— Я тебе не кухарка и не официантка, чтобы в свой единственный выходной накрывать столы для твоей оравы мужиков! Ты пригласил их смотреть футбол, даже не спросив меня! Звони и отменяй всё прямо сейчас, или я вышвырну всю еду и твоё пиво с балкона! — кричала Марина, когда муж поставил её перед фактом, что через час придут пятеро его голодных друзей.
Её голос сорвался на хрип, царапая воспаленное от производственной пыли горло. Она стояла в узком коридоре, прижимаясь спиной к вешалке, и чувствовала, как металлический крючок больно давит сквозь ткань куртки в лопатку. Но сил отодвинуться не было. Ночная смена на фасовке выпила из неё всё, оставив лишь дрожащую оболочку, набитую усталостью и глухой, черной злостью. В ушах всё ещё стоял монотонный гул конвейерной ленты, перекрывая даже собственный крик.
Олег стоял напротив, в дверях зала, широко расставив ноги в застиранных домашних штанах. В одной руке он держал пульт от телевизора, в другой — надкушенный бутерброд с колбасой. Из комнаты доносился рев стадиона и истеричный голос комментатора — муж уже включил «Матч ТВ» на полную громкость, создавая атмосферу праздника, который Марине сейчас был нужен как собаке пятая нога.
— Ты чё орешь-то? — Олег поморщился, словно от зубной боли, и демонстративно откусил кусок хлеба, чавкая. — Соседи услышат, подумают, режут кого. Сказал же: пацаны едут. Не могу я отменить, мы договаривались неделю назад. Это финал, Марин, ты вообще вдупляешь? Финал!
— Неделю назад? — прошептала она, и этот шепот был страшнее крика. Марина медленно сползла по стене, пытаясь расстегнуть молнию на сапоге, но пальцы не слушались, были деревянными и отекшими. — Ты неделю знал и молчал? Я пришла, чтобы упасть и сдохнуть до вечера. У меня ноги гудят так, что я их не чувствую. А ты хочешь, чтобы я плясала вокруг твоих алкашей?
Олег закатил глаза, всем своим видом показывая, как его достало это вечное женское нытьё. Он подошел ближе, нависая над ней, и от него пахнуло смесью дешевого дезодоранта и свежего пивного перегара — видимо, «разминку» он уже начал.
— Не утрируй, а? — буркнул он, пнув носком тапка тяжелый пакет из супермаркета, стоявший у входа. Пакет звякнул стеклом. — Там делов-то на полчаса. Я всё купил. Колбасу порезать, сыр кубиками, ну и крылья пожарить. Ты ж их вкусно делаешь, с корочкой. Пацаны любят. Я бы сам, но мне некогда, там аналитика перед матчем, составы объявляют. Да и не мужское это дело — у плиты стоять, когда жена дома.
Марина наконец сдернула сапог и с глухим стуком отшвырнула его в сторону. Сапог ударился о тумбочку, оставив на полировке грязный след от уличной слякоти. Ей было плевать. Она смотрела на этот пакет с продуктами как на бомбу с часовым механизмом.
— Я не буду ничего жарить, — сказала она, глядя в одну точку на линолеуме, где застарелое пятно от кофе напоминало кляксу Роршаха. — Я иду спать. Если твои друзья хотят жрать — пусть заказывают пиццу. Или пусть жрут сырую колбасу вместе с целлофаном.
— Слышь, ты берега не путай! — голос Олега затвердел. Он перестал жевать и ткнул пультом в её сторону, как указкой. — Какая пицца? У нас денег мешок? Я на пиво потратился, на закусь. Ты в своем уме — такие бабки на доставку выкидывать, когда полный холодильник еды? И вообще, перед пацанами неудобно. Придут к шапочному разбору, а на столе шаром покати? Типа хозяйка — безрукая или ленивая?
Марина подняла на него глаза. В них не было привычной покорности или желания сгладить углы. Глаза были красными от недосыпа, под ними залегли темные, как синяки, круги, делающие её лицо похожим на посмертную маску.
— Мне плевать, что подумают твои пацаны, Олег. Мне плевать на твои деньги. Я на ногах двенадцать часов стояла. Двенадцать! Я сейчас пойду в душ, смою с себя этот цех, и лягу. И если хоть одна тварь включит музыку или заорет «Гол!» так, что я проснусь — я за себя не ручаю.
Она попыталась встать, опираясь о стену, но ноги подгибались, как ватные. Олег не сделал даже попытки помочь ей. Наоборот, он шагнул наперерез, перекрывая проход в ванную. Его лицо налилось дурной кровью. Ему не нравилось, когда ломали его планы, особенно когда это делала та, чья функция в этом доме сводилась к обеспечению его комфорта.
— Стоять, — рявкнул он. — Ты чё, реально не въезжаешь? Серёга с женой развелся, ему отвлечься надо. Витёк проставляется за тачку. Это святое! Ты должна встретить гостей как нормальная баба, а не как сонная муха в навозе. Умойся холодной водой, взбодрись. Салаты покрошишь быстренько, на стол метнешь — и вали в свою спальню, никто тебя трогать не будет. Только пиво будешь подносить, чтоб мы не бегали.
Он схватил пакет с пола и с силой сунул его Марине в руки. Тяжесть пластиковых ручек врезалась в ладони, причиняя тупую боль. В пакете что-то хрустнуло — кажется, пачка чипсов не выдержала напора мужской дружбы.
— На, разбирай. Там курица внизу, её надо в специях обвалять. Давай, шевелись, через сорок минут звонок будет.
Марина стояла с этим пакетом, чувствуя, как внутри грудной клетки разрастается холодный, тяжелый шар. Это было не просто раздражение. Это было осознание того, что её здесь не считают за человека. Она была функцией. Бытовой техникой с голосовым управлением, у которой нет права на усталость, на сон, на «не хочу».
— Ты не слышишь меня? — тихо спросила она, и в голосе зазвенела опасная, натянутая струна. — Я сказала «нет».
— А я сказал «надо», — отрезал Олег, разворачиваясь к ней спиной и направляясь в комнату, уверенный, что разговор окончен и последнее слово осталось за ним. — И давай поживее. Стаканы под пиво сполосни, они пыльные. Не позорь меня, Марина.
Он скрылся в дверном проеме, прибавив звук телевизора. Гул трибун ударил по барабанным перепонкам Марины, словно физическая пощечина. Она осталась одна в темном коридоре, с тяжелым пакетом в руках, в грязной куртке, чувствуя, как от бессилия и унижения к горлу подкатывает тошнотворный ком.
— Ну чё ты застыла, как памятник самой себе? Время тикает! — голос Олега, доносящийся из гостиной, был пропитан раздражением и тем нетерпеливым предвкушением, которое бывает у детей перед открытием подарков. — Тащи пиво, у меня горло пересохло, пока я каналы настраивал! И давай резче с нарезкой, Витёк написал, что они уже в такси!
Марина с трудом переступила порог кухни и уронила тяжелый пакет на пол. Пластик глухо стукнул о плитку, бутылки внутри жалобно звякнули, но, к счастью, не разбились. Она стояла, опираясь рукой о дверной косяк, и смотрела на то, что муж называл «подготовкой».
Кухонный стол, который она вчера перед уходом на смену надраила до блеска, теперь напоминал поле битвы тараканов. Повсюду валялись хлебные крошки, жирные обертки от дешевой колбасы, которую Олег, видимо, перехватил в ожидании основного банкета, и засохшие круги от пивных бокалов. В раковине, поверх её любимой чистой кружки, громоздилась гора грязной посуды — тарелки с засохшим кетчупом и сковорода, которую он даже не подумал залить водой.
В воздухе висел тяжелый, спертый запах прокисшего хмеля и немытого мужского тела, смешанный с ароматом жареного лука, который въелся в шторы. Марину замутило. Ноги гудели так сильно, словно вместо вен там натянули раскаленные стальные тросы. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках.
— Марин! Ты там уснула, что ли? — Олег появился в дверях кухни. Он был бос, в одной майке-алкоголичке, которая обтягивала его рыхлый живот. — Я кому говорю? Пиво дай холодное из холодильника. И начинай уже строгать, а то пацаны придут, а у нас конь не валялся.
Он прошел мимо неё, бесцеремонно задев плечом, словно она была предметом мебели, и сам рванул дверцу холодильника. Холодный свет лампочки озарил полки, забитые продуктами.
— О, нормально, — удовлетворенно хмыкнул он, выуживая запотевшую банку. — Слушай, там на нижней полке мясо стоит, ну, то, что ты мариновала. Шея свиная. Давай её тоже на сковородку кидай. С луком, как я люблю, чтоб поджаристо было. Пацаны оценят, под водочку самое то пойдет.
Марина медленно повернула голову. Её взгляд упал на большую эмалированную миску, накрытую тарелкой. Внутри лежали отборные куски мяса, которые она купила с премии. Она мариновала их вчера утром, еще до смены, мечтая, как в воскресенье запечет их в духовке с картошкой, и они с Олегом нормально пообедают, как люди. Спокойно, без телевизора, без его вечно ржущих друзей. Это было её маленькое бытовое сокровище, её план на тихий выходной.
— Это нам на неделю, Олег, — голос её звучал глухо, словно из-под воды. — Я не буду это жарить твоим друзьям. Там два килограмма мяса.
Олег резко обернулся, уже открыв банку с пивом. Пена шипела, стекая по его пальцам на чистый пол, но он даже не заметил.
— Чего? — переспросил он, скривившись, будто она сказала несусветную глупость. — Какая неделя? Ты чё, жалеешь еды для гостей? Ты сейчас серьезно? Это же Витёк с Серёгой! Мы сто лет не сидели нормально. Не будь крысой, Марин. Пожаришь, не переломишься. Заработаешь еще на своё мясо, не велика потеря.
Он сделал жадный глоток, рыгнул и вытер рот тыльной стороной ладони.
— И вообще, посмотри на себя, — он пренебрежительно махнул рукой в её сторону, оглядывая жену с ног до головы. — Ты в зеркало давно смотрелась? Рожа кислая, мешки под глазами, волосы сальные. Ты как вообще гостей встречать собралась? С таким видом только на похоронах плакальщицей работать. Давай, приведи себя в порядок. Умойся, подкрасься хоть немного. А то пацаны подумают, что я с кикиморой живу. Тебе же самой стыдно должно быть — хозяйка, а выглядишь как поломойка вокзальная.
Эти слова упали в тишину кухни, как тяжелые камни в болото. Марина почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, лопнула последняя, тонкая нить терпения. Усталость вдруг отступила, уступив место ледяной, кристалльной ясности.
Она смотрела на мужа и видела не спутника жизни, а чужого, наглого, зажравшегося мужика, который искренне не понимал, почему она еще не бежит исполнять его прихоти. Для него её усталость была выдумкой, её труд — обязанностью, а её чувства — досадной помехой его веселью.
— Поломойка, значит? — тихо переспросила она.
— Ну а кто? — фыркнул Олег, уже теряя интерес к разговору и собираясь уходить обратно к телевизору. — Стоишь тут, глаза пучишь, время тянешь. Всё, харе болтать. Мясо на сковородку, салаты в тарелки. И чтоб через двадцать минут стол был накрыт. Я не хочу краснеть перед пацанами из-за того, что моя баба — капуша.
Он развернулся и вышел, шаркая тапками, оставив после себя лишь запах перегара и гнетущее ощущение безысходности.
Марина осталась одна. Она медленно подошла к холодильнику. Руки её не дрожали. Она чувствовала странное, пугающее спокойствие, словно всё это происходило не с ней, а с героиней какого-то жесткого фильма. Она достала тяжелую эмалированную миску с мясом. Сняла верхнюю тарелку. Запах маринада — чеснока, перца, трав — ударил в нос, вызывая спазм голодного желудка. Красивые, сочные куски свинины блестели в свете лампы.
— Мясо… — прошептала она, глядя на розоватую мякоть. — Пацаны оценят…
Из гостиной донеслось громкое ржание Олега — там, видимо, началась какая-то юмористическая передача или реклама пива.
— Марин! Ну где закуска?! — заорал он оттуда. — Ты там уснула над сковородкой? Шевелись давай, звонок в дверь сейчас будет! Не будь амебой!
Марина крепче перехватила холодные края миски. Взгляд её скользнул к мусорному ведру, стоящему в углу под раковиной. Оно было почти пустым, если не считать вчерашних картофельных очистков и пустой пачки из-под сигарет, которую Олег бросил мимо пепельницы.
Она сделала шаг к ведру. В голове больше не было шума цеха. В голове была звенящая, злая тишина перед взрывом.
— Сейчас, Олег, — сказала она в пустоту кухни, и губы её искривились в жуткой, неестественной улыбке. — Сейчас я накрою вам такой стол, что вы, твари, век не забудете.
— Ты что делаешь, тварь?! — взревел Олег, застыв в дверях кухни с выражением абсолютного, животного ужаса на лице, словно увидел не жену, а восставшего из ада демона.
Его крик перекрыл шум телевизора, но Марина даже не вздрогнула. Тяжелая эмалированная миска в её руках уже была пуста. Секундой ранее она перевернула её над мусорным ведром, и сочные, пропитанные специями и майонезом куски свиной шеи с влажным, чавкающим звуком шлепнулись прямо в грязный полиэтиленовый пакет. Мясо, которое она выбирала на рынке, торгуясь за каждый рубль, теперь лежало вперемешку с кофейной гущей, картофельными очистками и окурками, мгновенно теряя свой товарный вид и превращаясь в помои.
— Готовлю, Олег. Ты же просил побыстрее, — ледяным тоном ответила Марина.
Она не остановилась. Следом за мясом в ведро полетела нарезка: дорогие сорта колбасы, сырокопченая грудинка, которую Олег купил специально «под коньячок», и тонкие ломтики сыра. Всё это падало вниз, прилипая к жирным кускам свинины. Марина действовала методично, как робот, у которого перегорели предохранители, отвечающие за жалость и экономию.
— Стой! Ты с ума сошла?! Это же деньги! — Олег бросился к ней через маленькую кухню, опрокинув табуретку. Его лицо побагровело, глаза выкатились из орбит. Он не верил, что это происходит наяву. Это было святотатство. Уничтожение священной еды перед приходом пацанов казалось ему преступлением страшнее убийства.
Он подлетел к раковине и грубо оттолкнул Марину плечом, вжимая её в холодильник. Ударившись локтем о металлическую ручку, она лишь тихо шикнула, но боли почти не почувствовала — адреналин уже затопил вены. Олег склонился над мусорным ведром, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Его руки дрожали. Он реально потянулся внутрь, пытаясь ухватить верхний кусок мяса, который ещё не успел испачкаться в золе.
— Ты совсем больная? — хрипел он, вытирая испачканные в маринаде пальцы о свои штаны. — Это же шея! Восемьсот рублей килограмм! Ты понимаешь, что ты натворила, сука?! Чем я пацанов кормить буду?! Очистками этими?!
Он резко выпрямился и развернулся к ней. В его взгляде больше не было той ленивой хозяйской пренебрежительности. Теперь там плескалась чистая, незамутненная ненависть. Он схватил её за плечи и с силой встряхнул, так, что голова Марины мотнулась назад, ударившись затылком о дверцу морозилки.
— Убери руки! — прошипела она, глядя ему прямо в глаза. Впервые за годы брака она не отвела взгляд.
— Я тебя сейчас, тварь, носом в это ведро тыкну! — орал Олег, брызгая слюной. — Ты специально? Решила мне праздник испортить? Решила меня перед мужиками опозорить? Жри теперь сама это! Доставай и мой, живо! Чтобы через пять минут всё на сковородке шкворчало, или я тебя саму вместо этого мяса зажарю!
Он снова тряхнул её, и ногти больно впились в её кожу через тонкую домашнюю футболку. Марина почувствовала, как внутри неё поднимается горячая, темная волна. Это был предел. Точка невозврата была пройдена в тот момент, когда он полез в мусорку спасать кусок свинины, вместо того чтобы спросить, почему его жена сходит с ума.
Она резко вскинула руки, сбивая его захват, и с диким, звериным рыком полоснула ногтями по его лицу. Она метила в глаза, но попала по щеке и носу. Четыре красные полосы мгновенно набухли на его физиономии.
— Не трогай меня! — заорала она так, что у самой зазвенело в ушах. — Я тебе не прислуга! Я не рабыня! Жри свои помои сам! Вместе со своими дружками!
Олег отшатнулся, схватившись за лицо. На его ладони осталась кровь. Он посмотрел на красные разводы, и его лицо перекосило от ярости. Боль отрезвила его лишь на секунду, чтобы тут же смениться желанием уничтожить источник этой боли.
— Ах ты, дрянь… — прошептал он, и этот шепот был страшнее крика. — Кровь пустила? На мужа руку подняла? Ну всё, сука, тебе конец.
Он шагнул к ней, занося кулак, но Марина схватила со стола тяжелую стеклянную банку с дорогим соусом «барбекю», которую он приготовил для крылышек. Она не замахнулась, а просто с силой швырнула её в стену, прямо рядом с его головой. Банка разлетелась вдребезги с оглушительным звоном. Густая темно-бордовая жижа брызнула во все стороны, заливая обои, шторы и белую майку Олега, делая его похожим на жертву скотобойни. Осколки стекла дождем посыпались на пол.
— Вон пошли! — визжала Марина, хватая со стола всё, что попадалось под руку: хлеб, пачки сухариков, открывашку. — Вон из моей квартиры! В ад проваливайте! Ты и твои алкаши! Я ненавижу вас! Ненавижу твой футбол! Ненавижу твою жратву!
Олег замер, ошарашенный этим взрывом. Он привык видеть её уставшей, покорной, иногда ворчащей, но никогда — такой. Перед ним стояла фурия с растрепанными волосами и безумными глазами, готовая крушить всё вокруг. Соус стекал по его лицу, смешиваясь с кровью из царапин, капал на линолеум, где уже растекалась лужа из маринада и сбитого пива.
— Ты заплатишь за это… — просипел он, но в его голосе проскользнула неуверенность. Он оглядел разгромленную кухню: мясо в мусорке, стены в соусе, битое стекло под ногами.
И в этот самый момент, разрезая густую, звенящую атмосферу скандала, раздалась трель дверного звонка. Веселая, бодрая мелодия, возвещающая о прибытии гостей.
— Пацаны… — машинально выдохнул Олег, и на его лице отразилась паника. — Витёк…
— Отлично! — Марина вдруг успокоилась. Её дыхание выровнялось, а лицо стало пугающе каменным. Она перешагнула через лужу соуса и двинулась в коридор, прямо на звук звонка. — Вот и зрители в цирк приехали.
— Стой! Не смей открывать! — заорал Олег, бросаясь за ней, поскальзываясь на жирном полу. — Марин, не позорь! Не открывай!
Но она уже была у двери. Её рука легла на замок. Она слышала за дверью грубый мужской смех и звон бутылок. Друзья предвкушали веселый вечер, пиво и жареное мясо. Они не знали, что вместо этого их ждет финал, которого не покажут ни по одному спортивному каналу.
— Стой, дура! Не смей! — заорал Олег, поскальзываясь босой ногой в луже разлитого барбекю-соуса. Его пятка поехала по линолеуму, и он с грохотом рухнул на колени, больно ударившись о косяк, но успел ухватить Марину за край домашней футболки. Ткань с треском лопнула, обнажив лопатку, но она даже не заметила.
Она рвалась к двери, как зверь, почуявший выход из клетки. В её движениях не было грации, только сплошной, тупой напор загнанного человека. Олег дернул её на себя, пытаясь оттащить назад в коридор, подальше от глаз соседей и друзей. Его пальцы, липкие от соуса и крови, скользили по её руке, оставляя бурые, грязные разводы на бледной коже.
— Пусти! — рявкнула она, лягнув его пяткой прямо в голень. Удар получился смачным, костлявым. Олег взвыл, разжимая хватку, и Марина, потеряв равновесие, плечом врезалась во входную дверь.
Звонок трезвонил уже непрерывно. За дверью слышался гул голосов, смех и звон стекла — друзья явно пришли не с пустыми руками. Кто-то, кажется Витёк, уже барабанил кулаком по металлу, выбивая какой-то футбольный ритм.
— Открывай, Месси недоделанный! Мы пиво сейчас сами выпьем! — весело орал голос из подъезда.
Марина, тяжело дыша, с волосами, прилипшими к мокрому лбу, рывком повернула защелку замка. Олег, стоя на четвереньках в грязной жиже, с ужасом вытянул руку:
— Не-е-ет… Марин, не надо…
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Витёк — румяный, счастливый, в фанатском шарфе, с ящиком пива наперевес. За его спиной топтались еще трое, держа пакеты с чипсами и рыбой. Улыбка Витька, широкая и предвкушающая, начала медленно сползать с лица, превращаясь в гримасу недоумения и отвращения.
Картина, открывшаяся гостям, была достойная полотна безумного художника. Из глубины квартиры несло не жареным мясом, а кислой вонью мусорного ведра и резким запахом уксуса. На полу, в позе раненого бегемота, стоял Олег — весь в красных пятнах соуса, с расцарапанной щекой, по которой текла настоящая кровь, и в майке, похожей на мясницкий фартук. А перед ними стояла Марина — бледная, трясущаяся, с безумными глазами и порванной футболкой.
— О-па… — выдавил Витёк, делая шаг назад и чуть не роняя ящик. — Олег? Вы чё тут, свинью резали? Мы это… вовремя?
Марина набрала в грудь воздуха. В этот момент в ней умерла и жена, и хозяйка, и просто вежливый человек. Осталась только черная дыра усталости и ненависти.
— Вовремя! — гаркнула она так, что эхо ударилось о бетонные стены подъезда. — Самое время! Забирайте своего дружка и валите! Жрать нечего! Мясо в помойке! Пиво в унитазе! Футбола не будет!
Олег, кряхтя, попытался подняться, скользя руками по стенам.
— Пацаны, это не то… Она… у неё срыв… — жалко пролепетал он, пытаясь сохранить хоть каплю авторитета, но выглядел при этом как побитый клоун.
Витёк растерянно переводил взгляд с Олега на Марину, не зная, смеяться ему или бежать.
— Слышь, мать, ты чего истеришь? — буркнул кто-то из задних рядов, самый смелый. — Мы ж нормально пришли, посидеть…
Это стало последней каплей. Марина схватила с тумбочки, где лежали ключи и мелочь, тяжелую металлическую ложку для обуви.
— Посидеть?! — взвизгнула она, замахиваясь. — Я вам сейчас посижу! Вон отсюда! Чтоб духу вашего здесь не было! Пошли вон, паразиты!
Она сделала выпад в сторону гостей. Витёк, спасая лицо и ящик с пивом, шарахнулся назад, наступая на ноги товарищам. Кто-то матюкнулся, что-то звякнуло и разбилось в пакете.
— Ты больная, что ли?! — заорал Витёк, пятясь к лифту. — Олег, разберись со своей припадочной! Мы чё, нанимались это слушать?
— Да пошли вы все! — Марина схватила тяжелую, обитую дерматином дверь за ручку и со всей силы, вкладывая в это движение всю злость за двенадцать часов смены, за годы готовки и стирки, рванула её на себя.
Дверь с пушечным грохотом захлопнулась прямо перед носом ошарашенного Витька, едва не прищемив ему любопытный нос. Удар был такой силы, что с потолка в коридоре посыпалась штукатурка, а в замке что-то жалобно хрустнуло.
В квартире повисла тишина. Тяжелая, ватная, пропитанная запахом скандала. Слышно было только сиплое дыхание Олега, который наконец смог встать на ноги, и приглушенные маты друзей на лестничной клетке, которые быстро удалялись, сопровождаемые звоном лифта.
Олег стоял, прислонившись к стене, и смотрел на жену. В его глазах больше не было ярости, только пустота и осознание катастрофы. Вечер был уничтожен. Репутация перед пацанами — растоптана. Квартира — разгромлена.
— Ты… — прохрипел он, вытирая соус с подбородка. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Они же теперь…
Марина медленно повернулась к нему. Её плечи опустились. Адреналин уходил, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Ей было всё равно. Абсолютно, кристально всё равно.
— Мне плевать, Олег, — тихо сказала она. Голос был сухим и безжизненным. — Я иду спать. И если ты зайдешь в комнату… я тебя убью. Я не шучу.
Она перешагнула через лужу на полу, не глядя на мужа, прошла мимо кухни, где в мусорном ведре гнило их «семейное счастье» в виде маринованной свинины, и направилась в спальню.
Олег дернулся было за ней, сжав кулаки, желая ударить, наорать, заставить её пожалеть, но остановился. Что-то в её прямой, окаменевшей спине подсказало ему, что сейчас лучше не лезть. Она действительно могла взять нож. Или утюг.
Марина вошла в спальню и захлопнула дверь. Щелкнул шпингалет — звук, окончательно отрезавший её от мужа, от грязной кухни, от всего этого дурдома. Она не плакала. Слез не было. Она просто упала на кровать прямо в одежде, лицом в подушку, чувствуя, как темнота забирает её.
В коридоре остался стоять Олег. Он слушал, как гудит телевизор в зале — там шел матч, который он так ждал, но который теперь был никому не нужен. Он посмотрел на свои грязные руки, на разводы на обоях, на закрытую дверь спальни. Внутри у него всё клокотало, но он понимал одно: сегодня он будет спать на диване, в вони и одиночестве. И никто ему не посочувствует.
Вечер закончился. Скандал удался. Финальный свисток прозвучал, но победителей в этом матче не было. Только проигравшие…
