— Передержала. Опять подошва. Я же просил «медиум», с кровью, чтобы сок тек, а тут что? Сухарь. Жевать невозможно, только челюсти качать.
Вадим с грохотом отбросил вилку. Зубцы звякнули о край тарелки, оставив на дешевом фаянсе серую царапину. Он сидел, развалившись на стуле так, словно его позвоночник был сделан из желе, и с выражением мученической брезгливости ковырял зубочисткой в зубах. Перед ним на столе, застеленном липкой от старости клеенкой с узором «прованс», лежал кусок мраморной говядины. Рибай, за который Дарья вчера отдала треть своего аванса, теперь выглядел как обвинение в её некомпетентности.
Дарья стояла у мойки, спиной к мужу. Вода из крана текла тонкой, ржавой струйкой — смеситель давно требовал замены кран-буксы, но Вадим утверждал, что «еще походит». Она медленно закрыла вентиль, вытерла мокрые, покрасневшие от жесткой воды руки о бумажное полотенце и повернулась.
— Ты съел триста граммов мяса за пять минут, Вадим, — её голос звучал ровно, без визгливых нот, но с той усталой глухотой, которая бывает у людей, работающих по двенадцать часов. — Для «сухаря» оно зашло слишком легко. В следующий раз можешь приготовить сам. Рецепты в интернете бесплатные. Ах да, интернет же я оплачиваю.
— Голод не тетка, — Вадим сыто рыгнул и похлопал себя по животу, который уже заметно нависал над ремнем джинсов. — Приходится жрать, что дают. Ты же у нас «добытчица», тебе виднее, какое мясо покупать. В следующий раз бери вырезку помягче, если руки не из того места растут, чтобы нормально пожарить. Или маринуй дольше. Киви добавь, оно размягчает волокна.
Он потянулся к пачке сигарет, лежащей рядом с солонкой, и чиркнул колесиком зажигалки. Кухня мгновенно наполнилась едким запахом дешевого табака. Это помещение было настоящим памятником застою: советская плитка цвета несвежего бинта, местами отвалившаяся и стыдливо прикрытая плакатами с календарями за прошлые годы, гарнитур с разбухшими от влаги дверцами и линолеум, протертый до бетонного основания именно там, где Дарья проводила все вечера — у плиты и мойки.
Это была территория Вадима. Его наследство. Его крепость. Он любил повторять, что эти стены «на века» и «еще нас всех переживут», хотя с потолка периодически сыпалась штукатурка прямо в суп, если соседи сверху слишком активно передвигали мебель.
— Я купила то, на что хватило денег после оплаты счетов за этот месяц, — сказала Дарья, глядя, как сизый дым поднимается к желтому от копоти потолку, где вокруг тусклой лампочки нарезала круги сонная осенняя муха. — Кстати, квитанция за свет лежит в прихожей на тумбочке уже неделю. Там долг за два месяца. Ты обещал разобраться с перерасчетом.
Вадим выпустил дым в сторону открытой форточки, но сквозняк занес его обратно в кухню.
— Разберусь. Не надо меня пилить, Даш. У меня сейчас сложный период, я ищу себя, мониторю рынок. Я не собираюсь кидаться на первую попавшуюся вакансию грузчика или менеджера по продажам унитазов. Ты же знаешь, я не буду горбатиться за тридцать тысяч. Это унизительно для мужика с моим потенциалом.
Дарья села на табуретку напротив. Она смотрела на мужа и пыталась найти в этом отекшем лице, покрытом трехдневной щетиной, черты того парня, с которым съехалась три года назад. Тогда его расслабленность казалась уверенностью, а наличие собственной «двушки» в спальном районе — надежным тылом и стартовой площадкой. Теперь «тыл» превратился в болото, которое засасывало её ресурсы. Вадим не работал уже восемь месяцев. Его «поиски себя» заключались в просмотре политических стримов в интернете и бесконечных танковых баталиях до четырех утра.
— Вадим, в холодильнике пусто, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Мясо было последним. Завтра мне нужен обед на работу, а тебе — завтрак, обед и ужин. Ты планируешь что-то с этим делать? Или снова будешь ждать, пока я принесу пакеты?
Вадим искренне удивился. Он стряхнул пепел прямо в пустую тарелку, смешивая его с остатками мясного сока и жира.
— А что я должен делать? Я не понимаю твоих претензий. Я предоставляю жилье. Мы живем в моей квартире. Ты не платишь аренду, заметь. В этом районе съем такой хаты стоит полтинник, не меньше. Считай, что я вношу этот полтинник в семейный бюджет ежемесячно. Просто не наличкой, а бартером. А ты покупаешь продукты и бытовую химию. По-моему, абсолютно честный, равноценный обмен. Партнерство.
Дарья почувствовала, как внутри, где-то в солнечном сплетении, начинает сжиматься холодный узел злости. Эта математика звучала из его уст каждый раз, когда речь заходила о деньгах. Квартира, доставшаяся ему от покойной бабушки, была его единственным активом, его религией и универсальным аргументом в любом споре. Он монетизировал сам факт своего существования в этих стенах, считая себя благодетелем.
— Ты не вносишь полтинник, Вадим. Ты просто здесь существуешь. И я здесь живу. Только я еще покупаю еду, плачу за интернет, которым ты пользуешься круглосуточно, оплачиваю воду, которую ты льешь часами, принимая ванну, и заправляю машину. Твой «вклад» — это стены, которые не видели ремонта со времен Олимпиады-80. Здесь даже розетки искрят, когда я включаю фен.
— Не нравится ремонт — сделай, — парировал он с ленивой усмешкой. — Я не запрещаю. Хочешь обои переклеить? Валяй, я не против уюта. Хочешь плитку поменять? Пожалуйста. Я даю тебе полную свободу действий на моей территории. Другая бы баба спасибо сказала, что мужик не лезет с советами и не мешает вить гнездо, а ты только ноешь и считаешь копейки. Мелочная ты стала, Дашка.
Он встал, с скрипом отодвинув стул, взял тарелку с окурком и небрежно бросил её в раковину. Грязная посуда звякнула, добавившись к той горе, которую он старательно накопил за день, пока Дарья была в офисе и зарабатывала на тот самый стейк.
— Помой посуду, будь добра, — бросил он через плечо, направляясь в сторону комнаты, откуда уже доносился шум кулеров компьютера. — У меня клановый турнир через десять минут, пацаны ждут. И чаю принеси потом, только завари нормальный, листовой, с бергамотом, а не эти опилки из пакетиков. От них изжога.
Дарья смотрела на его сутулую спину в растянутой серой футболке с пятном от кетчупа. Он шел по коридору походкой хозяина жизни, задевая плечом отклеившийся кусок обоев, который висел лохмотьями уже полгода. Вадим не замечал разрухи. Он вообще мало что замечал, кроме собственного комфорта. Для него Дарья была не женой, а функциональным придатком к квартире — самоходной системой клининга и доставки еды, которая почему-то иногда подавала голос и требовала внимания.
Она перевела взгляд на раковину. Жир на тарелке уже начал застывать белесой, противной коркой. Пепел в мясном соке выглядел как грязь. Нормальный листовой чай стоил как два часа её работы. Она встала, подошла к мойке и включила воду. Смотреть на грязную посуду было физически больно, но еще больнее было осознавать, что она сейчас действительно заварит ему этот чай. Просто потому, что сил на полноценный скандал прямо сейчас не было. Но где-то глубоко внутри, под слоями бесконечной усталости и привычки терпеть, начал тикать невидимый таймер обратного отсчета.
Из комнаты донесся звук запускаемой игры и голос Вадима, уже сменивший интонацию на бодрую и командную: «Да куда ты прешь, олень! Прикрывай фланг, прикрывай!». Дарья выключила воду. В тишине кухни капающий кран звучал как удары молотка. Она взяла банку с дорогим чаем, повертела её в руках, читая состав. Поставила банку обратно на полку, спрятав за пачкой крупы. Достала самый дешевый пакетик «Принцессы Нури», бросила его в чашку и залила кипятком.
— Скоро будет готово, — сказала она в пустоту, глядя, как вода окрашивается в цвет ржавчины. — Прикрывай, Вадим. Тебе это пригодится.
Утро выдалось серым и промозглым, таким, когда хочется завернуться в одеяло с головой и не высовывать нос наружу. Но у Дарьи был график. В восемь ноль-ноль планерка, в девять — встреча с ключевым клиентом. Она выбежала из подъезда, на ходу застегивая пальто и проверяя, на месте ли телефон. Ветер швырнул ей в лицо горсть мелкой ледяной крупы. Она поежилась, мечтая о том, как включит печку в машине и хотя бы десять минут посидит в тепле, прежде чем окунуться в рабочий хаос.
Машина, старенький, но ухоженный «Солярис», который Дарья купила в кредит еще до брака, стояла на привычном месте — прямо под окнами их квартиры. Вадим называл это место «вип-парковкой» и каждый раз напоминал, что только благодаря его прописке и старожильству в этом дворе машину не трогают местные хулиганы.
Дарья нырнула в салон, пахнущий ароматизатором «Ваниль», и вставила ключ в замок зажигания. Приборная панель ожила, приветливо мигнув огоньками. Она привычно скользнула взглядом по показателям и замерла. Стрелка уровня топлива лежала на нуле. Не просто в красной зоне, а мертвым грузом лежала в самом низу, даже ниже ограничителя. Лампочка, предупреждающая о пустом баке, горела тревожным оранжевым глазом.
— Да быть не может… — прошептала Дарья, постучав ногтем по стеклу панели, словно это могло оживить стрелку.
Она точно помнила: позавчера вечером она залила полный бак. Сорок литров девяносто пятого. Она даже чек не выбросила, он валялся в подстаканнике. За вчерашний день она никуда не ездила, машину брал Вадим — сказал, что нужно съездить в строительный магазин посмотреть цены на грунтовку. Неужели он намотал четыреста километров по городу в поисках грунтовки?
Дарья попыталась завести двигатель. Стартер натужно чихнул, машина дернулась и затихла. Бензина не было совсем. Сухо.
Ярость, горячая и плотная, ударила в голову. Она выскочила из машины, с силой захлопнув дверь, и побежала обратно к подъезду. Лифт, как назло, не работал, и ей пришлось бежать на четвертый этаж пешком, стуча каблуками по бетонным ступеням. Она влетела в квартиру, даже не сняв обувь, и ворвалась в спальню.
В комнате стоял тяжелый, спертый запах непроветренного помещения и перегара. Шторы были плотно задернуты. Вадим спал, натянув одеяло до подбородка, и только макушка торчала наружу.
— Где бензин? — громко спросила Дарья, срывая с него одеяло.
Вадим недовольно замычал, сжимаясь в позе эмбриона, и попытался нащупать одеяло вслепую.
— Ты чего орешь? — прохрипел он, не разлепляя глаз. — Семь утра… Дай поспать.
— Я спрашиваю, где бензин?! — Дарья стояла над ним, тяжело дыша. — Я позавчера заправила полный бак. Три тысячи рублей, Вадим! Три тысячи! Машина пустая. Ты куда ездил? В другой город?
Вадим наконец открыл один глаз, мутный и сонный. Он сел на кровати, почесывая волосатую грудь, и зевнул так широко, что хрустнула челюсть.
— Ну чего ты завелась? Никуда я не ездил. Так, по району покатался. К Сереге заскочил, потом мы с ним до его дачи сгоняли, там надо было кое-что забрать… Потом обратно. Пробки были, вот и сожрало. У твоего корыта расход конский, давно пора форсунки почистить.
— До дачи? — Дарья задохнулась от возмущения. — У Сереги дача в семидесяти километрах от города! Ты катался с другом на дачу пить пиво на моем бензине? И ты даже не подумал заправить машину обратно?
— А с чего я должен её заправлять? — Вадим искренне удивился, нашаривая на тумбочке телефон. — Машина общая. Мы семья или кто? Я взял тачку по необходимости. У меня, между прочим, стресс, мне нужно было развеяться. А ты из-за каких-то литров истерику устраиваешь. Мелочная ты, Дашка. Стыдно.
— Стыдно?! — у Дарьи задрожали руки. — Я опаздываю на встречу. У меня нет времени искать заправку с канистрой. У меня нет денег, чтобы снова заливать полный бак, потому что до зарплаты еще неделя! Ты выкатал мои деньги в трубу, просто чтобы покататься с другом!
— Слушай, прекрати орать в моем доме, — голос Вадима стал жестким. Он встал с кровати, возвышаясь над ней в одних трусах, демонстрируя дряблое тело, которое он считал верхом совершенства. — Ты забываешься. Эта машина стоит в моем дворе. На асфальте, который, между прочим, является придомовой территорией моего дома. Ты пользуешься моей парковкой бесплатно. А за стоянку сейчас знаешь сколько дерут? Пять тысяч в месяц. Считай, что бензин — это твоя плата за охраняемое парковочное место. Топливный сбор, если хочешь.
Дарья смотрела на него, и ей казалось, что она видит перед собой не человека, а какое-то инопланетное существо с альтернативной логикой. Его наглость была настолько монументальной, что о неё можно было разбиться.
— Ты серьезно сейчас? — тихо спросила она. — Ты считаешь, что я должна платить тебе бензином за то, что машина стоит под окнами старой хрущевки, где даже фонари через раз работают?
— Я считаю, что ты живешь на всем готовом и еще смеешь предъявлять претензии, — отрезал Вадим. — Я даю тебе крышу над головой. Я терплю твои ранние сборы, твой фен по утрам, твои бесконечные разговоры по телефону. А ты жалеешь для мужа бак бензина? Жадность — это порок, Дарья. Я мог бы найти себе кого-то посговорчивее, кто ценил бы то, что я имею.
Он прошел мимо неё на кухню, задев плечом, словно она была пустым местом.
— И вообще, — крикнул он уже из коридора, — на такси поедешь. Или на автобусе. Полезно для здоровья, проветришься, успокоишь нервы. А вечером заедь на заправку, мне завтра машина нужна, у мамы рассаду надо перевезти.
Дарья осталась стоять посреди спальни. Взгляд её упал на тумбочку Вадима. Там, среди пустых пачек из-под сигарет и фантиков, лежали ключи от её машины. Она медленно подошла и взяла их. Металл холодил ладонь.
— На автобусе… — повторила она его слова.
Внутри что-то щелкнуло. Не было слез, не было желания кричать или бить посуду. Было только холодное, кристаллическое понимание того, что этот человек не просто лентяй. Он — паразит. Опасный паразит, который искренне верит, что организм-хозяин обязан его кормить просто за то, что он присосался.
Она посмотрела на часы. Времени вызывать такси и ждать его уже не было — утренний тариф «эконом» стоил как половина того злополучного бака, а «комфорта» рядом не было. Она действительно поедет на автобусе. В толкучке, в духоте, опаздывая и краснея перед клиентом.
Дарья вышла в коридор. Вадим уже гремел чайником на кухне, насвистывая какую-то мелодию. Он уже забыл о ссоре. Для него это был просто рядовой эпизод воспитания «неблагодарной» жены. Он победил, подавил бунт и теперь ждал завтрака.
— Ключи я забираю, — громко сказала Дарья, надевая туфли. — Вторую связку тоже. Больше ты мою машину не получишь. Рассаду маме повезешь на метро.
Звук на кухне стих. Вадим выглянул в коридор, держа в руке кружку с тем самым дешевым чаем, который она заварила вчера.
— Ты сейчас доиграешься, — процедил он, сузив глаза. — Смотри, Даша. Земля круглая, а квартира квадратная. И ключи от квартиры — у меня. Не забывай, кто здесь хозяин, а кто — приживалка. Закроешь за собой, замок заедает, надо посильнее прижать.
Дарья ничего не ответила. Она вышла на лестничную площадку, где пахло жареной капустой и безысходностью, и аккуратно закрыла дверь. Замок действительно заедал. Как и вся её жизнь в последние три года. Но сегодня она впервые не стала проверять, хорошо ли закрыта дверь. Ей вдруг стало всё равно, если кто-то войдет и вынесет всё, что там есть. Потому что самое ценное — свою самооценку — она только что начала по кусочкам выносить оттуда сама.
Лифт не работал. Он стоял на первом этаже с распахнутыми створками, зияя темной глоткой шахты, словно насмехаясь над каждым, кто возвращался домой после смены. Дарья, сжав зубы, начала подъем на четвертый этаж. В каждой руке у неё было по два плотно набитых пакета. Ручки из дешевого полиэтилена врезались в ладони, перекрывая кровоток, но она не останавливалась, боясь, что если поставит сумки на грязный бетон лестницы, то поднять их снова уже не сможет.
В пакетах был стандартный набор выживания: картошка, макароны по акции, три литра молока, стиральный порошок, два блока туалетной бумаги и курица. Ничего лишнего, только база, необходимая для того, чтобы двое взрослых людей могли существовать еще неделю. Плюс пятикилограммовый мешок наполнителя для кота, который тоже висел у неё на локте.
Она открыла дверь, едва попав ключом в скважину дрожащей рукой. В квартире было темно. Из глубины коридора на неё пахнуло затхлостью и немытым телом.
— Наконец-то, — голос Вадима прозвучал из темноты гостиной, как скрип старой половицы. — Ты время видела? Девятый час. Я тут как в пещере сижу.
Дарья, не разуваясь, прошла на кухню и с глухим стуком опустила пакеты на пол. Плечи горели огнем, пальцы не разгибались.
— Привет, Вадим. Я тоже рада тебя видеть, — сказала она, растирая онемевшие кисти. — Почему свет не включил? Лампочка перегорела?
— Интернет вырубили, — Вадим появился в дверном проеме. Он был в тех же трениках, что и утром, только теперь на них добавилось свежее пятно, кажется, от майонеза. — Я захожу в игру, а там «нет соединения». Звоню провайдеру, а там робот говорит: «Недостаточно средств». Ты чем думала, Даша? Я же просил оплатить еще вчера. Я весь вечер без связи, как дикарь.
Он прошел мимо неё к пакетам и начал деловито в них рыться, шурша пластиком. Его интересовало не то, как она дотащила этот груз, а то, что внутри.
— Я работала, Вадим. Я была занята тем, что зарабатывала деньги на этот самый интернет, — ответила она, чувствуя, как усталость сменяется тяжелой, свинцовой яростью.
— Ой, да не надо из себя стахановку строить, — отмахнулся он, выуживая пачку макарон и с отвращением кидая её на стол. — Макароны? Опять? Я просил пиво. Светлое, нефильтрованное. Где пиво, Даша?
— Пива нет. Деньги кончились.
Вадим выпрямился, держа в руках упаковку туалетной бумаги, словно это было личное оскорбление.
— То есть на туалетную бумагу у нас деньги есть, а на пиво мужу, который сидит в стрессе, денег нет? — его лицо исказилось гримасой брезгливости. — Ты специально это делаешь? Провоцируешь меня? Я сижу в четырех стенах, берегу нашу квартиру, слежу за порядком…
— За каким порядком?! — Дарья взорвалась. Голос её не дрожал, он звенел металлом, разрезая душный воздух кухни. — Посмотри вокруг! В раковине гора посуды со вчерашнего вечера! На полу крошки! Ты даже мусор не вынес, пакет воняет на всю прихожую! Твой «порядок» — это лежать на диване и ждать, пока я принесу корм!
Вадим швырнул рулон бумаги обратно в пакет.
— Не смей повышать на меня голос в моем доме! — рявкнул он, делая шаг к ней. — Ты забываешься. Ты здесь никто. Ты живешь здесь только потому, что я добрый. Я пустил тебя, дал тебе регистрацию, дал крышу над головой. А ты приходишь и качаешь права из-за банки пива?
— Я качаю права?! — Дарья шагнула ему навстречу. Страх исчез. Осталось только желание уничтожить эту несправедливость, раздавить её фактами. — Я содержу нас обоих уже год! Я плачу за всё!
— Ой, тоже мне…
— Я купила продукты, оплатила интернет и твой бензин, а ты говоришь, что я живу на всем готовом! Твой вклад — это только старые бетонные стены! Ты попрекаешь меня крышей над головой, пока я содержу нас обоих! С меня хватит, альфонс с квартирой!
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и плотные, как кирпичи. Вадим замер. Его лицо сначала побелело, а потом налилось пунцовой краской. Он не привык, чтобы вещь разговаривала. Он не привык, чтобы банкомат, выдающий ему комфорт, имел свое мнение.
— Ах вот как мы заговорили… — прошипел он, сузив глаза. — Альфонс, значит? Бетонные стены, значит? Ну так вали отсюда. Прямо сейчас. Посмотрим, как ты запоешь на улице. Кому ты нужна, старая вешалка, в свои тридцать с хвостом? Думаешь, очередь выстроится тебя содержать?
Он схватил её за плечо и с силой толкнул в сторону коридора. Дарья пошатнулась, ударившись локтем о дверной косяк, но устояла. Боль была резкой, но отрезвляющей.
— Ты выгоняешь меня? — спросила она тихо, глядя на него в упор. — Ты серьезно сейчас выставляешь меня за дверь?
— Я не выгоняю, я освобождаю свою жилплощадь от паразитов, — Вадим усмехнулся, чувствуя свое превосходство. — Не нравится мой вклад? Не нравятся мои стены? Вперед. Дверь там. Ищи себе дурачка с дворцом, который будет терпеть твои истерики. А я найду ту, которая будет ценить то, что имеет. У меня квартира в собственности, я завидный жених, а ты — просто баба с прицепом из комплексов.
Он демонстративно отвернулся, подошел к столу, вытащил из пакета купленную ей курицу и бросил её в раковину.
— И интернет оплати перед уходом. Ты мне должна за моральный ущерб.
Дарья смотрела на его спину. На этот обвисший трикотаж, на сальные волосы. Внутри неё вдруг стало пусто и звонко, как в вымороженном зимнем лесу. Больше не было ни обиды, ни злости, ни попыток что-то объяснить. Была только кристальная ясность плана.
— Хорошо, Вадим, — сказала она ледяным тоном. — Ты прав. Эти стены — твои. Абсолютно твои. И я больше не имею права осквернять их своим присутствием. Я уйду.
— Вот и вали, — буркнул он, не оборачиваясь, уверенный, что она сейчас поплачет в ванной и придет извиняться, как делала это десятки раз. — Проветрись. Может, поумнеешь.
Но Дарья не пошла в ванную. Она развернулась и пошла в спальню. Она достала из шкафа большой дорожный чемодан на колесиках. Щелчок замков прозвучал в тишине квартиры как звук затвора винтовки. Вадим на кухне начал насвистывать, демонстративно гремя кастрюлями, показывая, что её демарш его не волнует. Он не знал, что этот звук был началом конца его комфортной жизни. Он думал, что победил в очередном скандале. Он ошибался.
Звук застегиваемой молнии на чемодане прорезал тишину квартиры, словно звук рвущейся ткани. Дарья действовала с пугающей эффективностью. В ней не было ни истерики, ни слез, ни той театральной драмы, которой, вероятно, ожидал Вадим. Она двигалась как робот-упаковщик на конвейере: четко, быстро, без лишних движений.
Вадим стоял в дверном проеме спальни, прислонившись плечом к косяку. Он все еще держал марку, пытаясь сохранить на лице выражение снисходительной насмешки, но в его глазах уже проскальзывало беспокойство.
— Ну давай, давай, собирай свои тряпки, — хмыкнул он, наблюдая, как она скидывает в сумку джинсы и свитера. — Далеко собралась? К маме в Конотоп? Или сразу под мост? Смотри, не забудь свои трусы, а то вдруг мне новая баба скандал закатит, что чужое белье находит.
Дарья не ответила. Она захлопнула чемодан с одеждой и выставила его в коридор. Затем вернулась в комнату, но не за косметичкой. Она подошла к окну. Одним резким движением она сорвала тяжелые шторы блэкаут, которые покупала полгода назад, чтобы Вадиму не светило солнце по утрам, пока он отсыпается после ночных рейдов. Комната мгновенно оголилась, став неуютной и серой. Окно, лишенное обрамления, смотрело на улицу грязным прямоугольником.
— Э, ты чего творишь? — Вадим отлип от косяка. — Шторы оставь. Это часть интерьера.
— Это часть моих расходов, — спокойно ответила Дарья, сворачивая плотную ткань. — Карниз твой, он тут был. А шторы — мои. Чек в коробке с документами.
Она прошла мимо него в гостиную. Вадим засеменил следом, уже не улыбаясь. Дарья подошла к телевизору. Это была огромная плазма, которую она взяла в рассрочку к чемпионату мира по футболу, чтобы мужу было «комфортно болеть». Она выдернула шнур из розетки, смотала его и аккуратно сняла панель с кронштейна. Телевизор был тяжелым, но адреналин придавал ей сил.
— Ты совсем больная? — взвизгнул Вадим, хватая её за руку. — Ты телик куда потащила? Я на чем играть буду? Это грабеж! Я сейчас полицию вызову!
Дарья остановилась и посмотрела на его руку на своем локте. Взгляд был таким холодным, что Вадим инстинктивно разжал пальцы.
— Вызывай, — сказала она ровно. — Документы на телевизор, ноутбук, микроволновку, кофемашину и даже на этот пылесос оформлены на меня. Кредиты платила я со своей карты. Твоя здесь только тумбочка, Вадим. И диван, который проссал твой кот. Кстати, кота я забираю. Ему нечего делать в бетонной коробке с человеком, который не способен купить даже пакет корма.
Она поставила телевизор у входа и направилась на кухню. Вадим бежал за ней, его лицо пошло красными пятнами. Ситуация выходила из-под контроля. Это был не просто уход жены, это была депортация его комфорта.
На кухне Дарья начала методично опустошать шкафы. В огромные хозяйственные сумки летели сковородки с тефлоновым покрытием, набор японских ножей, блендер, тостер. Она открыла холодильник и начала выгребать оттуда все продукты, которые принесла двадцать минут назад. Колбаса, сыр, яйца, молоко, та самая курица, которую он швырнул в раковину. Она забрала даже начатую пачку майонеза и банку с солеными огурцами.
— Оставь хоть пожрать! — заорал Вадим, срываясь на фальцет. — Ты человека голодным оставляешь! Это уже садизм!
— Голод не тетка, Вадим, — повторила она его любимую фразу, не глядя на него. — У тебя есть стены. Грызи штукатурку. В ней много кальция, полезно для костей.
Холодильник остался девственно пустым, освещая желтоватым светом грязные полки. Дарья выдернула шнур микроволновки. Кухня на глазах превращалась в то, чем она была до её появления — в убогое помещение с облупленной краской и советским гарнитуром, который держался на честном слове.
Последним аккордом стала прихожая. Дарья подошла к роутеру, мигающему зелеными огоньками. Вадим, поняв её намерение, бросился наперерез, закрывая собой устройство своим телом, как амбразуру.
— Не трогай интернет! — прохрипел он. — У меня там клан! У меня подписка! Ты не имеешь права!
— Договор на мое имя. Оборудование в аренде на мое имя, — Дарья просто обошла его, выдернула блок питания из розетки и смотала провода.
Зеленые огоньки погасли. Квартира погрузилась в информационный вакуум. Вадим стоял, прижавшись спиной к стене, и тяжело дышал. Он выглядел жалким. В одних трусах и растянутой майке, посреди разоренной квартиры, он вдруг осознал масштаб катастрофы. Вокруг него были только его драгоценные стены. Голые, старые, кривые стены.
Дарья надела пальто. Она выставила в коридор чемодан, сумки с техникой и продуктами, переноску с испуганным котом. В дверях она обернулась.
— Знаешь, Вадим, — сказала она, глядя на него как на пустое место. — Ты был прав. Квартира действительно стоит дорого. Но без начинки — это просто склеп.
— Ты приползешь, — прошипел он, сжимая кулаки от бессилия. — Ты приползешь, когда поймешь, что никому не нужна. А я тебя не пущу. Сдохнешь под забором.
Дарья усмехнулась. Впервые за вечер на её лице появилась улыбка — злая, но свободная. Она достала из кармана ключи от квартиры. Те самые, которыми он так гордился, которыми он попрекал её каждый день. Она разжала ладонь, и связка со звоном упала на пол, прямо к его босым ногам.
— Дарю, — сказала она. — Владей. Теперь ты полноправный король своего бетонного королевства. Только лампочки вкрути сам. Те, что горели, я выкрутила. Они тоже были мои.
Она вышла и захлопнула дверь. Щелкнул замок.
Вадим остался стоять в темноте. Единственным источником света был уличный фонарь, тускло светивший в голое окно без штор. Он посмотрел на пол, где блестели ключи. Потом перевел взгляд на темный угол, где еще минуту назад стоял телевизор. В квартире повисла звенящая тишина, в которой отчетливо слышалось, как в ванной капает вода из старого крана.
Кап. Кап. Кап.
Он пошарил рукой по стене, пытаясь включить свет в коридоре, забыв её последние слова. Щелкнул выключателем. Ничего не произошло. Темнота была абсолютной.
— Сука… — выдохнул он в пустоту.
Живот предательски заурчал. Он пошел на кухню, открыл холодильник по привычке. Темное нутро агрегата встретило его холодом и запахом старого пластика. Там не было ничего. Совсем ничего. Даже засохшего куска сыра.
Вадим медленно сполз по стене на пол, прямо на протертый линолеум. Он сидел в своей наследной квартире, в центре мегаполиса, но чувствовал себя так, словно его выбросили на необитаемый остров. Король остался на троне. Но королевство оказалось мертвым…
