— Ты опять про рассадку, — сказал он и отложил вилку. — Мы в отпуске, Оля. На море. Посмотри вокруг.
Ольга посмотрела. Терраса ресторана висела над самой водой, внизу плескались мелкие волны, и где-то вдалеке мигал огонёк рыбацкой лодки. Небо было тёмно-синим, почти фиолетовым, и первые звёзды уже проступали над горизонтом. Красиво. Она это видела. Она всё это видела.
— Я просто хотела уточнить насчёт тёти Гали, — сказала она. — Её нельзя сажать рядом с Виктором, ты же знаешь, они не разговаривают с девяносто восьмого года.
— Оля.
— Что?
— Ты зануда.
Она не сразу поняла, что он сказал это вслух. Подумала, что ослышалась. За соседним столиком смеялась какая-то пара, громко, беззаботно, и этот смех заполнил паузу, которая повисла между ними.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что ты зануда. — Артём взял бокал, отпил вина и посмотрел на неё без злости, почти спокойно, что было даже хуже злости. — Мы прилетели сюда три дня назад. Три дня. И ты ни разу не отдохнула. Ты постоянно в телефоне, постоянно что-то считаешь, постоянно обсуждаешь эту свадьбу. Меню, бюджет, цветы, тётя Галя. Оля, свадьба через четыре месяца.
— Именно поэтому и надо всё решить сейчас, пока есть время спокойно подумать.
— Спокойно. — Он усмехнулся. — Ты называешь это «спокойно».
Ольга сложила салфетку и положила её на стол. Руки были ровные, она следила за этим.
— Артём, кто-то должен этим заниматься. Зал стоит денег. Кейтеринг надо подтвердить за три месяца. Фотограф уже просит предоплату.
— Я всё это понимаю.
— Тогда почему ты называешь меня занудой?
Он не ответил сразу. Смотрел на воду. Потом сказал:
— Потому что ты разучилась просто сидеть. Просто есть. Просто смотреть на море. Ты всегда где-то не здесь. Ты всегда в списках, в таблицах, в чужих конфликтах с девяносто восьмого года.
— Это не чужой конфликт, это твоя семья.
— Оля, я прошу тебя об одном. Убери телефон. Выпей вино. Посмотри на это небо. Просто сегодня вечером.
Она убрала телефон. Взяла бокал. Сделала глоток. Вино было хорошим, сухим, с лёгкой горчинкой. За соседним столиком всё ещё смеялись.
Они помолчали минут пять. Потом она всё-таки сказала:
— Но насчёт меню. Там вопрос с рыбными блюдами, потому что у Серёжиной жены аллергия, и если мы берём шведский стол, то надо предупредить…
Артём встал.
— Я пройдусь, — сказал он.
— Ужин не закончен.
— Я пройдусь, — повторил он. — Подышу.
Она смотрела, как он выходит с террасы. Широкие плечи, лёгкая походка, светлая рубашка навыпуск. Он всегда умел выглядеть так, будто у него нет никаких проблем. Наверное, потому что у него их и не было. Проблемы были у неё.
Ольга допила вино, попросила счёт, оплатила. Вернулась в номер. Приняла душ. Легла. Долго смотрела в потолок, слушая, как море шумит за окном.
Артём не вернулся.
Она поняла это около двух ночи, когда проснулась и увидела пустую половину кровати. Написала ему сообщение. Потом ещё одно. Телефон молчал. Она встала, вышла на балкон. Внизу, у бассейна, кто-то ещё гулял, слышалась музыка, чей-то громкий смех. Тёплый воздух пах солью и цветами. Ночь была красивой, как дорогая открытка.
Ольга вернулась в комнату и долго не могла заснуть.
Утром пришло сообщение. «Уехал с ребятами в Кастелло, познакомился вчера на набережной. Вернусь к вечеру. Не жди». Никакого объяснения. Никаких извинений. Просто факт, сообщённый как расписание автобуса.
Она прочитала три раза. Потом положила телефон экраном вниз.
Встала. Сделала кофе из капсульной машины, которая стояла на тумбочке и производила ужасный шум. Выпила стоя, глядя в окно. Море было сегодня серым, хотя небо уже голубело. Рано утром оно всегда казалось немного сонным, это море. Как человек, которому не выспаться.
Ольге было тридцать четыре года. Она работала финансовым аналитиком в средней московской компании, которая занималась логистикой. Работа была не то чтобы любимой, но понятной и стабильной. Ольга ценила стабильность. Она умела планировать, видеть на несколько шагов вперёд, замечать риски там, где другие видели только возможности. Это было профессиональное. Но это же, как выяснилось, перетекло и в личную жизнь. Без спроса. Незаметно.
С Артёмом они познакомились три года назад. Он был музыкантом. Не профессиональным в том смысле, что зарабатывал на жизнь музыкой, нет. Он работал в рекламном агентстве, придумывал джинглы и звуковое оформление для роликов, но душой был именно музыкантом. По выходным играл с друзьями в маленьком клубе, писал песни, слушал что-то непонятное в наушниках, мог остановиться посреди улицы, потому что увидел интересный свет или услышал, как голуби взлетают со старой крыши. Он умел удивляться. Это её и привлекло.
На первом свидании он опоздал на двадцать минут. Она уже собиралась уходить. Он прибежал, запыхавшийся, с букетом ромашек, которые были чуть помяты, потому что он нёс их в кулаке, как палку. Объяснил, что шёл пешком и заблудился, потому что свернул за каким-то уличным музыкантом послушать. Она должна была обидеться. Вместо этого засмеялась.
Первые полгода были лёгкими. Он придумывал неожиданные планы, она иногда соглашалась на них, это было непривычно и немного захватывающе. Потом они стали жить вместе, и лёгкость начала распределяться неравномерно.
Оказалось, что Артём не умеет платить счета вовремя. Не потому что жадный, просто он про них забывал. Оказалось, что он не следит за тем, заканчивается ли в холодильнике еда. Что аренду за квартиру всегда нужно ему напоминать. Что налоговый вычет, о котором она три раза говорила, так и не был оформлен. Что если не купить билеты заранее, то они едут в плацкарте, а если не записаться к врачу за месяц, то запись на три недели вперёд. Всё это постепенно легло на неё. Не потому что он отказывался. Просто он не думал об этом. А она думала. И в какой-то момент оказалось, что думает только она.
Она не жаловалась. Точнее, жаловалась, но так, между делом, и он говорил: «Ты права, прости, я исправлюсь», и ненадолго исправлялся, а потом всё возвращалось. Это был не злой умысел. Это был его способ существовать в мире. Он был устроен иначе. Он жил сегодняшним днём, а она всегда жила послезавтрашним.
Свадьбу предложил он. Это было неожиданно и трогательно. Зимой, в декабре, они шли по заснеженному парку, и он вдруг остановился и сказал: «Выходи за меня замуж». Без кольца, без ресторана, просто так. Кольцо он купил потом, через неделю, и оно оказалось красивым, он умел выбирать красивые вещи. Она сказала да. Ей было радостно и немного страшно одновременно, но радость была сильнее.
А потом началась организация. И оказалось, что организация, как и всё остальное, лежит на ней. Артём охотно участвовал в обсуждении, предлагал идеи. Живой оркестр вместо диджея. Свадьба в стиле «прованс». Торт в виде гитары. Идеи были хорошими, иногда очень хорошими. Но сравнить цены на площадки, перечитать отзывы о кейтеринге, составить список гостей с учётом того, кто с кем не разговаривает, согласовать меню с учётом аллергий, отслеживать предоплаты и дедлайны, всё это делала она. Сама. В перерывах между работой. По вечерам. В выходные. И в отпуске, как выяснилось, тоже.
Стоя у окна с остывшим кофе, она думала об этом. Думала спокойно, без слёз, что само по себе было немного странно. Обычно она в таких ситуациях думала быстро, решала, действовала. Сейчас что-то остановило этот привычный механизм.
Она взяла телефон и выключила его. Просто нажала кнопку и подержала, пока экран не погас. Первый раз за несколько лет она выключила телефон не в кино и не в самолёте.
Потом открыла шкаф и долго смотрела на вещи. Там висели практичные льняные брюки, которые она взяла специально для прогулок. Удобные сандалии. Лёгкая куртка на вечер. Всё правильное, всё подобранное с умом. И ещё одно платье, которое она взяла в последний момент, почти случайно. Шёлковое, глубокого терракотового цвета, с тонкими бретелями и небольшим разлетом внизу. Она купила его полгода назад в маленьком магазинчике, увидела в витрине и зашла просто так. Платье было совершенно непрактичным. В нём нельзя было долго ходить пешком, потому что оно чуть длиннее, чем нужно, и цеплялось бы за всё подряд. Оно мялось. Оно требовало особой обуви. Она взяла его в чемодан и сама не знала зачем.
Сейчас она знала.
Ольга надела платье. Нашла в сумке босоножки на небольшом каблуке, которые взяла «на всякий случай». Накрасила губы. Взяла маленькую сумку, положила туда кошелёк, паспорт и немного наличных. Вышла из номера.
На ресепшене молодой человек с приветливым лицом спросил, не нужно ли ей такси. Она сказала, что хочет добраться до соседнего городка. Он объяснил, что туда ходит автобус от центральной площади, раз в час. Или можно взять такси, двадцать минут езды. Она поблагодарила и пошла пешком до площади. Автобус ждать не пришлось долго.
Городок назывался Монтеверде и был меньше курортного посёлка, где стоял их отель. Узкие улицы, светлые дома с терракотовыми крышами, кошки на каждом втором подоконнике, запах кофе и чего-то печёного. Туристов здесь было мало. Почти не было. Это было приятно.
Ольга шла без цели. Просто шла. Платье чуть цеплялось за неровный булыжник мостовой, она придерживала его рукой. Солнце было уже тёплым, но ещё не жарким. Где-то звонили часы. Раз, два, три. Десять утра.
Она свернула в переулок и увидела маленькую галерею. Даже не галерею, просто открытую дверь, из которой выходил запах масляных красок. Над дверью висела деревянная табличка с надписью от руки: «Мастерская. Открыто».
Ольга остановилась. Заглянула внутрь. Комната была небольшой, залитой светом из высокого окна. Вдоль стен стояли картины, большие и маленькие, пейзажи в основном, это море в разное время суток, эти холмы, эти улицы. И за большим деревянным столом сидела женщина. Лет семидесяти, наверное, а может, и больше. Маленькая, очень прямая, с короткими седыми волосами и огромными очками в круглой оправе. Она что-то писала в блокнот и не сразу заметила гостью.
— Заходите, — сказала она по-итальянски, потом, видимо, что-то поняв по виду Ольги, перешла на английский. — Заходи. Я не кусаюсь.
— Я из России, — сказала Ольга тоже по-английски. — Говорю по-английски немного.
— Немного достаточно, — улыбнулась женщина. Улыбка у неё была неожиданно молодой. — Меня зовут Франческа. Это моя мастерская. Смотрите, пожалуйста.
Ольга вошла. Стала рассматривать картины. Море на них было живым, настоящим, не открыточным. На одной был шторм, но без пафоса, просто тёмная вода и низкие тучи, и один белый парус где-то сбоку. На другой, наоборот, полный штиль, и вода такая ровная, что в ней отражалось небо, и непонятно было, где кончается одно и начинается другое.
— Вам нравится? — спросила Франческа.
— Очень, — сказала Ольга. — Особенно вот эта. Со штилем.
— Почему именно она?
Ольга подумала.
— Потому что здесь непонятно, где граница. Небо и вода слились, и это не пугает. Это красиво.
Франческа посмотрела на неё с интересом.
— Вы здесь одна?
— Сегодня да.
— Садитесь. — Она кивнула на старый деревянный стул рядом со столом. — Хотите кофе?
Ольга хотела сказать «не надо беспокоиться», но вместо этого сказала «да, спасибо».
Пока Франческа возилась с маленькой плиткой в углу комнаты, Ольга сидела и смотрела на картины. В мастерской было тихо. Не та городская тишина, в которой всегда слышен фон, гул машин, чужие голоса, хлопанье дверей. Настоящая тишина, когда слышишь собственное дыхание.
Франческа принесла два маленьких стакана с кофе.
— Вы в отпуске? — спросила она.
— Да. В отеле в Бельфьоре.
— С мужем?
— С женихом.
— А он где?
— Уехал, — сказала Ольга просто. — С новыми знакомыми. В другой город.
Франческа не стала говорить «ах, как жаль» или «наверное, вернётся». Она просто кивнула и отпила кофе.
— И вы решили сюда, — сказала она.
— Я просто села в автобус. Без плана.
— Хорошее решение.
Они помолчали. Ольга держала тёплый стакан в ладонях.
— Вы давно рисуете? — спросила она.
— Всю жизнь. Я преподавала живопись сорок лет. В школе, потом в университете. Вышла на пенсию и открыла мастерскую. — Франческа чуть улыбнулась. — Думала, что на пенсии стану рисовать для себя. А оказалось, что всё равно приходят люди, смотрят, разговаривают. Я не против.
— И часто вот так? Заходят просто поговорить?
— Часто. Туристы. Особенно те, кто один. — Она посмотрела на Ольгу внимательно. — Когда человек один, он замечает то, чего не замечает в компании. Открытые двери. Запах красок. Тишину.
Ольга не знала, что на это ответить.
— Вы вчера поссорились? — спросила Франческа.
— Он назвал меня занудой, — сказала Ольга. И сама удивилась тому, как это прозвучало. Ровно. Без обиды. Почти как факт.
— За что?
— За то, что я обсуждала детали свадьбы во время ужина.
Франческа помолчала.
— А вы зануда? — спросила она.
Ольга хотела сказать «нет», но задержалась.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я просто делаю то, что нужно делать. Если не делать, то ничего не происходит. Само по себе ничего не происходит.
— Это правда, — согласилась Франческа. — Само по себе ничего не происходит. Но знаете, я заметила одну вещь за много лет. Когда один человек в паре делает всё, а другой делает ничего, тот, кто делает всё, начинает злиться. Не сразу. Через время. И злится не на другого. Злится на себя. За то, что позволила так получиться.
Ольга медленно поставила стакан на стол.
— Я не злюсь.
— Нет, — согласилась Франческа. — Вы пришли сюда в красивом платье и выключили телефон. Это не злость. Это что-то другое.
За окном прошла женщина с корзиной, кивнула Франческе. Та кивнула в ответ.
— Соседка, — объяснила она. — Каждое утро на рынок. Тридцать лет одним маршрутом.
— Это скучно, — сказала Ольга.
— Или это надёжно, — сказала Франческа. — Зависит от того, как смотреть.
Они ещё немного помолчали. Потом Франческа встала и подошла к мольберту в углу, на котором стояло незаконченное полотно. Море, опять море, но на этот раз с берега, с высоты, и видно было и воду, и камни внизу, и далёкий горизонт.
— Я работаю над этим три недели, — сказала она. — Никак не могу решить, что с горизонтом. Слишком чёткий, не интересный. А если размываю, то теряется воздух.
Ольга подошла и встала рядом.
— А если оставить так, как есть? — спросила она. — Чёткий горизонт, но добавить что-то на переднем плане. Чтобы взгляд сначала цеплялся за ближнее, а уже потом уходил вдаль.
Франческа посмотрела на картину. Потом на Ольгу.
— Вы рисуете?
— Нет. Я финансовый аналитик.
— Но думаете образами.
— Я думаю структурами. Просто иногда структура выглядит как образ.
Франческа засмеялась. Негромко, но искренне.
— Знаете, — сказала она, — когда я была молодой, у меня был муж. Хороший человек, добрый. Но он не умел держать в голове больше одной вещи одновременно. Я организовывала всё. Деньги, детей, дом, его выставки, мои выставки. Он говорил, что я слишком много думаю. Я думала, что он прав. Что мне надо расслабиться, стать проще.
— И вы стали?
— Нет, — сказала Франческа. — Я не умею быть другой. Это просто то, кто я есть. Но я долго думала, что с этим что-то не так. Что это недостаток. — Она помолчала. — Он умер двадцать лет назад. Тихо, от болезни сердца. И я вспомнила, что за год до этого он мне сказал одну вещь. Сказал: «Если бы не ты, я бы давно потерялся. Ты мой берег».
Ольга смотрела на картину.
— Это красиво.
— Может, красиво. Только я тогда подумала: хорошо ли это, быть чьим-то берегом? Берег не плывёт. Берег стоит. И к нему причаливают, когда нужно, и уходят, когда хочется.
Ольга молчала долго.
— У вас были дети? — спросила она наконец.
— Двое. Выросли, уехали. Старший в Милане, младшая в Германии. Приезжают на праздники.
— Вам не одиноко?
— Иногда. — Франческа пожала плечами. — Но одиночество бывает разным. Есть одиночество, от которого тоскуешь. А есть такое, в котором, наконец, слышишь себя.
Ольга подняла глаза.
— Второй раз вы замуж не вышли?
— Нет. Хотела было, лет через пять после. Был один человек, хороший. Но я поняла, что мне снова придётся быть берегом. А я устала. Я хотела сама поплыть хоть немного.
Она улыбнулась, вернулась к своему столу и снова взяла блокнот.
— Вы долго здесь пробудете? — спросила она.
— Не знаю, — честно сказала Ольга. — Наверное, до послезавтра. Обратный рейс через два дня.
— Тогда приходите завтра. Я покажу вам маленький рынок за углом. Там продаёт керамику один старик, у него удивительные вещи.
Ольга кивнула.
— Приду, — сказала она.
Она вышла из мастерской уже в полдень. Солнце стояло высоко, тени стали короткими. По узкой улице проехал мотороллер, и кот на подоконнике проводил его безразличным взглядом.
Ольга шла обратно к остановке и думала не про Артёма. Думала про берег. Про то, что быть берегом не значит быть плохим. Но и хорошим тоже не значит. Это просто роль. И вопрос в том, выбрала ли ты её. Или просто оказалась в ней, потому что никто другой не хотел.
В автобусе она смотрела в окно. Дорога шла вдоль побережья, и море то появлялось, то исчезало за холмами. Сейчас оно было ярко-синим, с белыми барашками волн. Совсем другое, чем утром.
Она вернулась в отель в начале второго. На ресепшене ей сказали, что господин Савельев вернулся около часа назад и сейчас у бассейна.
Она поднялась в номер. Переоделась. Надела те самые практичные льняные брюки и простую белую футболку. Спустилась к бассейну.
Артём лежал в шезлонге с телефоном. Увидел её, сел.
— Привет, — сказал он. — Ты где была?
— В соседнем городке.
— Одна?
— Одна.
Он помолчал.
— Слушай, я виноват. То, что я вчера сказал. Это было грубо.
— Да, — согласилась она.
— Я не хотел тебя обидеть. Просто накопилось, понимаешь. Мне казалось, что мы едем отдыхать, а на деле всё то же самое.
— Что то же самое?
— Ну. — Он поискал слова. — Ты всегда в работе. Даже когда не в работе, ты в работе. Свадьба для тебя тоже работа.
Ольга смотрела на него. Он был красивый. Всегда был красивым, это не менялось. Загорелый, немного лохматый, с этой своей лёгкостью, которая её когда-то так привлекала.
— Артём, — сказала она. — Можно я спрошу тебя кое-что честно?
— Конечно.
— Ты хоть раз за эти три года сам заплатил аренду без напоминания?
Он чуть нахмурился.
— Ну, бывало…
— Ни разу. Я проверяла. Всегда напоминала я. Всегда переводила я, потому что ты забывал.
— Это не значит…
— Подожди. Я не закончила. Ты хоть раз сам записался к врачу? Сам купил продукты не потому что я написала список, а просто потому что увидел, что холодильник пустой?
— Оля, это мелочи.
— Для тебя мелочи. Для меня каждый день. — Она говорила ровно, без повышения голоса. — Ты придумываешь идеи для свадьбы. Живой оркестр, прованс, торт в форме гитары. Это красиво. А кто сравнивал площадки? Кто обзванивал кейтеринг? Кто читал договоры? Кто помнит, что у Серёжиной жены аллергия на морепродукты?
— Ты же сама взялась за это.
— Я взялась, потому что если не я, то никто. Это не желание. Это необходимость.
Артём встал. Прошёлся вдоль бассейна. Вернулся.
— Хорошо, ты права. Я мог бы больше помогать. Но ты сама не даёшь. Ты всё делаешь сама, потому что по-другому не умеешь.
— Может быть, — сказала она. — Может, я правда не умею иначе. Но тогда получается, что мы оба не умеем. Ты не умеешь держать в голове взрослые вещи. Я не умею не держать. И мы думали, что это сбалансируется. А оно не сбалансировалось. Оно просто распределилось. На меня.
Он молчал.
— Вчера ночью ты не вернулся, — сказала она.
— Я написал.
— Да. Ты написал. «Вернусь к вечеру, не жди». Мы в отпуске, Артём. Вдвоём. И ты уехал с незнакомыми людьми ночевать в другой город, потому что я обсуждала рассадку гостей.
— Мне нужно было выдохнуть.
— А мне? — Она не повысила голос, но что-то в интонации изменилось. — Мне когда выдыхать? Я три года не выдыхаю. Я планирую, считаю, напоминаю, плачу, организую. Я в отпуске занимаюсь свадьбой не потому что хочу. Потому что если не я, то к сентябрю у нас не будет ни зала, ни кейтеринга, ни фотографа.
Артём сел обратно в шезлонг. Помолчал.
— Оля, я не понимаю, к чему этот разговор.
— Я знаю, — сказала она. — Ты не понимаешь. В этом и проблема.
Она встала, взяла полотенце.
— Я пойду поплаваю.
Он смотрел ей вслед, и она это чувствовала, но не оборачивалась.
Вода в море была тёплой. Она заплыла далеко, дальше, чем обычно позволяла себе. Перевернулась на спину и лежала на воде, глядя в небо. Небо было простым, ясным, без единого облака. Где-то на берегу кричали дети.
Она думала про Франческу. Про берег. Про то, что берег не плывёт.
Она не плыла три года. Она стояла.
Вечером они поужинали вместе, почти молча. Артём пытался разрядить обстановку, рассказывал про Кастелло, про ребят, с которыми познакомился. Весёлые, говорит, художники из Берлина, путешествуют без плана, останавливаются где хотят. «Вот это жизнь», сказал он, и улыбнулся, и не заметил, как она смотрит на него в этот момент.
Она смотрела и понимала что-то очень простое. Он хотел такую жизнь. Без плана. Без рассадки. Без аллергий и дедлайнов. И он выбрал её, потому что думал, что с ней эта жизнь каким-то образом организуется сама. Что если рядом есть человек, который думает про послезавтра, то ему можно не думать. Жить сегодняшним днём, пока кто-то другой думает за двоих.
Это было не злонамеренно. Он не был плохим человеком. Он просто был устроен так. И она тоже была устроена так. И они, наверное, идеально подходили друг другу в теории. Но на практике получилось, что она несёт, а он танцует.
Ночью она не спала долго. Лежала и слушала море. Артём спал рядом, дышал ровно. Красивый, лёгкий, неответственный Артём.
Она думала про кольцо на пальце. Небольшое, с голубым камнем, он выбрал сам, и оно правда было красивым. Она посмотрела на него в темноте. Камень чуть светился от лунного света через тонкую штору.
Она думала: а что будет через год после свадьбы? Через пять лет? Она будет планировать детские дни рождения и родительские собрания, пока он будет рассказывать про берлинских художников, которые живут без плана? Она будет откладывать деньги на ипотеку, пока он будет забывать перевести свою часть? Она будет напоминать, организовывать, считать, и в какой-то момент поймёт, что стала не женой, а менеджером его жизни?
Или изменится? Люди меняются. Бывает же.
Бывает. Но она три года ждала и не видела изменений. Видела намерения. Красивые, искренние намерения. Которые к утру забывались.
Под утро она, кажется, задремала. А когда проснулась, уже было светло, и Артём ещё спал, и в комнате было тихо, и она знала, что решила.
Не в этот момент решила. Может, ещё вчера у бассейна. Может, в мастерской Франчески. Может, три года назад, только не позволяла себе это знать.
Она встала тихо, чтобы не разбудить. Вышла на балкон. Море было утренним, сонным, серовато-синим. Где-то далеко шёл маленький катер, оставляя за собой белую полосу.
Берег не плывёт, подумала она. Но это не значит, что берег не может стать водой.
Она вернулась в комнату. Артём проснулся. Открыл глаза, увидел её, улыбнулся.
— Доброе утро, — сказал он. Голос был сонный, мягкий.
— Доброе, — сказала она. — Артём, мне нужно тебе кое-что сказать.
Он приподнялся на локте.
— Что случилось?
— Я отменяю свадьбу.
Пауза была долгой. Он смотрел на неё, не понимая.
— Что?
— Я отменяю свадьбу, — повторила она. — Нам не нужно жениться.
— Оля. — Он сел. — Это из-за позавчера? Из-за того, что я сказал?
— Нет. Не из-за этого. Из-за всего.
— Какого всего?
Она подошла к кровати, вынула кольцо с пальца. Положила ему на ладонь. Он смотрел на него, как на что-то незнакомое.
— Оля, подожди. Давай поговорим. Я понимаю, что я был неправ, что я…
— Артём, — сказала она мягко. — Ты хороший человек. Правда. Ты умеешь радоваться, умеешь видеть красоту, умеешь жить сегодняшним днём. Это редкость. Это ценно. — Она говорила медленно, выбирая слова. — Но мне три года было очень тяжело. Не потому что ты плохой. А потому что мы не совпадаем в том, как видим взрослую жизнь. Ты видишь её как приключение, которое разворачивается само. Я вижу её как то, за что надо отвечать. И ни один из нас не виноват в том, как мы устроены. Но вместе нам от этого не легче.
— Мы можем это исправить.
— Мы три года пробовали.
— Это не значит…
— Артём. — Она подождала, пока он замолчит. — Я не хочу провести ещё три года, надеясь, что что-то изменится. Я хочу жить. Просто жить, а не управлять чужой жизнью в дополнение к своей.
Он молчал. Смотрел на кольцо в ладони.
— Ты уверена? — спросил он наконец.
— Да.
— И ничего не изменит?
Она подумала честно.
— Я не знаю, — сказала она. — Может, я делаю ошибку. Может, через год пожалею. Не знаю. Но сейчас я знаю одно: я не хочу выходить за тебя замуж. Не потому что не люблю. А потому что… — она помолчала, — потому что любовь не должна так уставать.
Он не ответил. Долго не отвечал. Потом кивнул, почти незаметно.
— Хорошо, — сказал он тихо.
Она собрала вещи. Он сидел на кровати и смотрел в окно, пока она укладывала чемодан. Не мешал, не спорил. Может быть, тоже понимал что-то. Или просто не знал, что делать с таким решением.
Перед тем как выйти, она остановилась у двери.
— Ты останешься здесь?
— До конца путёвки, — сказал он. — Три дня ещё.
— Хорошо. — Она взялась за ручку чемодана. — Береги себя, Артём.
— Ты тоже.
Она вышла.
На ресепшене ей помогли поменять обратный рейс. Ближайший был через четыре часа. Она заказала такси до аэропорта, оставила чемодан на хранение и пошла в ту самую кофейню, куда они ходили в первый день. Взяла кофе и круассан, села у окна.
Включила телефон. Он загрузился, посыпались сообщения. Рабочие, от подруг, от мамы, которая писала что-то про ткань для платья подружек невесты. Ольга читала их по очереди. Спокойно. Как будто это чужая жизнь, которую она разбирает.
Потом написала маме коротко: «Свадьбы не будет. Позвоню с подробностями, когда прилечу. Всё хорошо». Отправила. Подождала. Телефон задрожал немедленно, мама звонила. Ольга не ответила. Убрала телефон в сумку.
Выпила кофе. Съела половину круассана. Вторую половину не смогла, не потому что не хотела, просто было достаточно.
За окном жизнь шла как обычно. Женщина несла корзину с рынка. Двое мужчин что-то обсуждали у входа в магазин. Кошка грелась на парковой скамейке, вытянув лапы вперёд, как маленький лев.
Ольга смотрела на всё это и чувствовала странную вещь. Не боль. Не облегчение даже. Что-то похожее на тишину. Такую же, как в мастерской Франчески. Когда слышишь собственное дыхание.
Она вспомнила про обещание прийти завтра. Завтра она уже будет дома. Она достала маленький блокнот, который всегда носила с собой, записала адрес мастерской. Может, когда-нибудь вернётся сюда. Не в отель в Бельфьоре. Сюда, в Монтеверде. Сама.
Такси приехало вовремя. Водитель был пожилой, молчаливый, что было хорошо. Дорога до аэропорта заняла около сорока минут, они ехали вдоль моря, и оно было всё время видно справа, синее, спокойное, большое.
В аэропорту она сдала чемодан, прошла регистрацию, нашла своё место в зале ожидания. Рядом сидела молодая женщина с маленьким ребёнком, мальчик лет трёх возился с игрушечной машинкой и что-то бормотал себе под нос. Напротив дремал пожилой мужчина в соломенной шляпе. Где-то объявляли рейс на итальянском, и голос звучал певуче, даже объявление о задержке рейса звучало почти как музыка.
Ольга вытащила телефон. Открыла список контактов. Нашла кейтеринг. Нашла фотографа. Нашла организатора свадьбы, Лену, с которой они уже несколько раз встречались. Написала всем троим короткие сообщения об отмене. Вежливые, конкретные. Уточнила про возврат предоплат. Отправила.
Потом открыла таблицу с бюджетом свадьбы, которую сама же и вела. Смотрела на цифры. Зал, цветы, платье, которое было ещё только выбрано и не куплено, меню, музыканты, пригласительные. Всё аккуратно, по строчкам, с суммами и датами.
Она закрыла таблицу. Потом, подумав, удалила её.
Мальчик рядом уронил машинку, она укатилась под сиденье, и он начал было хныкать, но молодая женщина успела поднять, и он сразу успокоился, потрогал машинку, снова забормотал.
Ольга смотрела на них.
Ей было немного одиноко. Это было правдой. Не больно, не страшно, просто одиноко, как бывает, когда долго несёшь что-то тяжёлое, а потом кладёшь. Руки помнят тяжесть, а её уже нет.
Объявили посадку.
Она встала, закинула сумку на плечо. Пристроилась в очередь. Очередь двигалась медленно, она стояла и думала ни о чём конкретном, просто стояла.
Перед ней стояла женщина примерно её возраста, в ярком платье в горошек, с большой шляпой в руках. Она разговаривала с кем-то по телефону, смеялась, прижимала трубку к уху плечом, потому что в одной руке был шляпа, а в другой паспорт.
— Да, всё хорошо! — говорила она в трубку. — Да, летела одна, ну и что? Замечательно слетала, потом расскажу. Целую!
Она убрала телефон, почувствовала на себе взгляд Ольги, улыбнулась.
— Первый раз одна за границу, — сообщила она охотно. — Дети отговаривали, муж не мог поехать, а я взяла и полетела. — Она улыбнулась чуть смущённо. — Мне шестьдесят два. Думала, буду бояться. А оказалось, хорошо.
— Оказалось хорошо, — повторила Ольга.
— Вы тоже одна летите?
— Да.
— Домой?
— Домой.
— Ну и правильно, — сказала женщина с непонятной логикой, но очень уверенно. — Домой всегда правильно. И не домой тоже иногда правильно. Главное, чтобы по своей воле.
Очередь сдвинулась. Они прошли. Ольга предъявила паспорт, прошла на борт, нашла своё место у иллюминатора.
Самолёт был почти полный. Рядом сел мужчина с газетой, сразу углубился в чтение. Хорошо. Разговаривать не хотелось.
Взлетели. Ольга смотрела в иллюминатор, как берег уходит вниз, как море становится всё меньше, вот уже только полоска синего между коричневыми холмами, вот и её нет, облака.
Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
Что её ждёт дома, она знала хорошо. Мама с расспросами. Подруга Катя, которая сразу позвонит и начнёт говорить «я же чувствовала, я же говорила». Коллеги, которые ничего не знают и не спросят. Квартира, которую они снимали вместе с Артёмом и в которой теперь надо будет что-то решать, либо она уходит, либо он. Всё это будет. Всё это предстоит.
Но прямо сейчас, на высоте десяти тысяч метров, между тем, что было, и тем, что будет, она находилась в странном промежутке. Который не был ни там, ни тут.
И в этом промежутке было очень тихо.
Она вспомнила картину в мастерской, с морем и размытым горизонтом. Что там Франческа говорила? Что не может решить, оставить ли его чётким или размыть. Что если чётким, то скучно. Если размыть, теряется воздух.
А она сказала: добавь что-то на переднем плане. Чтобы взгляд сначала цеплялся за ближнее.
Может, и с жизнью так. Не смотреть всё время вдаль, на горизонт, который то ли есть, то ли нет. Смотреть на то, что ближе. На сегодняшний день. На кофе и половину круассана. На мальчика с машинкой. На женщину в горошек, которой шестьдесят два, и она первый раз летела одна и сказала, что хорошо.
Ольга не знала, правильное ли решение она приняла. Честно не знала. Может, через полгода пожалеет. Может, поймёт, что была права. Может, всё окажется иначе, чем она думает сейчас. Жизнь редко разворачивается по плану, и она, финансовый аналитик, умеющая просчитывать риски, это знала лучше многих.
Но она знала ещё одну вещь. Точно знала, без сомнений.
Прямо сейчас ей не тяжело.
Это было так непривычно, что она даже пощупала это ощущение изнутри, осторожно, как трогают больное место, чтобы понять, болит ли ещё. Не болело.
Самолёт летел домой. За иллюминатором было белое облачное море. Мужчина рядом шуршал газетой. Где-то в хвосте плакал маленький ребёнок.
Ольга открыла блокнот, нашла адрес мастерской Франчески. Написала рядом по-русски: «Вернуться. Когда-нибудь. Одной».
Закрыла блокнот. Убрала в сумку.
Посмотрела в иллюминатор.
В облаках вдруг образовался просвет, и на долю секунды стало видно землю далеко внизу, коричневые и зелёные поля, разделённые тонкими нитками дорог. Очень маленькое, очень красивое.
Потом облака снова сомкнулись.
Бортпроводница шла по проходу с тележкой, спрашивала, кто хочет воды или кофе.
— Кофе, пожалуйста, — сказала Ольга.
— С молоком?
— Нет. Просто так.
Она взяла стакан, обхватила его ладонями. Тепло разошлось по рукам. Маленькое, простое тепло.
За несколько рядов впереди сидела та женщина в горошек. Ольга видела её шляпу, лежащую на полке для ручной клади. Яркую, нарядную, абсолютно непрактичную шляпу.
Ольга подумала про своё платье. Терракотовое, шёлковое, которое мялось и цеплялось за булыжник. Оно сейчас лежало в чемодане, в багаже. Она возьмёт его домой. Не уберёт в шкаф надолго. Наденет при случае.
Случай найдётся.
Кофе был не очень хорошим, как всегда в самолётах. Но она пила его медленно, маленькими глотками, и смотрела в иллюминатор, и думала о том, что в Москве сейчас, наверное, уже вечер, и будет прохладно, и надо не забыть взять из багажа куртку сразу на выходе.
Потом подумала, что забудет. И ничего страшного.
Самолёт летел вперёд. Облака тянулись бесконечно, белые и спокойные. Где-то там, под ними, была земля с её дорогами и полями, и городами, и людьми, у каждого из которых своя история, свой чемодан, своя причина лететь именно сегодня именно куда летит.
Ольга закрыла глаза.
Прямо сейчас ей было хорошо.
Не счастливо. Не спокойно. Не уверенно. Просто хорошо. Просто так. Без причины, без плана, без того, чтобы это хорошо за что-то отвечало или что-то значило.
Просто хорошо, как бывает, когда, наконец, делаешь что-то своё.
Бортпроводница собирала стаканы. Ольга отдала свой.
— Долго ещё лететь? — спросила она.
— Около двух часов, — сказала бортпроводница.
— Спасибо.
Она снова откинулась на спинку. За иллюминатором облака чуть посветлели. Или это ей казалось.
Два часа. Можно поспать. Можно просто посидеть. Можно подумать о чём-нибудь, или не думать вообще.
Впервые за очень долгое время она не знала точно, что будет делать следующие два часа.
И это было хорошо.
