислугу, Стас, — Виктория наконец поднялась, но не для того, чтобы убрать тарелку, а чтобы налить себе стакан воды. — И я не мебель, которую можно переставлять и пинать, когда у тебя плохое настроение на работе.
— Ты именно мебель! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. Чашки в серванте жалобно звякнули. — Причем старая, скрипучая и бесполезная. Ты посмотри на себя! В кого ты превратилась? Халат застиранный, на голове гнездо. Я прихожу домой, хочу эстетики, хочу уюта, а вижу вот это… чучело. И ты еще смеешь открывать рот?
Виктория сделала глоток воды, чувствуя, как холодная жидкость остужает пылающее внутри раздражение. Она помнила этот халат. Стас сам запретил ей покупать новые вещи в прошлом месяце, сказав, что «на тряпки денег нет», хотя на следующий день приехал с новыми часами.
— Если тебе так противно, не смотри, — сказала она, ставя стакан на столешницу. — Никто тебя не держит.
Стас покраснел. Его лицо пошло некрасивыми пятнами гнева. Он не привык к сопротивлению. Его картина мира, где он — царь и бог, а жена — безмолвная тень, начала трещать по швам, и это пугало его даже больше, чем злило. Он встал, с грохотом отодвинув стул, и обошел стол, приближаясь к ней вплотную. От него пахло агрессией, тяжелым потом и тем самым ужином, который он только что критиковал.
— Ты, я погляжу, совсем страх потеряла, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Или перегрелась у плиты? Так я тебе быстро мозги на место вправлю. Ты живешь в моей квартире, ешь мою еду и будешь делать то, что я скажу. Сядь!
Он схватил её за предплечье. Пальцы больно впились в мягкую кожу, сжимая с такой силой, что Виктория знала — завтра там останутся синяки. Очередные синяки, которые придется прятать под длинными рукавами. Но в этот раз страха не было. В голове всплыл образ Дениса — его теплых, сухих ладоней, его аккуратных, бережных прикосновений, когда он помогал ей выйти из машины. Денис никогда не хватал её. Он поддерживал.
— Отпусти, — сказала она тихо, глядя прямо в расширенные зрачки мужа.
— А то что? — Стас усмехнулся, чувствуя свое физическое превосходство. — Мамочке пожалуешься? Или подружкам своим курицам? Кому ты нужна, Вика? Ты посмотри в зеркало. Ты же ноль. Пустое место. Без меня ты сдохнешь под забором через неделю.
Он дернул её руку на себя, заставляя пошатнуться. Ему нужно было видеть её унижение, нужно было вернуть тот привычный блеск страха в её глазах, который питал его эго. Но вместо страха он увидел в её взгляде нечто такое, от чего ему стало не по себе. Там была пустота. Ледяная, абсолютная пустота, в которой он не отражался.
— Я сказала, отпусти, — повторила Виктория, и её голос стал твердым, как сталь. — Мне больно.
— Больно тебе будет, когда я тебя на улицу вышвырну без копейки, — он сжал пальцы еще сильнее, наслаждаясь своей властью. — А сейчас быстро взяла тарелку, вымыла её и принесла мне чай. И чтобы я видел улыбку на твоем лице. Ты должна быть благодарна, что я вообще тебя терплю.
Виктория медленно перевела взгляд с его лица на его руку, сжимающую её плечо. Это была точка невозврата. Последняя капля яда в чаше, которая наполнялась годами. Она больше не могла и не хотела быть удобной. Внутри неё словно щелкнул переключатель, запуская механизм, который уже невозможно было остановить.
Виктория резко, с силой, которой от неё никто не ожидал, дернула рукой. Движение было таким внезапным, что пальцы Стаса соскользнули, оставив на бледной коже предплечья красные, наливающиеся жаром полосы. Она отступила на шаг назад, к столешнице, словно возводя невидимый барьер между собой и этим человеком, который за последние годы превратился в её личного тюремщика.
В кухне повисла тишина. Но это была не та тишина, когда нечего сказать, а та, что бывает перед взрывом газа — плотная, опасная, насыщенная запахом неотвратимой катастрофы. Стас смотрел на свою пустую ладонь, потом на жену, и в его глазах читалось искреннее, детское недоумение, быстро сменяющееся яростью. Как она посмела? Как этот сломанный механизм посмел дать сбой?
Виктория выпрямилась. Впервые за долгое время она не ссутулилась, пряча грудь, а расправила плечи. Внутри неё клокотала лава, сжигая остатки страха, жалости и привычки быть удобной.
— Я для тебя пустое место? Принеси, подай, уйди?! Всё! Хватит! Я встретила мужчину, который целует мне руки! Я больше не буду терпеть твое хамство! Убери свои лапы от меня! И не смей больше никогда прикасаться ни ко мне, ни к какой-либо другой женщине!
Слова падали тяжело, как кирпичи, выстраивая стену, которую Стас уже не мог перешагнуть. Он застыл, открыв рот. Смысл сказанного доходил до него медленно, продираясь через толстую корку его самодовольства. Мужчина? Какой еще мужчина? В его картине мира у Виктории не могло быть никого, кроме него. Она была старой моделью телефона, которую жалко выбросить, но стыдно показать людям. Кто мог позариться на это?
— Ты… — он выдавил из себя смешок, нервный, каркающий. — Ты что несешь, убогая? Какой мужчина? Кому ты нужна, с твоими-то растяжками и кислой рожей? Ты в зеркало себя видела? Да на тебя даже бомж не взглянет, если ему не приплатить!
Он пытался ударить по больному, по тем комплексам, которые сам же в ней и взращивал годами. Раньше это срабатывало безотказно. Раньше она бы заплакала, побежала бы в ванную, закрылась бы там, рассматривая свое отражение и ненавидя себя. Но сейчас его слова отскакивали от неё, не причиняя вреда. Она знала правду. Она знала, как на неё смотрит Денис.
— Представь себе, Стас, — Виктория усмехнулась, и эта усмешка сделала её лицо пугающе красивым и чужим. — Оказывается, я женщина. Оказывается, со мной можно разговаривать, а не отдавать приказы. Оказывается, мое мнение имеет значение. Денис не смотрит на мои растяжки. Он смотрит мне в глаза. Он не швыряет в меня салфетками. Он открывает мне двери. Он спрашивает, как прошел мой день, а не почему я не погладила его рубашки.
Имя «Денис» прозвучало в комнате как выстрел. Стас почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Это не было похоже на истерику или попытку вызвать ревность. Она говорила спокойно, с той убийственной уверенностью человека, который уже принял решение и сжег мосты.
— Денис… — протянул он, пробуя имя на вкус, как будто оно было чем-то гнилым. — И кто этот герой? Сантехник, который приходил на прошлой неделе? Или доставщик пиццы? С кем ты там спуталась, шлюха? Решила поиграть в любовь на старости лет?
Стас шагнул к ней, пытаясь вернуть контроль над ситуацией привычным способом — запугиванием. Он привык, что пространство квартиры принадлежит ему. Но Виктория не отступила ни на сантиметр. Она смотрела на него с брезгливостью, словно обнаружила на подошве таракана.
— Не важно, кто он, — отрезала она. — Важно, кто ты. А ты — никто. Ты — раздутый от собственного эго пузырь, который лопнул. Я подаю на развод, Стас. Завтра же. Я забираю свои вещи и ухожу. А ты оставайся здесь. Со своим «итальянским» ремонтом, со своей «идеальной» жизнью и со своей грязной посудой. Сам себе готовь, сам себе стирай, сам себе ори в пустоту.
Лицо Стаса налилось кровью. Вены на шее вздулись, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. Развод? Уход? Она? От него? Это было немыслимо. Это было оскорблением самого его существования. Он вложил в неё деньги, он кормил её, одевал, позволял жить в своей квартире, а она смеет диктовать условия?
— Никуда ты не пойдешь, — прорычал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты думаешь, это так просто? Думаешь, нашла себе хахаля и можешь вилять хвостом? Я тебя уничтожу, Вика. Ты выйдешь отсюда голой, как пришла. Я отсужу у тебя всё, вплоть до трусов. Твой Денис сбежит через два дня, когда поймет, что ты — пустой, никчемный балласт.
— Пусть сбежит, — спокойно ответила Виктория, и это спокойствие бесило Стаса больше всего. — Даже если я останусь одна, это будет лучше, чем еще хоть один день с тобой. Я лучше буду спать на вокзале, чем в одной постели с человеком, который меня презирает. Ты ведь даже не заметил, что я перестала с тобой спать уже три месяца. Тебе было всё равно, лишь бы твои потребности были удовлетворены.
Это был удар ниже пояса. Стас действительно не заметил. Для него секс был такой же функцией, как ужин: подано — съел. Ему было плевать на её чувства, на её желания. Но слышать это вслух, понимать, что она все это время терпела его прикосновения с отвращением, было невыносимо для его мужского самолюбия.
— Заткнись! — заорал он, теряя остатки человеческого облика. — Заткни свой поганый рот!
— Нет, Стас, я не заткнусь, — она покачала головой, и в её взгляде мелькнула жалость — самое унизительное чувство для такого человека, как он. — Ты жалок. Ты стоишь здесь, орешь на женщину, угрожаешь, потому что понимаешь: ты проиграл. Твоя власть закончилась. Ты больше не хозяин.
Стас задыхался от ярости. Слова жены, каждое из которых было пропитано правдой, били его наотмашь. Он чувствовал, как рушится его мир, как из-под ног уходит земля. И единственное, что он сейчас хотел — это заставить её замолчать. Стереть эту уверенную, наглую ухмылку с её лица. Вернуть её на место. Любой ценой.
Он сделал еще один шаг вперед, загоняя её в угол между холодильником и мойкой. В его глазах больше не было разума, только животный инстинкт хищника, у которого отбирают добычу.
— Ты моя вещь, — прошипел он, нависая над ней скалой. — И ты сдохнешь здесь, если я так решу. Никакой Денис тебе не поможет. Поняла меня?
Виктория не отвела взгляда. Она знала, что перешла черту, за которой возврата нет. Она видела, как дрожат его руки, готовые сорваться, но в её душе не было паники. Был только холодный расчет и ожидание развязки. Денис обещал быть рядом. И она знала, что он не соврал.
— Ты меня не слышишь! — заорал Стас, и его лицо перекосило от бешенства, превращая в гротескную маску. — Я сказал, ты никуда не пойдешь! Ты будешь сидеть здесь и слушать, пока я не разрешу тебе открыть рот!
Слова закончились. Аргументы, унижения, угрозы — всё это разбилось о ледяное спокойствие Виктории, о её равнодушный взгляд, в котором он больше не видел своего отражения как всемогущего господина. Это сводило его с ума. Он привык, что она — податливая глина, а теперь глина затвердела и стала камнем. Стас сделал резкий выпад, не отдавая себе отчета в действиях. Его ладони, влажные от ярости, с силой врезались в хрупкие плечи жены.
Это не было желание убить, это было желание сломать, подчинить, вернуть на место взбунтовавшуюся вещь. Он толкнул её со всей дури, вкладывая в этот жест всю свою мужскую несостоятельность.
Виктория не удержалась на ногах. Она отлетела назад, словно кукла, нелепо взмахнув руками. Каблуки домашних тапочек скользнули по натертому паркету. Время будто замедлилось. Она видела перекошенное лицо мужа, видела потолок, а потом мир взорвался вспышкой боли.
Глухой, тошнотворный звук удара головы об угол массивного дубового шкафа-купе в прихожей разрезал тишину квартиры. Шкаф, которым Стас так гордился, который стоил целое состояние, теперь стал орудием. Виктория рухнула на пол, ударившись плечом и бедром, но главная боль пульсировала в виске.
В квартире повисла мертвая тишина. Стас замер, тяжело дыша, с вытаращенными глазами глядя на жену, лежащую у его ног. Он ожидал крика, вопля, мольбы о помощи. Он ждал, что сейчас она поползет к нему, размазывая сопли, и будет просить прощения за то, что «довела» его.
Но Виктория молчала. Она медленно подняла руку и коснулась виска. Пальцы наткнулись на что-то теплое и липкое. Она поднесла руку к лицу. Кровь. Густая, темная кровь, которая уже начала капать на светлый ламинат, создавая идеальный контраст, достойный обложки триллера.
Стас побледнел. Его руки затряслись.
— Ты… Ты сама виновата! — выкрикнул он, но голос его предательски дрогнул и сорвался на визг. — Нечего было меня провоцировать! Поскользнулась… Ты просто поскользнулась! Вставай! Хватит валяться! Не притворяйся!
Виктория медленно подняла голову. Кровь тонкой струйкой стекала по щеке, огибая скулу и капая на воротник халата. Она посмотрела на мужа снизу вверх. И вдруг уголки её губ дрогнули.
Она засмеялась.
Это был не истерический хохот безумной. Это был сухой, хриплый, страшный смех человека, который наконец-то получил свободу. Смех, от которого у Стаса волосы на затылке встали дыбом. Она смеялась, глядя на свою окровавленную ладонь, словно видела в ней не рану, а золотой ключ от клетки.
— Ты чего ржешь? — Стас отшатнулся, упираясь спиной в стену. Ему стало страшно. По-настоящему страшно. Перед ним была не Вика. Перед ним было что-то чужое, опасное, неподвластное ему. — Ты дура? У тебя кровь!
— Кровь… — тихо повторила Виктория, и её голос прозвучал как приговор. Она с трудом села, опираясь спиной о тот самый шкаф. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна, но сознание было кристально чистым. — Да, Стас. Это кровь. И знаешь что? Это лучшее, что ты мог сделать.
Она сунула руку в карман халата и достала телефон. Экран был в трещинах — разбился при падении, но светился. Пальцы, испачканные в красном, оставили разводы на стекле, когда она нажала на быстрый набор.
— Кому ты звонишь? — Стас дернулся к ней, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В её глазах плескалась такая тьма, что он понял: если он подойдет, она вцепится ему в глотку зубами. — Скорую? Не смей! Скажем, что ты упала! Я куплю тебе шубу! Вика, не дури!
Гудки в динамике были громкими в звенящей тишине прихожей.
— Денис, — сказала она в трубку, не сводя глаз с мужа. Голос её был спокойным, пугающе будничным. — Поднимайся. Он меня ударил. Да. Кровь. Дверь открыта.
Она сбросила вызов и отшвырнула телефон на пол, прямо в лужу собственной крови.
— Ты… ты позвала его сюда? — Стас почувствовал, как ноги становятся ватными. Вся его спесь, вся его напускная брутальность испарились, как дым. Он был смелым, только когда воевал с женщиной. Мысль о встрече с другим мужчиной, да еще и в такой ситуации, вызывала у него панический ужас. — Ты тварь! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Я хозяин в этом доме! Я вызову полицию! Я скажу, что это налет!
— Вызывай, — Виктория облизнула пересохшие губы, чувствуя соленый привкус. — Вызывай кого хочешь. Хоть президента. Но Денис будет здесь через минуту. И он не будет писать заявления, Стас. Он не будет снимать побои. Он просто увидит это.
Она указала пальцем на багровое пятно на полу.
Стас метался по коридору, как загнанная крыса. Он хватал с полки ключи, потом бросал их, пытаясь найти телефон, чтобы… Чтобы что? Позвонить маме? Спрятаться в туалете? Ситуация вышла из-под контроля настолько стремительно, что его мозг отказывался это обрабатывать. Он привык к безнаказанности. Он привык, что синяки на теле жены — это их «семейное дело», о котором никто не узнает.
— Уходи, — прошипел он, пытаясь казаться грозным, но вышло жалко. — Вали отсюда к своему хахалю! Сейчас же! Встала и пошла вон!
— Я уйду, — кивнула Виктория, медленно поднимаясь. Её шатало, она придерживалась за стену, оставляя на обоях кровавые отпечатки. — Обязательно уйду. Но сначала ты заплатишь. Не деньгами, Стас. Деньги твои мне не нужны. Ты заплатишь своим страхом. Ты заплатишь каждой секундой того ужаса, который сейчас испытываешь.
В этот момент в дверь позвонили. Это был не вежливый звонок гостя. Это был настойчивый, тяжелый удар кулаком в металл, от которого, казалось, содрогнулись стены. Стас вздрогнул всем телом и вжался в угол, глядя на входную дверь так, словно за ней стояла сама смерть с косой.
Виктория, превозмогая боль и головокружение, сделала шаг к двери. Она не спешила. Она наслаждалась моментом. Она видела, как в глазах мужа плещется животный ужас, как он превращается в маленького, ничтожного человечка, способного лишь обижать слабых.
— Открой, Стас, — сказала она тихо, с садистским удовольствием наблюдая за его трясущимися руками. — Гости пришли. Ты же у нас гостеприимный хозяин.
Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало конца его жалкой империи.
Дверь распахнулась не от рывка Стаса, а от тяжёлого, уверенного толчка снаружи, стоило только замку щелкнуть. Стас отшатнулся, едва удержавшись на ногах, и вжался спиной в вешалку с собственной верхней одеждой. В прихожую шагнул Денис. Он не был похож на героя мелодрамы или качка с обложки журнала. Это был высокий, плотный мужчина в темной куртке, от которого за версту веяло той тяжелой, спокойной силой, какую имеют люди, привыкшие решать проблемы, а не создавать их истериками.
В тесном коридоре моментально стало нечем дышать. Денис даже не взглянул на Стаса. Его глаза, холодные и цепкие, мгновенно нашли Викторию. Он увидел, как она прижимает ладонь к виску, увидел темную кровь, пропитавшую пальцы, увидел бледность её лица и дрожащие губы. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то страшное — не гнев, а ледяное бешенство хищника, увидевшего раненую самку.
— Сильно? — коротко спросил он, подходя к ней. Его голос был низким, ровным, но от этого звука у Стаса внутри всё сжалось в ледяной комок.
— Терпимо, — Виктория опустила руку, показывая рану. — Голова кружится.
Денис аккуратно, кончиками пальцев отвел прядь волос от её лица, осматривая рассечение. Потом он достал из кармана чистый носовой платок и прижал к её виску. Его движения были бережными, почти нежными, и этот контраст с тем, как он вошел, пугал Стаса больше всего.
— Слышишь, ты! — голос Стаса сорвался на фальцет. Он пытался набрать в грудь воздуха, чтобы казаться внушительнее, но выходило жалко. — Это частная собственность! Выметайся отсюда! Она сама упала! Слышишь? Сама! Я её пальцем не тронул! Я сейчас полицию вызову!
Денис медленно повернул голову. Он смотрел на Стаса не как на соперника, а как на грязь, прилипшую к ботинку. В этом взгляде не было ни ненависти, ни азарта драки — только брезгливое удивление, что такое существо вообще смеет открывать рот.
— Вызывай, — спокойно сказал Денис, делая шаг к нему. — Давай. Доставай телефон. Звони. Пусть приедут, посмотрят на кровь, на неё, на тебя.
Стас судорожно сглотнул. Он понимал, что полиция — это конец его репутации, его карьере, его удобному мирку. Он блефовал, и Денис раскусил это мгновенно. Стас попятился, но упираться было некуда — сзади стена, увешанная его дорогими пальто.
— Я… мы сами разберемся, — пробормотал он, теряя остатки спеси. — Это семейная ссора. Тебя это не касается. Уходи.
— Не касается? — Денис усмехнулся, но глаза оставались ледяными. Он подошел вплотную, нависая над Стасом. Тот почувствовал запах табака и кожи, исходящий от куртки незваного гостя. — Ты разбил ей голову. Ты годами вытирал об неё ноги. А теперь говоришь, что это меня не касается?
Внезапно Денис молниеносным движением схватил Стаса за лацканы его любимого пиджака и с силой впечатал в стену. Вешалка жалобно скрипнула, одна из курток упала на пол. Стас охнул, чувствуя, как из легких выбило воздух. Он попытался схватить Дениса за руки, но тот держал его стальной хваткой, приподняв на цыпочки, как нашкодившего щенка.
— Слушай меня внимательно, герой комнатный, — тихо, почти шепотом произнес Денис ему в лицо. — Если бы мы были не здесь, я бы превратил твое лицо в фарш. Ты это понимаешь?
Стас закивал, не в силах вымолвить ни слова. Его трясло. Он видел в глазах напротив абсолютную готовность выполнить угрозу. Это были не пустые слова, которыми разбрасывался он сам. Это была констатация факта.
— Ты думал, она вещь? Думал, за неё некому заступиться? — Денис встряхнул его так, что зубы клацнули. — Ты ошибся. Ты фатально ошибся, Стас. Теперь ты для неё — никто. Пустое место. Пыль.
Он с отвращением разжал руки, и Стас сполз по стене, хватаясь за горло, кашляя и пытаясь восстановить дыхание. Его унижение было полным. В собственной квартире, в своей крепости, его раздавили морально, не нанеся ни одного удара. Он сидел на полу, глядя снизу вверх на мужчину, который занял его место, и понимал, что проиграл всё.
— Вика, собирайся, — бросил Денис, не глядя на сползшего мужа. — Бери только документы и самое необходимое. Остальное купим. В этой помойке ничего ценного нет.
Виктория кивнула. Она прошла в спальню, перешагнув через вытянутые ноги Стаса, словно это был мешок с мусором. Она не чувствовала жалости. Она не чувствовала злорадства. Только огромное, всепоглощающее облегчение. Мир, в котором она жила, рухнул, но за его обломками открылся горизонт.
Через пять минут она вышла с небольшой спортивной сумкой. Она сменила халат на джинсы и свитер, наспех заклеила висок пластырем. Стас все так же сидел на полу в прихожей, обхватив голову руками. Он был раздавлен не столько физическим воздействием, сколько осознанием собственной ничтожности. Его «империя», построенная на унижении слабого, рассыпалась от одного толчка сильного.
— Стас, — позвала Виктория.
Он поднял голову. В его глазах стояли слезы — слезы жалости к самому себе.
— За что? — прохрипел он. — Я же всё для тебя… Я же кормил тебя…
— Ты кормил свое эго, — жестко ответила она. — Ты никогда меня не любил. Ты любил власть надо мной. А теперь власти нет. Оставайся с ней.
Денис открыл дверь и пропустил Викторию вперед. Перед тем как выйти, он обернулся и посмотрел на Стаса последний раз.
— Если ты хоть раз попробуешь к ней приблизиться, — сказал он спокойно, — если позвонишь, напишешь или просто косо посмотришь в её сторону… Я вернусь. И тогда мы поговорим по-другому. Без слов. Ты меня понял?
Стас не ответил. Он просто опустил глаза в пол, признавая свое полное поражение.
Дверь захлопнулась. Звук замка прозвучал как удар молотка судьи, выносящего окончательный приговор.
Стас остался один. В квартире повисла та самая тишина, которой он так боялся. Тишина не уютная, а мертвая. Он огляделся. Дорогой ремонт, итальянская плитка, шкаф-купе, о который разбилась его жизнь… Всё это вдруг показалось ему бессмысленным нагромождением хлама. Он — царь горы, король этой квартиры — сидел на полу в помятом пиджаке, униженный, брошенный и абсолютно, стерильно одинокий.
Он потянулся к зеркалу шкафа-купе, увидел своё отражение — красное, одутловатое лицо, испуганные глаза, размазанные сопли. И впервые за много лет Стас увидел себя настоящего. Не успешного хозяина жизни, а маленького, злобного человечка, который только что собственными руками уничтожил всё, что имел.
Он завыл. Громко, протяжно, по-собачьи. Но никто не пришел его утешить. И никто больше никогда не придет…
