– Это кто тут у тебя тапочки в прихожей оставил? Мужские, между прочим.
Тамара Павловна стояла в дверях и смотрела на тапочки с таким видом, словно они были уличены в каком–то серьёзном проступке. Большие, тёмно–синие, немного стоптанные с одного бока.
– Мам, заходи, не стой на пороге, – сказала Света и потянула мать за рукав пальто. – Это Миша. Я тебе про него рассказывала.
– Рассказывала, – повторила Тамара Павловна тоном, которым обычно говорят «ну–ну». – И когда успела? Ты же говорила, что некогда, работа, усталость…
– Мам.
– Я ничего. Я просто спрашиваю.
Из кухни донёсся запах жареной картошки и голос, негромкий, низковатый:
– Тамара Павловна? Здравствуйте, я сейчас выйду.
Мать вошла, не снимая пальто, поставила на тумбочку тяжёлую сумку с чем–то звенящим внутри и окинула прихожую взглядом опытного ревизора. Света вздохнула и пошла на кухню.
Миша стоял у плиты, лопаткой переворачивал картошку и выглядел совершенно невозмутимо. Этого невозмутимого спокойствия Света в нём всегда немного завидовала. Сама она уже почувствовала, как внутри что–то сжимается в предвкушении неизбежного. Мать приехала без предупреждения, это раз. Мать увидела мужские тапочки, это два. Мать смотрела таким взглядом, будто уже всё решила, это три.
– Михаил, – сказал он, протянув руку Тамаре Павловне, которая наконец разделась и прошла на кухню. – Можно просто Миша.
– Тамара Павловна, – ответила та и руку пожала, но без тепла. – Мама Светы.
– Знаю. Рад познакомиться, Света много о вас рассказывала.
– Много? – мать чуть прищурилась. – Это что же она рассказывала?
– Хорошее, – коротко ответил Миша и добавил картошке огня.
Света тихонько выдохнула. Хорошо, что Миша не умеет теряться. Плохо, что мама умеет находить слабые места в любой броне.
Ужин прошёл на удивление мирно. Тамара Павловна расспрашивала Мишу о работе, он отвечал без лишних слов, объяснял, что чинит холодильники и плиты, что работа хорошая, стабильная, руки при деле. Мать кивала, поддакивала, спрашивала, есть ли своя квартира. Есть. Однокомнатная, в Железнодорожном районе. Купил два года назад. Мать снова кивала и снова смотрела тем своим оценивающим взглядом, который Света знала с детства: так мама смотрела на оценки в дневнике, на новых подруг, на любое незнакомое, что входило в их жизнь.
После ужина Миша помыл посуду, хотя мать демонстративно предложила это сделать ей, и уже в прихожей, надевая куртку, сказал Свете тихо:
– Мне кажется, ты сегодня весь вечер на иголках.
– Показалось, – сказала Света.
Он посмотрел на неё секунду, без слов, как умел смотреть только он. Потом кивнул, поцеловал в висок и ушёл.
Дверь ещё не успела закрыться, а мать уже говорила.
– Ну и когда это всё началось?
– Мам, три месяца уже.
– Три месяца, а ты мне ни слова. Я же мать, Света.
– Ты же не спрашивала.
– Я сейчас спрашиваю. Ты мне что–нибудь про него знаешь вообще? Ну, кроме того, что холодильники чинит?
Света пошла в комнату, мать шла следом. Это была их привычная расстановка с детства: Света уходила, мать следовала за ней, потому что разговор всегда был важнее, чем Светино желание этот разговор закончить.
– Знаю достаточно, – сказала Света и села на диван. – Хороший человек, мам. Надёжный.
– «Надёжный», – повторила мать, присаживаясь в кресло и доставая из сумки что–то сложенное. Журнал, как оказалось. – А ты дату его рождения знаешь?
– Зачем?
– Света. Ну что значит зачем? Это же важно.
– Мам, давай не сегодня, хорошо?
Но мать уже листала журнал. Называлось это издание «Созвездие», и Света его видела впервые: яркая обложка с полумесяцем и какой–то женщиной в развевающемся платье.
– Вот, – сказала Тамара Павловна торжественно, нашла нужную страницу и ткнула пальцем. – «Скорпион и Дева. Союз сложный, требующий постоянной работы…» Он Скорпион?
– Откуда ты знаешь?
– По виду, Свет. Я уже столько народу насмотрелась, у меня глаз намётанный. Ноябрьский?
Света молчала.
– Ноябрьский, – сказала мать утвердительно. – Вот. Слушай, что тут написано. «Скорпион нередко берёт верх в паре, его стремление к контролю давит на Деву, которая закрывается, перестаёт доверять, начинает болеть…» Болеть, Света! Там ещё написано, что у Дев с такими партнёрами часто проблемы со здоровьем возникают, сердце, давление…
– Мам, хватит.
– Я в журнале «Созвездие» читала, не в газете с объявлениями. Там астролог объясняет, она двадцать лет этим занимается. И по телевизору, в программе «Гороскоп на дню», тоже говорили, что Скорпионы Дев до инфаркта доводят. Именно так и сказали. Я записала даже.
– До инфаркта, – повторила Света. – Мам.
– Что «мам»? Я тебе плохого желаю? Я три часа на автобусе ехала, чтобы ты так на меня смотрела?
Света потёрла переносицу. За окном было уже темно, горели фонари, и где–то там, в сторону Железнодорожного района, шёл Миша. Наверное, слушал что–нибудь в наушниках. Или думал о своём.
– Мама, – сказала она устало, – я взрослый человек. Мне двадцать семь лет. Я сама разберусь.
– Взрослый человек, – вздохнула Тамара Павловна и закрыла журнал. – Твой отец тоже был взрослый человек. Вот именно.
Это был запрещённый приём, и обе это знали. После отца мать закрыла тему и пошла стелить себе постель на кухонном диване, который специально держался для таких приездов. Света лежала в темноте и смотрела в потолок.
Ерунда это всё. Журнал какой–то. Телевизор.
Но мысль, один раз войдя, уже не торопилась уходить.
***
Тамара Павловна осталась на два дня. Это Света поняла по количеству вещей в сумке.
Утром мать встала раньше неё, сварила кашу, которую Света не ела лет с пятнадцати, накормила кота Семёна, нашла у него блоху и немедленно начала звонить в ветеринарную аптеку. Света выпила кофе стоя, поцеловала мать в щёку и убежала на работу.
В ЖЭУ было спокойно. Это такое место, где спокойно бывает редко: то трубу прорвало, то жильцы с квитанциями, то начальник Виктор Сергеевич с какими–нибудь новыми распоряжениями. Но в тот вторник всё было тихо, Света сидела со своими ведомостями и почти успела забыть про вчерашний разговор.
Мать пришла в половине второго.
Просто так. Погулять. Мимо проходила.
ЖЭУ находилось в двадцати минутах ходьбы от Светиного дома, так что «мимо проходила» было некоторым преувеличением.
– Ты обедать пойдёшь? – спросила мать, устраиваясь на стул у окна.
– У нас столовая за углом, – сказала Света.
– Пойдём вместе.
Коллега Галя Фёдорова сделала вид, что очень занята своим монитором, но Света видела, как та косится.
В столовой было людно и пахло борщом. Они взяли по тарелке, сели у окна, и мать, дождавшись, когда Света возьмётся за ложку, начала.
– Я ночью думала.
– Мам.
– Дай скажу. Я ночью думала и вспомнила Зину Кравцову, ну ты её знаешь, она через дорогу жила. У её дочери тоже был парень, тоже Скорпион. Они три года промучились, потом она его выгнала. Говорит, характер у него был невыносимый.
– Может, характер у него просто такой был, без всяких Скорпионов.
– Или вот Надя Семёнова, с нашего двора. Вышла замуж за Овна, а сама Рак, им тоже нельзя. Развелись через пять лет. Двое детей, и развелись.
– Мам, люди по разным причинам расходятся.
– Причины причинами, – сказала мать и зачерпнула борщ. – А звёзды звёздами. Я не говорю, что это единственное. Но игнорировать тоже нельзя. Вот ты знаешь, что Скорпионам свойственна ревность?
– Миша не ревнивый.
– Пока. Три месяца, Света. Ты его ещё не знаешь.
– Ты его вообще первый раз видела.
– И что? Я жизнь прожила. У меня опыт.
Света ела борщ и смотрела в окно. По улице шла женщина с коляской, потом прошёл мужчина в синей куртке, потом проехал велосипедист. Обычный день. Обычная улица.
– Мам, – сказала она наконец, – ты меня любишь?
– Что за вопрос.
– Тогда дай мне самой разобраться. Ладно?
Тамара Павловна помолчала. Взяла хлеб, отломила кусочек.
– Я дам тебе разобраться, – сказала она. – Только ты разбирайся с открытыми глазами. Не с закрытыми.
Вечером Миша написал: «Как дела? Мама ещё у тебя?»
Света ответила: «Да. Всё нормально».
Он написал через минуту: «Точно?»
Она написала: «Точно. Приходи завтра?»
Он написал: «Приду».
Света положила телефон и поняла, что смотрит на него, на его короткие ответы, и впервые думает: а правда, какой он есть? Не в смысле журнала и не в смысле телевизора. В смысле вот этого, обычного, когда сложно. Когда не три месяца знакомства и приятные вечера, а когда что–то трудное.
Она встряхнула головой. Это же несерьёзно. Журнал «Созвездие» и какая–то астролог с двадцатилетним стажем.
Несерьёзно.
Но мысль уже сидела.
***
Миша почувствовал что–то не так ещё в пятницу.
Они сидели у него на кухне, он чинил какой–то блок от холодильника, который принёс домой доделывать, а Света сидела напротив и листала что–то в телефоне. Это было их обычное «вместе в тишине», которое обоим нравилось: не надо постоянно говорить, можно просто быть рядом.
Но тишина в тот вечер была немного другая.
Он не сразу понял, в чём разница. Потом понял: она не смотрела на него. Обычно она поглядывала, иногда говорила что–нибудь, смеялась над каким–нибудь роликом, показывала экран. А тут, ни разу.
– Устала? – спросил он.
– Немного.
– Мама уехала?
– Да, вчера.
– Всё в порядке у неё?
– Нормально.
Он отложил детальку и посмотрел на Свету. Она не подняла голову.
– Света.
– Что?
– Что случилось?
– Ничего не случилось, Миш. Я просто устала немного.
Он снова взял деталь. Работал минут десять молча. Потом попробовал снова.
– Ты на маму что ли обиделась? Или она тебя расстроила?
– Нет. Всё нормально.
«Всё нормально» в тот вечер было сказано раз шесть, и каждый раз звучало немного не так, как бывает, когда действительно нормально.
Миша не стал давить. Он вообще не любил давить, считал, что человек сам скажет, когда захочет. Но когда Света уходила, он проводил её до двери и задержал её руку на секунду.
– Если что–то есть, скажи. Ладно?
Она кивнула и ушла. Он постоял в прихожей, потом пошёл доделывать блок.
На следующий день она написала сама. Спросила, не хочет ли он в субботу в кино. Он ответил, что хочет. Они сходили, потом ели пиццу, разговаривали про всякое, про работу, про соседей, про то, что осень в этом году как будто затяжная. Всё было как обычно.
Почти.
Он видел, как она иногда смотрит на него. Не так, как раньше. Раньше смотрела просто, открыто. Теперь в этом взгляде было что–то изучающее. Как будто проверяла что–то.
Миша человек был прямой и пустых разговоров не любил, но торопить не стал. Решил подождать.
Ждать пришлось недолго.
***
Тамара Павловна приехала снова через неделю.
На этот раз предупредила. Написала Свете: «Приеду в субботу, соскучилась».
Света написала ей в ответ: «Приезжай», и отдельно написала Мише: «Мама приезжает в субботу. Может, поужинаем вместе?»
Миша ответил: «Хорошо».
Он приехал с тортом, чем явно удивил Тамару Павловну, хотя та и постаралась этого не показать. Торт был с клубникой, из хорошей кондитерской. Света это оценила.
Ужинали долго. Мать была в хорошем настроении, рассказывала про садик, где подрабатывала, про детей, про одну девочку, которая каждое утро приходила и сразу требовала «тётю Тому». Миша слушал, кивал, иногда улыбался. Света смотрела на них обоих и думала, что, в общем, всё совсем не страшно, мама просто переживает, это нормально, все мамы переживают.
А потом мать поставила чашку и сказала, глядя куда–то в сторону, как будто просто так:
– Миша, а ты, случайно, не ноябрьский?
Миша посмотрел на неё.
– Четвёртое ноября.
– Так и есть, – сказала мать и вздохнула. – Скорпион.
Пауза получилась тяжёлой. Миша не сразу ответил, и Света видела, как у него слегка изменилось выражение лица. Не злость ещё, но что–то, что бывает перед злостью.
– И что? – спросил он спокойно.
– Ничего, – сказала мать. – Просто знаю теперь.
– Тамара Павловна, если вы про астрологию…
– Я просто к слову. Ты не обращай внимания.
Но голос у неё был такой, что «не обращай внимания» звучало как раз наоборот.
– Нет, – сказал Миша, – я хочу понять. Что именно вы имеете в виду?
Мать посмотрела на Свету. Света посмотрела на мать. Потом на Мишу.
– Миш, давай не сейчас, – сказала она.
– А когда? – он говорил ровно, но Света слышала, как под этой ровностью что–то натянулось. – Последние недели ты сама не своя, что–то изменилось, я вижу. Я не слепой, Света.
– Всё нормально.
– Вот опять «нормально».
– Михаил, – вступила Тамара Павловна, – я просто как мать беспокоюсь. Есть определённые вещи, которые надо принимать во внимание. Вот в журнале «Созвездие» астролог объясняла…
– Журнал? – Миша поставил чашку. – Вы серьёзно?
– Я серьёзно. Это не просто журнал, это серьёзный специалист. Она двадцать лет занимается.
– Тамара Павловна, я уважаю вас как маму Светы. Но то, что написано в журнале про знаки зодиака, это не наука. Это… – он помолчал, подбирая слово. – Это гадание на кофейной гуще, извините.
– Миша! – сказала Света.
– Что? Я что–то неправильно говорю?
– Ты груб.
– Я груб? – он посмотрел на неё, и Света почувствовала что–то неприятное в этом взгляде, не злость, а что–то похожее на растерянность. – Хорошо. Объясни мне тогда, что правильно. Что мне делать? Поменять дату рождения?
– Не надо ничего менять, – сказала мать. – Просто надо понимать риски.
– Какие риски?
– Миша, – сказала Света, и голос у неё дрогнул, – хватит, пожалуйста.
– Нет, Света, подожди. Я три недели вижу, что с тобой что–то происходит, ты от меня закрылась, отвечаешь «нормально» на любой вопрос. Я думал, это работа, или ты устала, или я что–то сделал. А теперь выясняется, что проблема в том, что я родился четвёртого ноября.
– Я не говорила, что это проблема.
– Ты не говорила. Но думала.
Пауза.
– Я… – начала Света и остановилась.
Миша встал. Взял куртку со спинки стула. Тамара Павловна сидела тихо, и вид у неё был такой, будто она очень старается не показывать, что именно это и ожидала.
– Миш, – сказала Света, – не уходи вот так.
– Я ухожу нормально, – сказал он. – Просто ухожу. Пока.
Дверь закрылась. Не хлопнула, что, пожалуй, было хуже.
Тамара Павловна выдохнула.
– Вот видишь, – сказала она почти тихо. – Вспыльчивый. Всё как по писаному.
Света смотрела на дверь.
***
Потом было долго и тяжело.
Мать убирала со стола и говорила. Света сидела на диване и молчала. Это тоже было привычной расстановкой, только раньше они так обсуждали школьные дела, потом институт, потом работу. Теперь вот это.
– Я не радуюсь, – говорила мать, складывая посуду. – Ты думаешь, я радуюсь? Я не радуюсь. Мне жалко тебя.
– Мне не нужно, чтобы меня жалели.
– Нужно, не нужно. Я мать, у меня нет выбора. Я вижу человека, у которого первая реакция на любое несогласие, уйти и хлопнуть дверью…
– Он не хлопнул.
– Ушёл без разговора. Это что, лучше?
Света не ответила.
– Свет, – мать пришла, присела рядом, взяла её за руку, и голос стал другим, мягким, тем самым, который был, когда Света болела в детстве, – я не хочу, чтобы ты потом жалела. Я хочу, чтобы ты посмотрела на него трезво. Не влюблёнными глазами, а трезво. Три месяца, это ещё ничего не значит. Люди по три месяца умеют держаться.
– Мам, ты его не знаешь.
– Зато ты знаешь?
Пауза.
– Я думаю, что знаю.
– «Думаешь». Вот именно.
Света убрала руку. Встала, прошлась по комнате. Кот Семён прыгнул на подоконник и уставился на улицу с видом совершенно безразличным ко всему происходящему.
– Мам, – сказала Света, – ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
– Что я делаю?
– Ты влезаешь в мою жизнь.
– Я не влезаю, я участвую. Это разные вещи.
– Это одно и то же.
Тамара Павловна помолчала. Потом сказала:
– Когда папа заболел, ты мне говорила, что я слишком много участвую. Что надо дать ему самому справляться. Помнишь?
Света помнила.
– Это другое.
– Почему другое? Потому что тогда ты была права, а теперь не хочешь быть неправой?
Это было больно и точно, и Света ненавидела, когда мать была точна вот так.
– Мам, – сказала она тихо, – дай мне подумать. Просто дай мне подумать. Ладно?
Мать кивнула и пошла стелить постель.
Света сидела ещё долго. Телефон лежал рядом, и она смотрела на экран, на котором ничего не было, ни сообщений, ни пропущенных. Миша не написал.
Она открыла переписку. Последнее его сообщение: «Хорошо», неделю назад, в ответ на её предложение поужинать вместе.
Она написала: «Ты добрался?»
Ждала. Потом увидела: прочитано.
Ответа не было.
***
Три дня Миша не писал.
Света понимала, что имеет право обидеться. Мать была. Разговор был неприятный. Его задели. Но три дня, это много даже для обиды.
Она сама не писала. Пробовала. Несколько раз начинала сообщение и стирала. «Миш, прости за маму». «Миш, нам надо поговорить». «Миш, я скучаю». Всё казалось или недостаточным, или лишним.
На работе Галя Фёдорова однажды спросила, что случилось.
– Ничего, – сказала Света.
– Ага, – сказала Галя и налила ей чаю без спроса.
Мать уехала в воскресенье. На прощание сказала:
– Ты подумай, дочка. Серьёзно подумай. Я не о журнале говорю. Я говорю о том, что ты видишь своими глазами.
– Что я вижу, мам?
– Человека, который не умеет разговаривать, когда трудно. Который уходит вместо того, чтобы остаться и разобраться.
Света не ответила ничего.
В понедельник, уже вечером, Миша написал сам. Просто: «Можем встретиться?»
Она ответила немедленно: «Да. Когда?»
«Завтра. В парке Победы, в шесть. Если удобно».
«Удобно».
Она написала это и долго смотрела на экран. Потом убрала телефон и пошла перебирать что–то в шкафу, потому что надо было куда–то деть руки.
***
Ноябрь в этом году действительно затянулся.
Парк был пустой, почти. Несколько мамаш с колясками в дальнем конце, двое пенсионеров на скамейке у фонтана, который уже отключили на зиму. Листья лежали плотным слоем и шуршали под ногами.
Миша стоял у центральной аллеи, руки в карманах куртки, смотрел в сторону. Света увидела его издалека, и что–то в груди сжалось, не больно, а как бывает, когда видишь человека, которого давно не видел и по которому соскучился.
Три дня. Она соскучилась за три дня.
Он услышал её шаги и обернулся.
– Привет.
– Привет.
Пошли рядом. Помолчали с минуту, каждый в своё.
– Я хотел извиниться, – сказал Миша. – За тот вечер. Я вёл себя грубо.
– Не особо, – сказала Света.
– Нет, именно что грубо. Не надо было говорить про гадание на кофейной гуще при ней. Она мать, я понимаю.
Света остановилась. Он тоже остановился.
– Миш, ты ни в чём не виноват.
– Может, и не виноват. Но я ушёл, не поговорив с тобой. Это было неправильно.
Она посмотрела на него. У него было такое лицо, серьёзное, закрытое немного, какое бывало, когда он думал о чём–то важном.
– Ты три дня не писал.
– Я думал.
– О чём?
Он снова пошёл, и она пошла рядом.
– О том, что происходит, – сказал он. – О том, что эти три месяца были хорошие. Для меня, по крайней мере. А потом что–то поменялось, и я долго не мог понять, что. Потом понял.
– Мама.
– Дело не в маме, – сказал он. – Дело в том, что ты ей поверила.
Пауза. Листья шуршали.
– Я не поверила, – сказала Света, но голос вышел неубедительным.
– Света, – он остановился снова и посмотрел на неё, прямо, как умел только он, – не надо. Хорошо? Ты поверила. Или хотя бы засомневалась. Ты начала на меня смотреть по–другому. Я это видел.
Она молчала.
– Я не обижаюсь, – сказал он. – Точнее, обижаюсь, но я понимаю. Она мать. Ты её любишь. Она беспокоится. Всё это нормально. Но…
Он остановился, помолчал.
– Но что? – спросила Света тихо.
– Но я не готов жить под этим. Понимаешь? Если каждый раз, когда мы поссоримся или что–то пойдёт не так, будет, «а мама говорила, что Скорпионы такие», я не выдержу. Не потому что я обидчивый или вспыльчивый. А потому что это нечестно. Это значит, что ты не со мной, ты с астрологом из журнала «Созвездие».
Света засмеялась, неожиданно для самой себя. Он посмотрел на неё.
– Смешно?
– Нет. Просто ты точно назвал. «Созвездие».
– Я запомнил.
Они шли молча ещё немного. Небо было серое, плотное, без просветов, и уже начинало темнеть, хотя было только начало седьмого.
– Миш, – сказала Света, – можно я скажу честно?
– Давай.
– Она посеяла во мне сомнения. Это правда. Я начала на тебя смотреть и думать: а правда, какой ты? Не в смысле гороскопа, это всё ерунда. А в смысле, как ты когда трудно. Понимаешь? Она хотела одно, а я начала думать о другом. О том, что я тебя три месяца знаю, это мало. О том, что мы ещё толком не ссорились. О том, что я не знаю, какой ты, когда устал или когда что–то идёт не так.
– И что ты решила?
Она остановилась. Он тоже.
– Ты ушёл тогда, не хлопнув дверью, – сказала она. – Это важно.
– В каком смысле?
– В том смысле, что ты не ушёл в злобе. Ты просто ушёл, потому что не знал, что делать. Я это поняла потом. Уже когда ты уехал.
Он смотрел на неё.
– Миш, я запуталась, – сказала она. – Это честно. Я запуталась между тем, что чувствую, и тем, что она говорит. Не потому что я дура или потому что верю в гороскопы. А потому что она мать. И она меня ни разу в жизни не хотела плохого.
– Я понимаю, – сказал он.
– И при этом мне без тебя плохо. Это тоже честно.
Пауза.
Он засунул руки обратно в карманы. Посмотрел на аллею, потом на неё.
– Я тебя люблю, – сказал он просто, без интонации особой, как говорит правду. – Я тебя люблю, и мне это нравится, и я хочу продолжать. Но я не могу жить с третьим человеком в отношениях. Понимаешь? Нас двое. Мы двое. Мама твоя, я понимаю, она важна, я не говорю, чтобы ты её слушать перестала. Но решать, ты и я. Не гороскоп.
– Она не изменится, Миш.
– Я не прошу её менять. Я прошу тебя.
– Что, не слушать её?
– Слушать. Но не за меня решать давать ей.
Света смотрела на него. Потом посмотрела на аллею, на пустые скамейки, на серое небо.
– Я не знаю, смогу ли я, – сказала она тихо. – Честно. Она будет приезжать. Она будет говорить. Она будет смотреть на тебя и думать про свой журнал. Я не смогу её переделать.
– А я не прошу её переделывать, – сказал он терпеливо. – Я прошу тебя знать, что ты думаешь сама.
– Я и сама не всегда знаю.
– Вот это проблема.
Это прозвучало не грубо, а честно, и Света почувствовала, как что–то внутри сдвинулось. Не обида. Что–то другое.
– Ты злишься? – спросила она.
– Нет, – сказал он и посмотрел на неё с чем–то похожим на усталость. – Я устал немного. Не от тебя. От ситуации.
– Я тоже.
Они стояли рядом. Листья под ногами лежали ровным бурым слоем, и мимо прошёл пенсионер с собакой, собака остановилась, понюхала что–то в траве, хозяин потянул поводок, они ушли.
– Знаешь, – сказал Миша, – я сам из простой семьи. Мать у меня тоже та ещё. Она, когда я первую свою квартиру купил, сказала, что окна на запад, это плохо, деньги уйдут. Я не знаю, откуда она это взяла. Просто сказала. Я смеялся.
Света посмотрела на него.
– Смеялся?
– Потому что знаю, что она говорит это от любви. Не от знания, а от любви. Она хочет, чтобы всё было хорошо, и использует инструменты, которые у неё есть. У неё такие инструменты. Народные приметы и журналы.
– Ты понимаешь маму.
– Я понимаю маму, – сказал он. – Я не понимаю, когда ты начинаешь смотреть на меня её глазами.
Света кивнула. Медленно, как будто только сейчас до конца поняла.
– Это было, – сказала она. – Я начала смотреть.
– Да.
– Прости.
Он помолчал.
– Не за что прощать. Это жизнь, не книжка. Но я должен был сказать.
Они снова пошли, уже в другую сторону, к выходу. Темнело быстро, как бывает в ноябре, и фонари в парке уже включились, жёлтые, неяркие.
– Миш, – сказала Света, – а если она не перестанет? Она ведь не перестанет.
– Я знаю.
– И что тогда?
Он помолчал.
– Тогда зависит от тебя, – сказал он. – Только от тебя.
***
Они вышли из парка и остановились у ворот.
Было холодно, и Света чувствовала, как холод проникает через куртку. Или это не холод, а что–то другое, просто ощущение похожее.
– Пойдём чай пить? – спросил Миша.
Она посмотрела на него.
– Ко мне или к тебе?
– Ко мне, – сказал он. – Там ещё тот торт недоеден.
– Ты сохранил торт?
– Я не люблю выбрасывать еду.
Она засмеялась. Снова неожиданно, и снова ощутила, как что–то отпускает.
– Миш, – сказала она, – я хочу сказать тебе кое–что.
– Говори.
– Я думала эти три дня. Не про гороскоп. Про тебя. Про нас. Я думала о том, что у нас было эти три месяца. И я не нашла ничего, что мне не нравится. Ничего серьёзного. Ты не злой, не равнодушный, не… – она искала слово, – не пустой. Ты настоящий. Это важнее любого журнала.
Он слушал, не перебивая.
– Я не знаю, что будет с мамой, – продолжала она. – Она будет приезжать и говорить своё. Это её право. Но я не хочу смотреть на тебя её глазами. Я хочу смотреть своими.
Миша кивнул.
– Это хорошо, – сказал он.
– Это не просто так. Это я говорю, что выбираю.
– Я слышу.
Они стояли у ворот, и мимо проходили люди. Ноябрьский город жил своей жизнью, никому дела не было до двух людей у парковых ворот, которые только что решили что–то важное, или не решили, а только начали решать, что, пожалуй, честнее.
– Пойдём? – сказал Миша.
Она кивнула.
Они пошли рядом, не под руку пока, просто рядом. Шаги шуршали по листьям, которых здесь, на тротуаре, тоже было много, их никто не убирал в этом районе.
– Миш, – сказала Света через некоторое время, – а что ты думаешь про будущее?
– В каком смысле?
– В любом. Вот у тебя есть картинка, как должно быть?
Он подумал.
– Картинки нет. Есть понимание, чего не хочу.
– И чего?
– Пустоты, – сказал он. – Когда два человека живут рядом, а между ними ничего нет. Это страшнее всего.
Она посмотрела на него.
– А у нас есть?
– У нас есть, – сказал он без пафоса. – Поэтому я и пришёл в парк.
***
У него дома было тепло.
Миша поставил чайник, Света разделась, повесила куртку на крючок. Кота у него не было, зато был большой фикус в углу, который выглядел очень живым и ухоженным.
– Ты сам поливаешь? – спросила она про фикус.
– А кто же.
– Просто он у тебя очень хорошо выглядит. Я своему забываю.
– Поэтому Семёну хорошо, он сам пьёт из–под крана, – сказал Миша из кухни.
Она засмеялась.
Когда чайник закипел, они сели за стол. Торт действительно был, немного подсохший с краю, но вполне съедобный.
– Миш, – сказала Света, держа кружку двумя руками, – а ты когда понял, что тебе важно со мной?
Он подумал.
– Когда ты разлила кофе и ругала себя за это.
– Что?
– В первый раз, когда мы пили кофе. Ты разлила, и начала извиняться, и сама себя ругать вполголоса. И я подумал: вот человек, который к себе строже, чем к другим.
Она помолчала.
– Я не знала, что ты заметил.
– Я замечаю.
– Это хорошо или плохо?
– Зависит от того, что замечать.
Они пили чай. За окном был ноябрь, и город, и всё остальное. Здесь было тепло и тихо, и фикус стоял в углу, и где–то в её телефоне лежало непрочитанное сообщение от матери, она поняла это по ощущению, без звука, просто знала.
– Мама написала, наверное, – сказала она.
– Проверь.
– Потом.
Миша посмотрел на неё.
– Она не исчезнет, Света.
– Знаю.
– И я не прошу тебя с ней ругаться.
– Я понимаю.
– Но ты должна будешь когда–нибудь сказать ей. Не сегодня. Но когда–нибудь.
Света кивнула.
– Что сказать?
– Что это твоя жизнь.
Она смотрела в кружку с чаем. Чай был горячий, с мятой, он помнил, что она любит мятный.
– Легко сказать, – произнесла она тихо.
– Знаю. Но это правда.
Пауза.
– Миш, – сказала она, – а ты не боишься, что она всегда будет вот так? Что она не успокоится?
Он подумал честно, не торопясь.
– Боюсь, – сказал он. – Немного. Но больше боюсь другого.
– Чего?
– Что ты снова начнёшь смотреть на меня её глазами. Что в следующий раз, когда мы поспорим о чём–нибудь, ты подумаешь: «А, точно, Скорпион».
Света поставила кружку.
– Я не буду, – сказала она.
– Ты уверена?
Она помолчала.
– Нет, – сказала она честно. – Не уверена. Но я хочу не быть. Это разные вещи?
– Разные, – согласился он. – Но второе лучше, чем притворяться, что уверена.
Они молчали ещё немного. Хорошее молчание, не то, которое было в пятницу неделю назад, когда она сидела напротив и не смотрела.
– Миш, – сказала Света, – можно спросить странное?
– Спрашивай.
– Если бы узнал, что я верю в гороскопы, ты бы ушёл?
Он удивился, она видела.
– Нет, – сказал он. – В гороскопы, нет. Это твоё дело.
– А что тогда твоё дело?
– Как ты с этим. Если ты читаешь гороскоп и смеёшься, это одно. Если ты читаешь гороскоп и решаешь по нему, что делать с человеком рядом, это другое.
Она кивнула медленно.
– Честно, – сказала она.
– Я всегда честно.
– Иногда это неудобно.
– Знаю, – сказал он и чуть усмехнулся. – Привыкай.
***
Телефон она всё–таки проверила, когда Миша пошёл за добавкой чая.
Мать написала: «Доехала нормально. Ты как?»
Больше ничего. Никаких Скорпионов, никаких журналов. Просто «ты как».
Света написала: «Нормально, мам. Хорошо».
Потом подумала и добавила: «Я с Мишей».
Ответ пришёл через несколько минут: «Поняла. Береги себя».
Света смотрела на эти три слова. «Береги себя», не «он не тот», не «подумай хорошенько», просто «береги себя». Может, мама тоже думала эти три дня. Может, мама тоже что–то поняла. Или не поняла, просто устала. Или поняла, что не изменит, и решила отступить пока.
Пока.
Это слово тоже было важным.
– Написала? – спросил Миша, возвращаясь с кружкой.
– Написала.
– Что она?
– «Береги себя».
Он кивнул.
– Хорошо.
Света убрала телефон.
За окном уже совсем стемнело. Горели окна в соседнем доме, желтоватые прямоугольники. Чужая жизнь, чужие вечера, чужие разговоры. У каждого своё.
– Миш, – сказала она, – спасибо, что написал. Что позвал в парк.
– Я не умею иначе, – сказал он просто. – Не умею просто обидеться и молчать.
– Три дня молчал.
– Я думал, не обижался.
– Разница?
– Большая.
Она улыбнулась.
– Объясни.
– Обиженный человек ждёт, когда перед ним извинятся. Думающий человек разбирается, что произошло и что с этим делать.
– Ты разобрался?
– Почти, – сказал он. – Остальное, как пойдёт.
Они сидели ещё долго. Миша рассказал про один сложный ремонт, промышленный холодильник в кафе, где что–то замкнуло в самое неудобное время. Света рассказала про соседку по работе, которая переставила все папки по–своему и теперь никто не может ничего найти. Смеялись над обоими случаями. Потом Миша нашёл в шкафу игру в карты и они сыграли в дурака, Света проиграла три раза подряд и сказала, что карты плохие. Он сказал, что руки плохие. Она бросила в него пустой фантик от конфеты.
Потом было уже поздно, и Света собралась домой.
В прихожей, одевая куртку, она думала о том, что ничего не решено до конца. Мать будет приезжать. Мать будет говорить. Журнал «Созвездие» никуда не денется, и программа «Гороскоп на дню» тоже. И подруга Зина Кравцова с дочерью, у которой был Скорпион. И Надя Семёнова, которая развелась через пять лет.
И при этом вот это тоже будет. Тёплая кухня. Чай с мятой. Проигранная партия в дурака. Фикус в углу.
Жизнь, она вся такая. Ничего не решено до конца.
– Провожу до остановки, – сказал Миша.
– Не надо, тут рядом.
– Не спорь.
Они вышли. На улице было холодно, но не пронзительно, просто ноябрьский холод, который уже привычен. Шли молча, и это была та тишина, которая хорошая.
У остановки он остановился, она тоже.
– Миш, – сказала она.
– Что?
Она хотела сказать что–то важное. Что–то, что подытожило бы вечер, разговор в парке, эти три недели странности и три дня молчания. Но слов таких не было, и, наверное, не нужны были.
– Ничего, – сказала она. – Просто.
Он кивнул.
Подошёл автобус. Она вошла, обернулась. Он стоял на остановке, руки в карманах, смотрел на неё.
Двери закрылись.
***
В автобусе было мало народу. Пожилой мужчина с газетой, две девушки о чём–то переговаривались вполголоса, женщина с большой сумкой.
Света сидела у окна. За окном ехали ночные улицы, фонари, магазины с подсвеченными витринами, редкие прохожие.
Она думала о том, что скажет матери. Не завтра, не через неделю, вообще. Как объяснить, что её любовь и её страхи, это её, и Света это ценит, но решает Света сама. Это не просто сказать, и мать не просто услышит. Может, поймёт через год, может, через пять, может, никогда полностью.
Это тоже жизнь.
Телефон завибрировал. Миша написал: «Дошла?»
Она улыбнулась. Написала: «Ещё в автобусе. Пять минут».
Он написал: «Хорошо».
Потом написал ещё: «Завтра свободна?»
Она написала: «Да».
«Пойдём куда–нибудь вечером?»
Она написала: «Пойдём. Без гороскопов».
Он не ответил сразу. Потом появился значок, что пишет. Потом пришло: «Договорились. Спокойной ночи».
Автобус остановился у её остановки. Света вышла, подняла воротник, пошла домой.
Дома Семён встретил её у двери, потребовал еды и был накормлен. Света разделась, умылась, легла.
Лежала и смотрела в потолок. Привычная поза для раздумий.
Что изменилось? Ничего конкретного. Мать не изменилась. Миша не изменился. Она сама, тоже, наверное, особо не изменилась. Просто стало чуть понятнее, что думает, что чувствует, чего хочет. Это немного, но это что–то.
Семён прыгнул на кровать и устроился у её ног. Тихо.
Света смотрела в потолок и думала: а может, ну их, эти звёзды? Звёзды там, где–то далеко, в небе, которого сейчас даже не видно за облаками. А здесь, в этой комнате, тепло, кот мурлыкает, и завтра вечером они куда–нибудь пойдут.
Этого, пожалуй, достаточно. Или нет, но больше сейчас нет. А завтра, это завтра.
Она закрыла глаза.
Телефон ещё раз мигнул. Мать написала что–то ещё. Света решила прочитать утром.
Семён мурлыкал. За окном шуршало что–то, ветер или последние листья, которые не убрали.
***
В субботу мать позвонила сама.
Света взяла трубку, они поговорили минут двадцать. Про садик, про детей, про соседку Люду, у которой что–то с батареями. Потом мать помолчала и сказала:
– Ты встречалась с ним на этой неделе?
– Встречалась.
– Ну и как?
Света подумала.
– Хорошо, мам.
Мать помолчала.
– Ладно, – сказала она наконец. – Ладно.
Это «ладно» можно было читать по–разному. Света решила читать его как лучший из возможных вариантов: не «я согласна», не «я сдалась», а просто «слышу тебя». Может, это и не так. Но пусть пока будет так.
– Мам, – сказала Света, – приедешь на следующей неделе?
– Не знаю ещё. Посмотрю.
– Приедь. Мы поужинаем вместе.
Пауза на той стороне.
– Все трое?
– Все трое, – сказала Света.
Мать снова помолчала.
– Посмотрю, – повторила она. – До свидания, дочка.
– Пока, мам.
Света убрала телефон. Вышла на балкон. Ноябрь, серое небо, во дворе дети гоняли мяч. Обычный день. Обычная суббота.
Она облокотилась на перила и смотрела вниз.
Что будет дальше? Не знала. Приедет мать или нет, это не знала. Согласится ли когда–нибудь с тем, что Миша, это не катастрофа и не несовместимость знаков, а просто человек, тоже не знала.
Что знала точно: вечером они идут в кино. Он написал утром, что есть хороший фильм, про путешественников, он не очень любит такое кино, но если ей интересно, то почему нет. Она написала, что интересно.
Вот и всё. Больше сейчас ничего не нужно знать.
Во дворе мяч улетел за кусты, дети побежали за ним, смеясь громко. Один упал, встал, отряхнулся и побежал дальше.
Света улыбнулась и пошла одеваться.
