— Боже мой, Лена, у меня от одного вида этой синтетики начинает чесаться кожа. Ты правда ходила в этом в офис? Неужели у тебя напрочь атрофировано чувство прекрасного? — голос Вадима звучал не громко, а тягуче, с той самой брезгливой, поучительной интонацией, от которой у Елены мгновенно сводило скулы.
Елена замерла в дверном проеме, даже не успев снять пальто. Пакет с продуктами врезался ручками в онемевшие пальцы, плечи ныли после десятичасового рабочего дня, а в висках пульсировала тупая боль. Она всего лишь переступила порог собственной квартиры, но вместо приветствия получила очередную порцию «эстетической критики». Вадим стоял в проходе в гостиную, одетый в свой любимый кашемировый джемпер песочного цвета, и держал бокал с красным вином так изящно, словно позировал для обложки журнала о красивой жизни. Его лицо выражало смесь скуки и страдания, будто присутствие жены оскорбляло сам воздух вокруг него.
— Привет, Вадим. Я тоже рада тебя видеть, — сухо бросила она, пытаясь протиснуться мимо мужа на кухню. — Это блузка из новой коллекции, и она из вискозы, а не из синтетики. Дай мне пройти.
— Вискоза, полиэстер… Какая разница, если это выглядит дешево? — он не сдвинулся с места, заставляя её вжаться в стену, чтобы пройти. — Дело не в ткани, дорогая, а в том, как ты это носишь. Этот цвет, этот фасон… Ты выглядишь как бухгалтерша из районной управы девяностых годов. Я ведь просил тебя посоветоваться со мной перед покупкой. Но нет, мы же самостоятельные, мы же считаем, что у нас есть вкус.
Елена с грохотом опустила пакет на кухонную столешницу. Банка с горошком звякнула о бутылку масла. Ей хотелось просто выпить чаю и лечь, но Вадим, очевидно, был настроен на долгий вечер воспитательных бесед. Он проследовал за ней, прислонился бедром к подоконнику и сделал маленький глоток вина, продолжая рассматривать её как неудачный экспонат на выставке.
— Я устала, Вадим. У меня был тяжелый день. Отчетный период, проверки. Я не хочу обсуждать мой гардероб, — она повернулась к нему спиной, включая чайник.
— Вот в этом твоя проблема, Лена. Ты зациклена на своей мышиной возне, на этих отчетах, цифрах, на всей этой примитивной бытовухе. Ты не развиваешься. Ты деградируешь, и, что хуже всего, тянешь меня за собой, — он поставил бокал на стол, и звук стекла о дерево показался ей слишком резким. — Завтра мы идем к Аркадию на вернисаж. Там будут люди определенного круга. Интеллектуалы, художники, критики. И я умоляю тебя, не надевай то зеленое платье. Не позорь меня.
Елена медленно выдохнула, глядя на закипающую воду. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал разгораться горячий, колючий шар. Это было не раздражение, это была чистая, концентрированная ярость, копившаяся годами.
— Позорю? — переспросила она тихо, не оборачиваясь. — Я тебя позорю? Тем, что работаю по двенадцать часов, чтобы оплачивать эту квартиру, твой «творческий поиск» и твои кашемировые свитера?
— Не переводи все на деньги, это так низко, так мещански, — Вадим поморщился, словно она испортила воздух. — Я говорю о духовном наполнении. О стиле. О манерах. Ты открываешь рот, и оттуда летит какой-то сленг, какие-то просторечия. Мои друзья вежливо улыбаются, но я вижу их глаза. Они жалеют меня. Они не понимают, что я, человек тонкой душевной организации, нашел в такой… простой женщине.
Он подошел ближе, его пальцы коснулись рукава её блузки, брезгливо пощипывая ткань.
— Посмотри на себя. Ты же превратилась в тетку. В обычную, скучную, серую тетку. Ни грации, ни загадки. Только усталость и претензии.
Шар внутри Елены взорвался. Чайник щелкнул и отключился, но этот звук потонул в шуме крови в её ушах. Она резко развернулась. Её лицо, обычно спокойное и немного уставшее, исказилось так, что Вадим на секунду отшатнулся. Но он тут же вернул на лицо свою привычную ухмылку превосходства.
Елена схватила со стола массивную хрустальную вазу — подарок его матери, тяжелую, ребристую, которой можно было убить слона. Она сжала её горлышко так, что побелели костяшки пальцев.
— Что, аргументы кончились? Решила заняться декором? — хмыкнул Вадим, не веря в реальность угрозы. — Поставь на место, разобьешь. Это богемское стекло, тебе не понять его ценности.
— Я пришла с работы уставшая, а ты встретил меня словами: «Опять вырядилась как колхозница»! Ты постоянно твердишь, что я тупая и позорю тебя перед друзьями! С меня хватит! Сейчас ты узнаешь, как бьет «тупая колхозница»! Вон из моей квартиры!
Она замахнулась вазой. Вадим, увидев этот жест, впервые за вечер изменился в лице. Маска скучающего эстета треснула, уступив место животному недоумению. Он не верил, что эта женщина, эта вечная терпила, способна на действие.
— Ты что, спятила? — выдохнул он, делая шаг назад. — Лена, убери вазу. Ты сейчас наговоришь лишнего, а потом будешь ползать на коленях, вымаливая прощение за свою истерику. Ты же знаешь, я не терплю бабских концертов.
— Концертов?! — Елена шагнула к нему, поднимая вазу выше. — Это не концерт, Вадим. Это финал. Ты хотел эмоций? Ты хотел экспрессии? Получай!
Её рука дрогнула, но не от слабости, а от переизбытка адреналина. Она смотрела на мужа и видела не человека, которого когда-то любила, а паразита, раздувшегося от собственного эго, который годами питался её самооценкой. И сейчас она была готова снести эту паразитическую надстройку вместе с фундаментом.
— Ты смешна, Лена. Ты выглядишь гротескно с этой вазой, как героиня плохой мыльной оперы, которую крутят по дневному телевидению, — Вадим даже не пошевелился, лишь уголок его рта дернулся в презрительной усмешке. Он был настолько уверен в своей непогрешимости, в том, что его авторитет незыблем, как гранитная скала, что просто не мог допустить мысли о реальном действии. — Ну же, поставь на место. Не позорься окончательно. Ты же знаешь, я не выношу истерик базарных торговок.
Елена смотрела на него, и мир вокруг сузился до размеров его самодовольного лица. В ушах звенело, но этот звон был странно мелодичным, словно призыв к битве. Вадим продолжал стоять в позе римского патриция, снисходительно взирающего на взбунтовавшегося раба. Он не верил. Он думал, что она сейчас заплачет, опустит руки и пойдет на кухню жарить котлеты, глотая обиду, как делала это последние пять лет. Эта уверенность в её ничтожестве стала последней каплей.
Елена размахнулась всем телом. Тяжелая богемская ваза с глухим свистом рассекла воздух. Она летела не в Вадима — Елена, несмотря на ярость, контролировала траекторию, — а чуть правее, туда, где на специальной дубовой стойке покоилась его гордость: виниловый проигрыватель и коллекция редких пластинок, которые он запрещал ей даже протирать от пыли.
Грохот был оглушительным. Тяжелый хрусталь врезался в аппаратуру с чудовищной силой. Звук ломающегося пластика, треск дорогого дерева и звон разлетающихся осколков слились в симфонию разрушения. Игла проигрывателя жалобно скрипнула, крышка разлетелась вдребезги, а сама ваза, спружинив, рухнула на стопку коллекционных альбомов, превращая их в месиво.
В комнате повисла секунда абсолютной, звенящей тишины, в которой было слышно только тяжелое дыхание Елены.
— Ты… — Вадим побелел. Его лицо из надменно-скучающего превратилось в маску ужаса. Он бросился к своей изуродованной святыне, словно мать к раненому ребенку. — Ты что наделала?! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Это же «Technics» семьдесят восьмого года! Ты, тупая овца! Ты уничтожила состояние!
Он обернулся к ней, и теперь в его глазах не было снисхождения. Там плескалась чистая, незамутненная ненависть. Но Елену это больше не пугало. Наоборот, вид его искаженного злобой лица приносил ей мрачное, почти физическое удовольствие. Она чувствовала, как с каждым разбитым предметом из неё выходит рабская покорность.
— Состояние? — переспросила она, шагая к книжному шкафу, где стояли ряды его «интеллектуальной» литературы, которой он любил тыкать ей в лицо, цитируя непонятные отрывки. — А мои нервы ничего не стоят? Моя жизнь, которую ты превратил в обслуживание твоего эго, ничего не стоит?
— Не смей! — взвизгнул Вадим, видя, как она протягивает руку к полке с подарочными изданиями по искусству. — Только тронь! Я тебя в порошок сотру! Я тебя уничтожу! Ты нищая, ты никто без меня!
Елена резким движением сгребла с полки целый ряд тяжелых томов. Книги с глухим стуком посыпались на пол, раскрываясь, сминая страницы, ломая переплеты. Она наступила на какой-то альбом с репродукциями импрессионистов, с наслаждением вдавливая каблук в глянцевую обложку.
— Я никто? — она пнула стопку журналов об архитектуре, и они веером разлетелись по комнате, ударяясь о стены и мебель. — Я та, кто кормит тебя, гения непризнанного! Я та, кто оплачивает этот паркет, по которому ты ходишь, и эти стены, в которых ты строишь из себя аристократа!
Вадим подскочил к ней, хватая за руку. Его пальцы больно впились в её запястье, он тряс её, брызгая слюной.
— Прекрати немедленно! Ты больная! Тебе лечиться надо! Посмотри на себя, ты же животное! Дикое, неуправляемое животное! Я всегда знал, что из деревни девушку можно вывезти, но деревню из девушки — никогда! — он пытался оттащить её от следующей полки, где стояли его награды с каких-то местечковых конкурсов и дорогие статуэтки.
Елена не стала вырываться. Вместо этого она резко развернулась корпусом и с силой толкнула его в грудь. Вадим, не ожидавший физического отпора от женщины, которую привык считать слабой и безвольной, потерял равновесие. Он пошатнулся, зацепился ногой за разбросанные книги и неуклюже, совсем не эстетично, рухнул на пол, прямо в кучу осколков от вазы.
— Не трогай меня, — прорычала Елена, нависая над ним. Её прическа растрепалась, глаза горели лихорадочным блеском, но движения были пугающе четкими. — Я пять лет слушала, как я неправильно хожу, неправильно говорю, неправильно дышу. Хватит. Урок эстетики окончен, Вадим. Начинается урок выживания.
Она развернулась и направилась к его рабочему столу, где стоял огромный изогнутый монитор — его «окно в мир высокого дизайна». Вадим, барахтаясь на полу и пытаясь подняться, завопил дурным голосом:
— Нет! Лена, стой! Не смей! Там проекты! Там архивы! Лена, я вызову полицию! Ты психопатка!
Елена схватила монитор обеими руками. Он был тяжелым, но гнев придал ей сил. Она подняла его над головой, чувствуя, как натягиваются провода, и с силой обрушила его на клавиатуру. Треск ломающейся техники был похож на выстрел. Экран пошел черной паутиной, корпус треснул, и кусок пластика отлетел к ногам подползающего Вадима.
— Проекты? — она пнула системный блок, который отозвался жалобным гулом. — Твои проекты — это воздушные замки, Вадим. А я живу в реальности. И в моей реальности тебе больше нет места.
Вадим наконец вскочил на ноги. Он выглядел жалким: дорогой джемпер в пыли, на брюках пятно от вина, лицо перекошено от бессильной злобы. Он понял, что остановить её словами невозможно. Его власть, построенная на унижении и ментальном давлении, рассыпалась в прах вместе с его вещами.
— Ты за это заплатишь, — прошипел он, отступая к двери, так как Елена, схватив со стола тяжелую металлическую лампу, двинулась на него. — Ты будешь работать на эти вещи до конца своих дней. Я тебя засужу, тварь!
— Засудишь? — Елена рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим, лишенным всякого веселья. — Давай, Вадим. Расскажи всем, как тебя побила жена-колхозница. Расскажи своим рафинированным друзьям, как ты ползал в ногах у «тетки». Но сначала ты соберешь свои манатки. Прямо сейчас.
Она швырнула лампу в сторону зеркального шкафа-купе. Зеркало взорвалось серебряным дождем, осыпая прихожую тысячами мелких осколков, в каждом из которых отражался искаженный ужасом Вадим. Пути назад не было. Война перешла в стадию тотального уничтожения.
Елена ворвалась в спальню, словно ураган, сметающий всё на своем пути. Её дыхание вырывалось с хрипом, грудь вздымалась, но в движениях больше не было суеты. Только холодная, расчетливая жестокость хирурга, решившего ампутировать гангрену без наркоза. Вадим, спотыкаясь о порог, ввалился следом. Его лицо, обычно выражающее лишь высокомерную скуку, теперь представляло собой жалкую гримасу паники. Он понимал, куда она идет. Он знал, что там, за створками шкафа из красного дерева, хранится то, что составляло суть его личности — его «оболочка», его доспехи, его драгоценный гардероб.
— Лена, не смей! — взвизгнул он, пытаясь преградить ей путь, но голос сорвался на фальцет. — Только не костюмы! Это итальянский крой! Ты не имеешь права! Это моя собственность!
Елена даже не замедлила шаг. Она просто толкнула его плечом, да так сильно, что Вадим отлетел к комоду, сбив бедром коллекцию флаконов с нишевой парфюмерией. Стеклянные пузырьки посыпались на пол, и комнату мгновенно заполнил удушливый, тяжелый запах мускуса и удового дерева — запах его самовлюбленности.
Она рванула дверцы шкафа. Петли жалобно скрипнули. Перед ней предстали идеально отутюженные ряды: рубашки, рассортированные по оттенкам от небесно-голубого до глубокого индиго, пиджаки в чехлах, брюки со стрелками, острыми, как бритва. Это был алтарь, которому он поклонялся, требуя от неё того же благоговения.
— Итальянский крой? — переспросила Елена, хватая первую попавшуюся вешалку. Это был светло-серый пиджак, который он купил на деньги, отложенные ею на стоматолога. — А мне плевать на крой, Вадим. Мне плевать на твои бренды. Я вижу только тряпки, ради которых ты заставлял меня чувствовать себя ничтожеством.
Она с силой дернула рукав. Ткань, несмотря на качество, не выдержала животной ярости. Раздался сухой, трескучий звук рвущейся материи. Подкладка лопнула, обнажая внутренности пиджака. Елена швырнула испорченную вещь на пол и схватила следующую.
— Ты сумасшедшая! — Вадим бросился на неё, пытаясь перехватить руки. Он вцепился ей в предплечья, его пальцы, ухоженные, с маникюром, больно впились в кожу. — Прекрати! Ты уничтожаешь шедевры! Ты варвар!
— Убери от меня свои руки! — рявкнула она, разворачиваясь. В этот момент она была сильнее его. Годы таскания сумок с продуктами, годы физической работы по дому, пока он лежал на диване с томиком Бродского, сделали её мышцы стальными. Она с силой оттолкнула его, и Вадим, запутавшись в брошенном на пол пиджаке, рухнул на колени среди разбросанных вещей.
Елена схватила с туалетного столика большие портновские ножницы — те самые, которыми она по вечерам перешивала себе старые юбки, чтобы не выглядеть «колхозницей». Холодная сталь легла в ладонь, и это было приятное, успокаивающее ощущение.
— Варвар? — повторила она, делая шаг к нему. — Я варвар? А ты кто? Ты, который унижал меня каждый божий день, называя «тупой» и «ущербной»? Ты, который стыдился меня перед своими друзьями? Ты не человек, Вадим. Ты пустое место в дорогой обертке.
Она размахнулась, и лезвия ножниц с лязгом вонзились в рукав его любимой белой рубашки, висевшей на плечиках. Ткань, хрустящая, крахмальная, подалась легко, как бумага. Елена полоснула по ней, и рубашка повисла уродливым лоскутом.
— Нет! — Вадим взвыл, словно резали его самого. Он пополз к шкафу, пытаясь закрыть собой оставшиеся вещи. — Это ручная работа! Ты понимаешь?! Ты убиваешь искусство! Ты убиваешь меня!
— Я убиваю твою гордыню! — она пинком отшвырнула его в сторону. — Вставай! Вставай и смотри, как горит твой Рим!
Она принялась методично, с какой-то пугающей деловитостью, срывать с вешалок всё подряд. Кашемировые джемперы летели в кучу, смешиваясь с грязью от его ботинок. Шелковые галстуки, завязанные сложными узлами, она рвала руками, не жалея ногтей. Брюки, отутюженные до состояния лезвия, превращались в бесформенные тряпки под ударами ножниц.
— Ты за это ответишь! — Вадим наконец вскочил на ноги. Лицо его исказилось от ярости, он схватил её за плечи и попытался встряхнуть. — Ты будешь работать на меня всю жизнь! Ты сгниешь в долговой яме! Ты никто! Ты слышишь?! Ты никто!
Елена резко развернулась, освобождаясь от захвата, и с размаху ударила его по лицу тыльной стороной ладони. Звук пощечины был сухим и хлестким. Голова Вадима мотнулась, на щеке мгновенно расцвело пунцовое пятно.
— Я никто? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, полные слез боли и унижения. — Я та, кто терпела тебя. Я та, кто верила в твой талант, которого нет. Я та, кто стирала эти твои «шедевры» руками, чтобы не испортить ткань. А теперь я та, кто вышвырнет тебя из своей жизни.
Вадим замер, прижимая ладонь к щеке. Он смотрел на неё с ужасом, впервые осознавая, что перед ним не «жена-простушка», а разъяренная фурия, которой нечего терять.
— Собирайся, — сказала она тихо, но этот шепот был страшнее крика. — У тебя пять минут. Бери то, что осталось, и проваливай.
Она отвернулась и продолжила своё разрушительное дело. С полки полетели коробки с запонками, ремни из крокодиловой кожи, шарфы. Всё это летело на пол, топталось, рвалось. Вадим стоял посреди разгрома, в окружении обрывков своей «элитной» жизни, и выглядел как король в изгнании — жалкий, растерянный и абсолютно беспомощный перед лицом стихии.
— Ты… ты пожалеешь, — пробормотал он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Ты приползешь ко мне. Ты не сможешь без меня. Ты же никто без моего руководства.
— Посмотрим, — ответила Елена, не оборачиваясь. Она схватила охапку изорванной одежды и швырнула её в сторону двери. — Вон. Вон отсюда!
Вадим, подхватив с пола какой-то уцелевший пиджак и пару ботинок, попятился к выходу. Он всё ещё пытался сохранить лицо, пытался выглядеть достойно, но среди хаоса, который устроила его жена, это было невозможно. Он был повержен. И повержен тем самым «колхозом», который так презирал.
— Ты пожалеешь, Лена… Ты будешь выть от одиночества в этих бетонных стенах, — голос Вадима дрожал, срываясь на визгливые ноты, пока он судорожно запихивал в уцелевшую спортивную сумку остатки своего гардероба. — Кому ты нужна? Тридцатипятилетняя бухгалтерша с замашками рыночной торговки. Я лепил из тебя человека, я тратил на тебя свои лучшие годы!
Елена стояла в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Ножницы она отложила на комод, но Вадим всё равно косился на них с опаской, стараясь держаться поближе к выходу. Его движения были дергаными, суетливыми — так бежит крыса с тонущего корабля, прихватив с собой лишь корку хлеба. От былого величия, от той вальяжной небрежности, с которой он час назад держал бокал вина, не осталось и следа. Сейчас перед ней был просто испуганный, жалкий мужчина в мятой рубашке и одном ботинке, который он никак не мог зашнуровать трясущимися пальцами.
— Вон, — тихо повторила она. В этом коротком слове было больше силы, чем во всех его витиеватых монологах об искусстве за последние пять лет. — Ключи на тумбочку. И карточку, Вадим. Ту, на которую я перечисляла деньги «на творческие расходы».
— Ты мелочная… Ты чудовищно мелочная женщина! — выплюнул он, швыряя связку ключей на пол. Звон металла о паркет прозвучал как финальный аккорд их брака. — Подавись своими деньгами! Я найду тех, кто ценит талант, а не копейки! Аркадий меня примет! Или Жанна!
— Жанна? — Елена криво усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается холодная, опустошающая усталость. — Жанна терпеть тебя не может, Вадим. Она приглашала нас только потому, что я бесплатно сводила ей годовой баланс. Но ты можешь попробовать. Иди.
Вадим замер на секунду, его лицо пошло красными пятнами, но возразить ему было нечего. Он схватил сумку, едва не выронив её, и, спотыкаясь, выскочил в прихожую. Елена не двинулась с места. Она слышала, как он возится с замком входной двери, как грязно ругается, ломая ногтями собачку молнии на куртке. Наконец, дверь распахнулась, впуская в душную, пропитанную запахом разбитых духов квартиру сквозняк из подъезда.
— Ты сдохнешь здесь от тоски! — крикнул он напоследок, даже не обернувшись, и хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Щелкнул замок. Потом послышался гул вызываемого лифта, лязг железных створок и удаляющийся шум механизма. И наступила тишина.
Елена стояла неподвижно еще минуту, слушая, как эта тишина заполняет квартиру. Она была густой, плотной, почти осязаемой. В ней не было привычного звука работающего телевизора на канале «Культура», не было его шагов, не было его вечного бубнежа и претензий. Только шум крови в ушах и далекий гул машин за окном.
Ноги вдруг стали ватными. Елена медленно сползла по стене на пол, прямо там, где стояла, среди лоскутов итальянской шерсти и шелка. Она закрыла лицо руками. Ей казалось, что сейчас она заплачет, что накроет истерика или страх перед будущим, которым её так пугал муж. Но слез не было. Вместо них из груди вырвался странный, хриплый смешок. Потом еще один.
Она сидела на полу разрушенной спальни и смеялась. Это был смех облегчения, смех узника, который вышел за ворота тюрьмы и вдруг понял, что воздух снаружи действительно другой на вкус. Она огляделась. Комната напоминала поле битвы: осколки стекла, разорванная одежда, перевернутые книги. Хаос. Но это был её хаос. И убирать его она будет тогда, когда захочет, а не когда ей прикажут.
С трудом поднявшись, Елена прошла на кухню, перешагивая через разбросанные журналы. На столе так и стоял пакет с продуктами, который она принесла целую вечность назад. Банка зеленого горошка, бутылка масла, пачка чая. Всё такое обыденное, такое нормальное на фоне безумия прошедшего часа.
Она снова включила чайник. Щелчок кнопки прозвучал уютно и по-домашнему. Елена достала из шкафчика свою старую любимую кружку — большую, с дурацким рисунком кота, которую Вадим ненавидел и прятал в самый дальний угол, называя «верхом безвкусицы». Она налила кипяток, бросила пакетик самого простого черного чая и вдохнула пар. Никакого элитного улуна, никаких церемоний. Просто горячий, крепкий чай.
Подойдя к окну, она распахнула створку настежь. Холодный осенний ветер ворвался в кухню, выдувая приторный запах мускуса и застарелой лжи. Внизу горели огни большого города, люди спешили домой, машины стояли в пробках. Жизнь шла своим чередом, и Елена вдруг поняла, что она — часть этой жизни. Не приложение к гению, не спонсор чужих амбиций, а живой человек.
— Вискоза, — прошептала она в темноту, поглаживая рукав своей блузки. Ткань была мягкой и приятной на ощупь. — Нормальная вискоза. И цвет мне идет.
Она сделала глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя дрожь. Завтра будет непросто. Придется вызывать мастеров, менять зеркала, выбрасывать горы мусора. Возможно, Вадим еще попытается вернуться или устроить скандал с разделом имущества. Но это будет завтра.
А сегодня она была дома. Впервые за пять лет она была по-настоящему дома. Елена посмотрела на своё отражение в темном оконном стекле. Там стояла уставшая женщина с растрепанными волосами, в помятой блузке, но в её глазах больше не было того затравленного выражения, к которому она привыкла. Там горел спокойный, ровный огонек свободы.
Она отставила кружку, подошла к висящему на спинке стула жакету и достала телефон. Набрала номер, который помнила наизусть, но на который Вадим запрещал звонить после девяти вечера, считая это дурным тоном.
— Мам? — сказала она, когда на том конце подняли трубку. Голос её дрогнул, но тут же окреп. — Мам, привет. Нет, ничего не случилось. То есть случилось… Я просто хотела сказать, что люблю тебя. И еще… ты не могла бы приехать на выходные? Я хочу испечь тот пирог с капустой, по твоему рецепту. Да. Именно тот, «деревенский».
Она слушала радостный голос матери, и по щеке наконец скатилась одинокая слеза. Но Елена смахнула её с улыбкой. Она выключила свет на кухне и пошла спать, зная, что завтрашнее утро будет самым добрым за последние годы. Она проснется одна, и это будет прекрасно…
