– Ты опять что-то придумала, да? – Николай даже не поднял взгляд от телефона, когда Валентина вошла на кухню. – Я же объяснял тебе сто раз: у меня встреча с партнёрами, это не просто так, это дело серьёзное.
– Коля, мы договаривались на субботу. Ещё в прошлый вторник договаривались. Дочь приедет, внуки, я пирогов напекла…
– Вот именно что напекла. Ты бы лучше предупредила Иришку, чтоб не ехала в такую даль зря.
– Это не зря, это семья.
– Валь, ну хватит. – Он наконец посмотрел на неё, и во взгляде не было ничего, кроме лёгкого раздражения, как будто она отвлекала его от чего-то по-настоящему важного. – Ты у меня как ребёнок, честное слово. Семья никуда не денется, а дело одним разом не делается. Я утром уеду, вечером вернусь. Ну, может, ночью.
Валентина Петровна Громова, шестьдесят два года, учительница русского языка на пенсии, стояла посреди кухни в фартуке с вишенками, который купила ещё в девяносто восьмом году и берегла, как берегут то, что напоминает о хорошем. Руки у неё были в муке. За спиной, на противне, остывали три пирога с капустой и яблоками. А она смотрела на мужа и думала не о пирогах и не о том, что Ириша с детьми едет из самого Подольска, и не о том, что суббота одна на неделе, а больше всего думала о том, что это лицо, которое она знает тридцать шесть лет, вдруг стало ей совершенно непонятным.
– Коля, – сказала она тихо, – ты хоть раз позвонишь Ирише сам, объяснишь ей?
– А что объяснять? Ты же взрослая женщина, объяснишь. Скажи, что папа занят, что работа. Она поймёт.
– Ей тридцать восемь лет, Коля. Она мать двоих детей. Объяснения про «папа занят» она слышит уже лет двадцать.
– Ну вот видишь, привыкла уже. – Он улыбнулся, совершенно искренне, и это было хуже всего. – Валь, ты зря заводишься. Всё будет хорошо. В следующие выходные соберёмся, за стол сядем, я шашлыков пожарю. Обещаю.
Он поднялся, взял со стола ключи от машины, потрепал её по плечу, как треплют знакомую собаку, и вышел.
Валентина долго стояла и смотрела на закрытую дверь.
Потом медленно подошла к плите, выключила газ под чайником, сняла фартук, аккуратно сложила его на спинку стула. Пироги пахли яблоками и корицей. На улице была середина сентября, и через окно было видно, как во дворе кружится первый жёлтый лист, медленно, по большой дуге, будто ему некуда торопиться.
Она взяла телефон и набрала дочь.
– Мам, ты что, мы уже почти выехали! – В трубке было шумно, детский смех, что-то падало. – Мишка, не трогай! Мам, всё в порядке?
– В порядке, солнышко. Приезжайте. Пироги готовы.
– А папа?
Валентина помолчала секунду.
– Папа по делам. Но мы без него не скучаем, правда?
– Правда, – сказала Ириша, и в голосе её была такая спокойная привычная горечь, что у Валентины что-то внутри сжалось.
Вот так и живут, подумала она. Привыкли.
Это были обычные истории из жизни, которые не попадают в газеты и которые никто не называет семейными драмами, потому что снаружи всё выглядит прилично: квартира ухоженная, холодильник полный, муж не пьёт, денег хватает. Соседки на лавочке говорят: «У Громовых всё хорошо, Николай Сергеевич такой деловой человек, всё при деле». А то, что деловой человек забыл, когда последний раз спрашивал жену, как она себя чувствует, это за воротами не видно.
Николай Сергеевич Громов, шестьдесят пять лет, бывший инженер, а теперь что-то среднее между консультантом и посредником в каких-то строительных делах, был мужчиной крупным, уверенным в себе и совершенно убеждённым в том, что жизнь устроена правильно. Он зарабатывал, она вела дом. Он решал важные вопросы, она решала остальные. Он так и говорил иногда друзьям: «Мы с Валей давно всё поделили: она по хозяйству, я по жизни». Друзья смеялись. Жена в таких разговорах не присутствовала.
Они прожили тридцать шесть лет. Дочь, внуки, общая квартира в трёхэтажном доме на окраине небольшого города, и привычка ужинать в половине восьмого, и его кресло у телевизора, и её место у окна с книжкой. Это называется жизнь. Это и есть жизнь.
Но сегодня что-то было не так. Валентина и сама не смогла бы объяснить, что именно. Просто этот разговор на кухне, этот взгляд без интереса, это «ты у меня как ребёнок», это плечо, по которому потрепали мимоходом, собирая ключи. Что-то щёлкнуло внутри, как щёлкает замок, когда его закрывают окончательно.
Ириша приехала в половине двенадцатого, с мужем Андреем и двумя мальчишками, девятилетним Мишкой и шестилетним Стёпой. Квартира сразу наполнилась топотом и голосами, и стало как-то легче дышать.
– Ну и запах, мам! – Ириша обняла её прямо в прихожей, прижалась щекой. – Ты всю ночь пекла, что ли?
– С утра только. Проходите, мойте руки. Андрюша, снимай куртку, не стой на пороге.
Андрей был человеком тихим и добрым, зятем удобным, из тех, кто никогда не спорит и всегда помогает убрать со стола. Он работал на заводе технологом, зарабатывал не блестяще, но ровно, и Ириша при нём выглядела спокойной, это Валентина давно заметила и была за это благодарна.
За столом было хорошо. Стёпа опрокинул стакан с компотом, Мишка рассказывал про школу, Ириша смеялась над чем-то, Андрей помогал собирать тарелки. Валентина сидела во главе стола и думала, что вот оно, это и есть то, ради чего стоит печь пироги. Не ради мужа, который умчался по делам. Ради этих людей, которые приехали за тридевять земель просто потому, что суббота, просто потому, что мама позвала.
– Мам, а папа правда по делам или опять что-то? – спросила Ириша тихо, пока мальчики ушли в комнату.
– Сказал, встреча с партнёрами.
– В субботу?
– В субботу.
Ириша помолчала. Налила себе чаю, помешала ложечкой без сахара.
– Мам, ты не обижаешься?
– На кого?
– Ну… на него.
Валентина подумала. Честно подумала.
– Знаешь, Ир, я уже не знаю, как это называется. Обижаться надо, когда тебе сделали что-то нехорошее специально. А он… он просто не думает. Совсем. Как будто нас нет, пока мы ему не нужны.
– Мам…
– Не смотри на меня так. Я не жалуюсь. Просто говорю, как есть.
– Ты давно так думаешь?
– Наверное, давно. – Валентина посмотрела в окно. Лист всё ещё кружился где-то там, или другой уже, не разберёшь. – Просто сегодня как-то особенно ясно увиделось.
– И что ты будешь делать?
– Чай пить, – сказала Валентина. – Пока ты здесь. А потом посмотрим.
Николай вернулся в половине третьего. Ириша с семьёй к тому времени уже уехала. Мальчики устали, Стёпе надо было спать. Они уходили шумно, с объятиями и обещаниями приехать на следующей неделе, Мишка забыл шапку и вернулся за ней, Андрей нёс сразу три пакета, потому что Валентина насовала в них пироги, варенье и ещё банку огурцов.
Когда захлопнулась дверь, квартира стала очень тихой. Так бывает после людей, особенно когда люди были хорошие.
Николай вошёл розовощёкий, довольный, от него пахло кофе и чужим табачным дымом. Он прошёл в комнату, бросил куртку на кресло.
– Ну что, приехали они?
– Приехали. Уже уехали.
– О, уже? А я думал ещё застану. – Он заглянул на кухню. – А пирог есть? Что-то я голодный.
– Есть, на плите.
Он сам взял тарелку, нарезал кусок, сел. Ел с аппетитом, не замечая, что Валентина стоит у окна и смотрит не на него, а куда-то за стекло.
– Вкусно, – сказал он. – Ты всегда хорошо готовишь, Валь.
Она повернулась к нему.
– Коля, мне надо тебе кое-что сказать.
– Говори. – Он потянулся за другим куском.
– Нет, подожди. Ты посмотри на меня.
Что-то в её голосе заставило его поднять взгляд. Наверное, не слова, а то, как она их сказала. Спокойно, без дрожи, без слёз. Этот спокойный голос был, пожалуй, необычным.
– Ну смотрю. Что случилось?
– Ничего не случилось. Как раз наоборот. Всё, как обычно. Приехала дочь, я одна её принимала. Уехала дочь. Ты пришёл, когда уже никого нет. Как обычно. Пирог съел, как обычно.
– Валь, ну я же объяснял…
– Коля, не надо объяснять. Я не про сегодня. Я про то, что это уже давно так, и я давно молчу, и ты, видимо, думаешь, что раз я молчу, значит, мне нормально.
– А что, не нормально?
Она чуть помолчала.
– Нет.
Он отложил вилку. Первый раз, пожалуй, по-настоящему посмотрел на неё. Не как на привычный предмет интерьера, не как на того человека, который всегда на месте, всегда с пирогами, всегда молчит. А как на отдельного человека, у которого, оказывается, есть что-то внутри.
– Ты о чём вообще?
– Я о том, что ты живёшь рядом со мной тридцать шесть лет и, кажется, не знаешь, как меня зовут по-настоящему.
– Что значит по-настоящему? Валентина. Валя. Что за глупости?
– Валентина, – повторила она, – это правильно. Но ты называешь меня Валя только тогда, когда чего-то хочешь. Когда объясняешь мне что-то, как ребёнку. Когда треплешь по плечу и уходишь. А когда ты последний раз спрашивал меня, как я, просто так, без всякой причины?
Николай молчал. Это было неожиданно. Не то что она говорила, а то, как это на него подействовало. Он ожидал слёз. Или упрёков. Или какого-то привычного скандала, который можно было бы прервать словами «ну хватит, опять ты начинаешь». А это было что-то другое.
– Ты… что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, что я больше не буду молчать. Не потому что я злюсь. Просто потому что молчать, оказывается, гораздо хуже.
– Валь, я не понимаю тебя. Что конкретно ты хочешь?
– Чтобы ты помнил, что я есть.
Он смотрел на неё долго. Потом опустил взгляд на тарелку с недоеденным пирогом.
– Я… помню, что ты есть.
– Когда?
– Всегда.
– Нет, Коля. Когда тебе надо поесть, когда надо что-то найти, что ты не можешь найти, когда надо позвонить Иришке и объяснить ей, что папа опять не придёт. Вот тогда ты помнишь, что я есть. А я человек, понимаешь? Я не шкаф, который стоит на месте и ждёт.
Она говорила ровно. Без срыва, без слёз. Это было очень тяжело, она потом сама себе в этом призналась, удержать голос ровным, потому что внутри всё было совсем не ровно. Но она удержала. Тридцать шесть лет она привыкала сдерживаться, и хоть раз это умение ей пригодилось по-настоящему.
Николай встал. Прошёлся по кухне, как он всегда делал, когда думал. Это была его привычка, ещё с молодости, ходить туда-сюда, словно ноги помогали голове.
– Ты хочешь… развестись, что ли?
– Нет. Не знаю. Я хочу, чтобы ты понял, о чём я говорю.
– Я понимаю…
– Нет. Ты сейчас ищешь, что ответить, чтобы это поскорее закончилось. Это не «понимаю».
Он остановился. Опять посмотрел на неё. И что-то в этом взгляде было уже другим. Не то чтобы испуганным. Скорее, как у человека, который шёл по знакомой дороге и вдруг увидел, что дорога кончается.
– Валь, я… Слушай, я не знаю, что тебе сказать.
– Вот это честно, – сказала она. – Это первый раз честно за сегодня.
Она взяла со стола его тарелку, отнесла к раковине. Включила воду. За окном уже начинало темнеть, сентябрь, темнеет рано. Двор был пустой, только кошка с соседнего подъезда сидела на заборе и смотрела куда-то в свою кошачью сторону.
Жизнь продолжалась. Это было очевидно и странно одновременно. Что после таких разговоров жизнь просто продолжается, кран течёт, тарелки надо мыть, кошка сидит на заборе.
Николай стоял посреди кухни и молчал. Это молчание было другим, не то привычное, когда он просто не считал нужным отвечать. Это было молчание человека, которому надо подумать. И, может быть, впервые за долгое время он действительно думал. Не о делах, не о партнёрах, не о машине, которую давно пора было поменять. О ней. О том, что она только что сказала. О том, что она стоит к нему спиной у раковины и моет тарелку, и плечи у неё немного опущены, и волосы уже совсем седые, а он всё время замечает это, но никогда не думает об этом, потому что она просто есть, просто рядом, просто всегда здесь.
Это называются истории из жизни, которые можно было бы назвать рассказами о том, как пережить предательство, только он её не предавал. Он просто не замечал. Это хуже или лучше? Она сама не знала.
– Валь, – сказал он наконец.
– Что?
– Мне… жаль. Если тебе было нехорошо. Я не знал.
Она не повернулась.
– Ты не знал, потому что не спрашивал.
– Да. – Он помолчал. – Наверное, да.
Это был неожиданный ответ. Она всё-таки повернулась. Он стоял у стола, большой, немного растерянный, в той рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, в которой уходил утром. Шестьдесят пять лет. Всю жизнь она знала это лицо, и всё равно в нём иногда было что-то, чего она не понимала.
– Ты устал? – спросила она. Не потому что жалела. Просто спросила.
– Немного. – Он посмотрел на неё как-то странно. – А ты?
– Я тоже немного.
Они постояли. Между ними был стол с остатками субботнего обеда, недопитый чай, тарелка с крошками от пирога.
– Ириша обиделась? – спросил он.
– Нет. Привыкла.
Это слово попало точно. Он сморщился чуть-чуть, как от лёгкой боли.
– Это плохо.
– Да, Коля. Это плохо.
Она взяла полотенце, вытерла руки, повесила его обратно на крючок. Взяла свою чашку с остывшим чаем, поставила в микроволновку. Привычные движения, сотни раз повторённые. Кухня знала её жесты наизусть.
– Валь, – снова сказал он.
– Ну?
– Почему ты раньше не говорила?
Она поставила чашку на стол, посмотрела на него.
– А ты раньше не спрашивал.
Он кивнул. Медленно, как будто что-то тяжёлое двигал внутри.
– Буду спрашивать.
– Посмотрим, – сказала она.
Это не было ни обещанием простить, ни отказом. Это было просто правдой. Посмотрим. Жизнь покажет. Тридцать шесть лет прожито, и сколько ещё впереди, одному Богу известно. Может, изменится что-то. Может, нет. Но сегодня она не промолчала. И это уже было не так, как вчера.
Она допила чай. Он всё стоял у стола.
– Ты есть хочешь ещё? – спросила она.
– Нет.
– Тогда я пойду книжку почитаю.
– Валь.
– Что?
– Я слышу тебя. Правда.
Она посмотрела на него ещё раз. Долго, внимательно.
– Хорошо, Коля, – сказала она наконец. – Хорошо, что слышишь.
И вышла из кухни.
Он остался один. Сел на своё место, посмотрел на пустую тарелку. За окном стало совсем темно. Во дворе зажглись фонари. Кошки на заборе уже не было.
Он не знал, что теперь делать. Это было странное ощущение для человека, который всегда знал, что делать. Но, может быть, именно с этого и начинается что-то настоящее, с того момента, когда перестаёшь знать и начинаешь думать.
А в комнате было тихо, только слышно было, как Валентина устраивается в своём кресле у окна, как шелестит страница. Обычный субботний вечер. Всё как всегда. И совсем не так, как всегда.
Женские судьбы, которые вмещают в себя вот такое: пироги с яблоками, молчание, внуки с шумом, одна фраза сказанная наконец, один ответ, один кивок. Ничего внешне заметного. Всё по-прежнему. Но что-то сдвинулось, как сдвигается земля под ногами перед тем, как почва стала другой. Не провалилась, нет. Просто стала другой.
Прошло какое-то время. Он не знал, сколько. В кухне было темно, он не включал свет. Потом встал, включил, прошёл в коридор, остановился у двери в комнату.
Она сидела в кресле, лампа горела, книга лежала на коленях. Но она не читала. Смотрела в окно.
– Валь, – сказал он тихо, прямо от порога.
– Чего? – Она не обернулась.
– Можно, я сяду?
Это был странный вопрос. Своя квартира, своя комната. Он всегда садился куда хотел. Но сейчас спросил.
Она помолчала. Потом сказала:
– Садись.
Он вошёл, сел в своё кресло, напротив неё. Телевизор не включал. Просто сидел.
– Холодно что-то, – сказал он. – Сентябрь уже.
– Да, – согласилась она. – Сентябрь.
– Я завтра… – Он запнулся. – Ниоткуда меня нет завтра. Я в воскресенье всегда свободен.
– Знаю.
– Может, Ириша могла бы завтра приехать? Или мы к ним?
Она наконец повернулась. Посмотрела на него.
– Коля, это их жизнь. Не надо перекраивать их планы под твои.
– Я… понял. Да. – Он снова замолчал. – Тогда просто так. Завтра. Никуда не поеду.
Она смотрела на него. Думала о чём-то своём.
– Хорошо, – сказала она наконец.
– Хорошо?
– Хорошо, что не поедешь.
Это прозвучало не как одобрение. Скорее как что-то вроде осторожного шага навстречу. Один шаг, маленький. Но всё же.
Отношения в семье, которые идут годами, накапливают и обиды, и привычки, и молчание. Просто так их не переделаешь за один вечер. Это знал, наверное, даже он, хотя никогда не думал об этом в таких словах.
– Валя, – сказал он, и это было первый раз за весь день по-другому. Не «Валь» вскользь. А «Валя». – Я не хочу, чтобы ты думала, что тебя нет. Для меня.
Она не ответила сразу. За окном мела мелкая листва, ветер поднялся к вечеру.
– Это надо не думать, Коля. Это надо знать.
– Я знаю.
– Нет. Пока не знаешь. – Она смотрела на него прямо и спокойно. – Но, может, когда-нибудь будешь знать.
Это было не прощение. И не приговор. Это была правда, которую она наконец произнесла вслух, и правда эта стояла теперь между ними, как стоит в комнате что-то тяжёлое, что надо поднять вместе, и непонятно, хватит ли сил, и хватит ли желания, и найдут ли они это желание оба одновременно.
Он смотрел на неё. Она смотрела в окно.
Лампа горела.
На улице шумел осенний ветер, обычный и немного печальный, как всегда в сентябре.
История для души, которую не расскажешь соседкам на лавочке и которая не попадёт в газету, потому что в ней нет ничего громкого. Только один день. Только два человека. Только слова, которые наконец были сказаны.
Николай сидел в своём кресле и думал, что вот так живёшь рядом с человеком больше тридцати лет, и думаешь, что знаешь его, и думаешь, что всё понятно, устроено, решено, а потом она говорит тихо и спокойно несколько фраз, и оказывается, что ты не знал ничего. Или знал, но не думал. Что хуже.
Валентина не думала о нём в эту минуту. Она думала об Иришке, о том, как та сказала «привыкла» таким ровным голосом. Думала о Мишке и Стёпе, о том, как Стёпа перевернул компот и не испугался, засмеялся. О пирогах, которые уже остыли. О том, что вот так и уходит жизнь, в пирогах и молчании, в привычках и недосказанных словах, и в какой-то момент надо выбрать: продолжать молчать или сказать. Она выбрала сказать. Правильно ли? Она не знала. Жизнь покажет.
Это и есть то, что называют отношениями в семье, что не опишешь просто и однозначно. Когда рядом человек, которого любила, может быть, любишь ещё, но стало так далеко, что и не понять, есть ли этот человек или это просто привычка к человеку.
Николай вдруг сказал:
– Валь.
– Что?
– Как ты себя чувствуешь? Вот сейчас.
Она повернулась. Смотрела на него. Он смотрел на неё. В его глазах было что-то незнакомое. Не испуг, не вина. Просто вопрос. Настоящий.
Она подумала.
– Устала немного, – сказала она наконец. – Но лучше, чем утром.
– Хорошо, – сказал он. – Что лучше.
Она кивнула.
– Да. Хорошо.
Они помолчали оба. Ветер за окном не унимался. Лампа светила ровно.
– Завтра, – сказал он, – если хочешь, я буду здесь. Просто так. Никуда.
Она не ответила сразу. Прошло несколько секунд.
– Просто так, это хорошо, Коля, – сказала она наконец. – Это бывает нужно.
