Надежда положила телефон на стол и некоторое время смотрела в окно. За стеклом накрапывал мелкий июньский дождь, тот самый, который она в детстве называла «грибным», потому что бабушка говорила: после такого дождя в лесу вырастают грибы. Но сейчас она думала не о грибах и не о бабушке. Она думала о том, что только что услышала.
– Папа приедет в пятницу, – повторил Сергей из кухни. Он говорил как бы между прочим, помешивая что–то в кастрюле, и в его голосе не было ни малейшего намека на то, что он понимает, что только что сказал. – С Таней и Антошкой. На две недели.
Надежда медленно повернулась.
– Сережа, – сказала она очень спокойно. – В пятницу мы летим на море. Я купила билеты три месяца назад. Ты сам просил взять отель с видом на воду.
Он вышел в комнату с полотенцем через плечо, и на лице его было написано то выражение, которое она за тридцать лет брака научилась читать безошибочно. Выражение человека, который только что вспомнил что–то очень неудобное, но еще не решил, как именно это признать.
– Надь, ну папа же не знал. Он позвонил сегодня утром, говорит, давно не виделись, хочет показать Антошку, пока маленький. Ты же понимаешь, он уже в возрасте, восемьдесят скоро…
– Семьдесят восемь, – сказала Надежда. – И он совершенно здоров. Ты мне сам говорил две недели назад.
– Ну да, здоров, слава богу. Но всё равно, папа же. Нельзя же отказать отцу.
Надежда посмотрела на него. Потом посмотрела на стопку журналов о путешествиях, которую она собрала за зиму и в которой были заложены страницы с отелем, с пляжем, с маленьким рыбным рестораном, куда она хотела сходить в первый же вечер. Стопка стояла на подоконнике, немного выцветшая от солнца.
– Сережа, – сказала она, и голос у нее был ровный, потому что она очень хорошо умела говорить ровным голосом, она тридцать лет работала воспитателем в детском саду и умела говорить ровно даже тогда, когда внутри всё горело. – Я не отменяю отпуск.
Он растерянно моргнул.
– Что значит не отменяю?
– Это значит, что в пятницу утром я сяду в такси и поеду в аэропорт. Одна или с тобой, это уже твое дело.
Сергей опустил полотенце на спинку кресла.
– Надь, ты серьезно? Папа едет с Таней, с ребенком, они уже билеты купили, наверное…
– Они могут жить в квартире. Ключи есть. Всё остальное пусть решают сами.
– А кто будет за ними смотреть?
– Они взрослые люди, Сережа. Татьяне пятьдесят лет. Она справится.
Он замолчал. Надежда видела, как он подбирает слова, и заранее знала, какие именно слова он подберет. Она знала его слишком хорошо, чтобы ошибиться.
– Значит, тебе важнее поехать на море, чем увидеть папу?
– Мне важно, – сказала она, – то, что я планировала четыре месяца. Мне важен мой отдых. Мне важно, чтобы хоть раз в году у меня было две недели, когда я не готовлю на шесть человек и не убираю за всеми, кто к нам приезжает.
– Это же моя семья.
– И моя тоже. Но это мой отпуск.
Сергей посмотрел на нее с таким видом, как будто она сказала что–то на незнакомом языке.
– Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты разрушаешь семью из–за каникул.
Надежда чуть прикрыла глаза. Один раз. Потом открыла.
– Я иду собирать чемодан, – сказала она.
Она не хлопнула дверью. Она не заплакала. Она просто встала, подняла стопку журналов с подоконника и понесла ее в спальню, потому что журналы были нужны. В одном из них был загнут уголок на странице с тем самым рыбным рестораном.
***
Чемодан у нее был небольшой, темно–синий, она купила его два года назад специально для этой поездки, потому что старый, бордовый, стал разваливаться. Она открыла его на кровати и начала складывать вещи. Два легких платья. Купальник, к которому она присматривалась еще с марта и наконец купила в мае. Солнцезащитный крем с высоким фактором, потому что кожа в ее возрасте уже не та, что в двадцать лет, и это нужно учитывать. Книга, которую она откладывала всю зиму.
Руки двигались привычно, аккуратно, она умела укладывать вещи так, чтобы ничего не мялось. Тридцать лет сборов на дачу, на море, к родственникам, тридцать лет укладывания чужих вещей, потому что мужчины в этом деле беспомощны, как дети, это она тоже давно поняла.
За стеной было тихо. Потом послышались шаги, и Сергей встал в дверях.
– Надь, давай поговорим нормально.
– Я нормально и говорю, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты говоришь что–то со своей точки зрения, я говорю что–то со своей. Это и есть нормальный разговор.
– Я не понимаю, почему нельзя перенести на следующий год.
– Потому что я говорю это каждый год. В прошлом году мы не поехали, потому что у тебя был проект. В позапрошлом, потому что болела твоя мама. Три года назад был ремонт. Сережа, мне пятьдесят четыре года. Я устала ждать «следующего года».
Он помолчал.
– Ты всегда всё помнишь, – сказал он, и в этом не было обвинения, только что–то похожее на растерянность.
– Кто–то же должен помнить.
Она сложила крем, закрыла молнию на боковом кармане. Потом всё–таки повернулась и посмотрела на него. Он стоял в дверях, немного сутулясь, в своей старой домашней рубашке, и был похож на себя двадцатилетней давности, только усталее. У него было хорошее лицо. У него всегда было хорошее лицо, и она его любила, и именно поэтому ей было так больно стоять здесь и раскладывать вещи в чемодан.
– Сережа, – сказала она тише. – Я работаю с детьми каждый день. Маленькими, двух–трехлетними. Я отвечаю за них, я слежу, чтобы они не упали, не поранились, не поссорились, чтобы поели, поспали, чтобы у каждого было хорошее настроение. Потом я приезжаю домой и делаю то же самое, только для нас. Я готовлю, я планирую, я помню дни рождения и что нужно купить к приходу гостей. Мне нужно две недели. Просто две недели, когда за мной никто не приедет и я никому ничего не должна.
Он слушал. Она видела, что слушает.
– Папа важен, – сказала она. – Антошка важен. Но я тоже важна. Я тоже.
Сергей открыл было рот, но она покачала головой.
– Не надо. Я уже приняла решение. Ты можешь ехать со мной, и тогда всё будет хорошо. Или можешь остаться, это твой выбор. Но я еду.
Он ушел. Она слышала, как он ходит по квартире, как берет телефон, как говорит с кем–то вполголоса. Наверное, с отцом. Она не прислушивалась.
Когда чемодан был собран, она поставила его к стене и легла на кровать. Не спать, просто лечь. За окном дождь усилился, и капли стучали по подоконнику в том ритме, который она любила с детства. Она подумала о море. О том, как оно пахнет. О том, что она не видела моря четыре года, и от этой мысли у нее что–то сжалось в груди, и она сама не могла сказать, от чего именно.
Потом она взяла книгу с тумбочки и начала читать. Просто читать, потому что это было ее время, и она имела на него право.
***
Сергей Петрович Громов пятьдесят семь лет прожил в убеждении, что умеет справляться со сложными ситуациями. Он был инженером–проектировщиком, работал с чертежами, со сроками, с людьми, которые постоянно что–то путали и срывали планы. Он умел договариваться. Он умел находить выход.
То, что произошло в четверг вечером, он квалифицировал для себя как «временное недопонимание». Надя погорячилась, это бывает. Женщинам свойственно воспринимать всё близко к сердцу. Завтра она успокоится, они поговорят, и всё встанет на свои места. Папа приедет, они посидят, познакомят Антошку с квартирой, может, сводят куда–нибудь в парк, и через две недели всё будет хорошо. Надя любит папу, она просто устала, это пройдет.
Именно с такими мыслями он заснул в четверг ночью.
В пятницу утром он проснулся от звука закрывающейся входной двери.
Он лежал и слушал тишину. Квартира в такое время должна пахнуть кофе и слышаться голос с кухни, обычно Надя что–то говорила сама себе, когда готовила завтрак, или включала радио. Сейчас не было ничего, только тиканье часов в прихожей и отдаленный шум улицы.
Он встал. Прошел на кухню. Кофемашина была выключена, чайник холодный. На столе лежала записка, написанная ее аккуратным «учительским» почерком: «Ключи на комоде. В холодильнике всё есть. Номер телефона с режимом для детей записан на листке под магнитом. Надя».
Он перечитал записку. Потом еще раз.
Под словом «Надя» не было ни одной лишней буквы. Ни «целую», ни «звони». Просто имя.
Он поставил записку на место и пошел делать кофе. Пока машина шипела и булькала, он думал о том, что она всё–таки уехала. Уехала одна, что означало, что она говорила серьезно. Это было неожиданно. Надя никогда не делала таких вещей. Надя всегда оставалась и разбиралась, и шла на уступки, и говорила «ладно, в следующий раз», и следующий раз не наступал, и она снова говорила «ладно, в следующий раз», и…
Он остановился посреди этой мысли.
Его телефон завибрировал. Папа.
– Серёжа, мы уже на вокзале! Антошка, не беги, упадешь! Серёж, ты слышишь?
– Слышу, пап, слышу. Во сколько поезд?
– В полдень прибываем. Антошка, иди к папе! Извини, сынок, он уже вырвался куда–то. Таня, держи его! В полдень, я говорю. Встретишь?
– Встречу, – сказал Сергей. – Конечно встречу.
Он отложил телефон и посмотрел в окно. Пятница. Хорошая погода. Надя сейчас, наверное, в аэропорту.
Он допил кофе, сполоснул чашку и пошел одеваться.
***
Их он увидел еще издалека, потому что Антошку трудно было не заметить. Четыре года, светлые волосы, красные резиновые сапоги несмотря на сухую погоду и такое выражение лица, как будто весь мир вокруг существует исключительно для того, чтобы его развлекать. Он бежал по перрону, и Татьяна едва успевала за ним, придерживая одновременно большую сумку и маленький рюкзачок в форме зайца.
Петр Иванович шел сзади, медленнее, но прямо, и выглядел хорошо. Загорелый, в светлой рубашке, с той же чуть насмешливой улыбкой, которую Сергей помнил с детства.
– Серёжа! – Антошка первым добежал до него и обнял его за ноги с такой силой, как будто они были близкими друзьями. – Мы приехали!
– Вижу, что приехали, – сказал Сергей и неловко потрепал его по голове.
– А где тётя Надя?
– Тётя Надя… уехала. В командировку, – сказал Сергей, потому что другого объяснения у него не нашлось.
Татьяна подошла, улыбнулась немного натянуто. Они с Надей никогда особенно не сближались, что было понятно: Татьяна была моложе ее на четыре года, явилась в жизнь Петра Ивановича, когда тому было уже хорошо за семьдесят, и история эта у всей семьи вызывала самые разные чувства. Но Антошка был хорошим мальчиком, это Сергей признавал честно.
– Здравствуй, Серёжа, – сказал отец и обнял его. – Как вы тут?
– Нормально, пап. Поехали домой.
***
Первые два часа были вполне сносными.
Петр Иванович разложил вещи, сел в кресло с газетой, которую купил на вокзале. Татьяна расставила по полкам какие–то баночки и флакончики, которых было удивительно много для двух недель. Антошка бегал по квартире и трогал всё подряд.
Сергей сделал чай, достал из холодильника то, что Надя оставила, нарезал хлеб. Поставил на стол. Всё шло нормально.
– Надюша–то когда вернется? – спросил Петр Иванович, принимая чашку.
– Она… через две недели, наверное. У нее там курсы, переподготовка, – сказал Сергей, и это уже была откровенная неправда, потому что педагоги проходят переподготовку осенью, а не в июне, но отец не знал таких подробностей.
– Жалко. Хотел повидаться. Она хорошая женщина, твоя Надя.
– Хорошая, – согласился Сергей.
Антошка в этот момент потянул со стола салфетку, уронил вместе с ней сахарницу, и сахар рассыпался по полу белым облаком.
– Антон! – Татьяна вскочила.
– Ничего, ничего, – сказал Сергей и пошел за веником.
Пока он мел, Антошка уже переместился в коридор и с интересом рассматривал Надины туфли на полке. Потом взял одну и понес ее, по–видимому, в комнату.
– Антоша, положи туфлю на место, – сказал Сергей.
Антошка посмотрел на него с искренним интересом и понес туфлю дальше.
– Антон, – сказала Татьяна более строго.
Антошка поставил туфлю на пол, сел рядом с ней и начал её развязывать. Туфля была без шнурков, так что через минуту он просто потерял к ней интерес и пошел в сторону балкона.
– Балкон открыт? – Татьяна тревожно посмотрела на Сергея.
– Да, я сейчас. – Он пошел закрывать балкон.
Петр Иванович спокойно пил чай.
***
К двум часам дня Сергей начал понимать, что недооценил ситуацию.
Антошка поел, но поел как–то особенно, рассыпав по столу половину гречки и выплеснув часть сока на скатерть. Скатерть была льняная, светлая, Надя купила ее год назад и очень берегла.
Потом Антошка захотел рисовать. Татьяна достала из рюкзачка–зайца альбом и карандаши, и Сергей облегченно подумал, что теперь будет тише. Антошка сел рисовать. Через десять минут он потерял интерес к альбому, зато обнаружил, что карандаши оставляют следы на белых обоях, если нажать покрепче.
Когда Сергей это заметил, на обоях в детском углу гостиной уже красовались три оранжевые полосы и что–то похожее на солнце.
– Антон! – Татьяна в очередной раз поднялась с дивана.
– Он рисует, – сказал Петр Иванович, не отрываясь от газеты.
– Пап, он рисует на обоях, – сказал Сергей.
– Это можно отмыть.
Сергей посмотрел на обои. Он не был уверен, что это можно отмыть. Он вообще не был уверен, чем это отмывают. Он попробовал влажной салфеткой. Оранжевый размазался в розовый.
– Таня, у вас есть что–нибудь от карандашей?
– Может, спирт? – неуверенно предложила Татьяна.
– Попробую.
Он нашел во вспомогательном шкафчике какое–то чистящее средство, попробовал им. Лучше. Но пятно осталось.
В три часа Антошка захотел спать, что само по себе было хорошо, но перед сном он решил, что ему нужно переодеться, и сам снял штаны и бросил их на пол, а майку уронил в миску с водой, которую Сергей поставил котенку соседей, забежавшему на лестничной клетке. Котенка в квартире не было, но вода почему–то была.
Сергей взял мокрую майку, не зная, что с ней делать. Постирать? Он давно не стирал руками. Машинку запустить из–за одной майки казалось странным.
– Брось в раковину, – сказала Татьяна, сама укладывая Антошку.
Сергей бросил в раковину. Потом вспомнил, что забыл купить хлеб к ужину, а в магазин идти не хотелось, и нужно было еще придумать, что готовить, потому что Надя готовила, и он, если честно, редко задумывался, из чего именно.
Он открыл холодильник. Надя оставила котлеты в контейнере, картошку вареную, компот. Это было хорошо. Он переставил контейнер поближе к краю, чтобы не забыть.
Потом сел в кресло и взял телефон.
Надя ответила после третьего гудка.
– Долетела?
– Да. Всё хорошо. Что–то случилось?
– Нет, просто… как ты там?
– Нормально. Сережа, у меня сейчас трансфер, я не могу разговаривать.
– Понял. Ладно. Извини.
– Пока.
Она отключилась. Коротко, без раздражения, просто закончила разговор. Он смотрел на экран несколько секунд, потом положил телефон на подлокотник.
За стеной было слышно, как Антошка что–то говорит Татьяне. Потом стало тихо. Значит, заснул.
Петр Иванович дремал в кресле с газетой на коленях. В квартире стояла та особая дневная тишина, когда снаружи шумит улица, а внутри всё замерло.
Сергей подумал: надо бы поспать и самому. Но почему–то не мог. Он сидел и смотрел на пятно на обоях, на мокрую майку в раковине, которую было видно из кресла, на рассыпанный и не до конца собранный сахар в углу под столом. Потом перевел взгляд на скатерть с пятном от сока.
Надя всегда говорила, что пятна от сока нужно заливать холодной водой сразу. Он не залил. Теперь, наверное, не отстирается.
Он поднялся и пошел на кухню. Налил воды на пятно. Промокнул полотенцем. Немного помогло.
Потом он поставил чайник. Просто чтобы что–то делать.
***
Антошка спал ровно сорок минут.
Сергей успел за это время выпить чай, почитать что–то в телефоне и почти задремать сам. Но в четыре часа дня из спальни послышался бодрый топот, и Антошка появился в дверях с видом человека, готового к новым открытиям.
Татьяна спала рядом с ним. Петр Иванович всё еще дремал в кресле.
– Дядь Сережа, – сказал Антошка. – Пойдем гулять.
– Может, подождем, пока мама проснется?
– Она долго спит. Пойдем сейчас.
Сергей посмотрел на него. Антошка смотрел в ответ с такой безмятежной уверенностью, что всё произойдет именно так, как он хочет, что это было почти обезоруживающе.
– Ладно, – сказал Сергей. – Одевайся.
Одевание заняло двадцать минут. Сначала Антошка не мог найти второй резиновый сапог, потом нашел, но оказалось, что резиновые сапоги неудобно надевать без носков, а носки были в сумке, которая была в спальне, где спала Татьяна. Сергей тихо зашел и нашел носки. Потом оказалось, что куртку Антошка застегивать не хочет, потому что на улице тепло. Сергей посмотрел в окно: действительно тепло. Решил не настаивать.
Они вышли во двор.
Двор был большой, с детской площадкой. Антошка сразу пошел к качелям. Сергей встал рядом, готовый придерживать. Но Антошка сам взобрался, сам начал раскачиваться и через минуту требовал:
– Сильнее! Толкни!
Сергей толкнул. Потом еще. Потом еще, потому что «сильнее» было понятие относительное и каждый раз требовало уточнения.
Через двадцать минут качели надоели. Антошка нашел лужу (небольшую, после вчерашнего дождя) и с удовольствием прошел по ней. В резиновых сапогах. Это было допустимо. Но потом он нашел вторую лужу, побольше, и присел рядом с ней, чтобы рассмотреть что–то на дне, и штаны намокли с одного колена.
– Антош, вставай, штаны мокрые, – сказал Сергей.
– Тут жук, – сообщил Антошка.
– Жук подождет. Вставай.
– Он уплывет.
Жук действительно плыл по луже, и Сергей на секунду остановился посмотреть, потому что это было, если честно, интересно. Маленький коричневый жук, совершенно невозмутимый, двигался к краю лужи с видом человека, у которого есть план.
– Он выплывет, – сказал Сергей. – Видишь, уже почти у берега.
Антошка наблюдал с напряженным вниманием. Жук добрался до края и исчез в траве.
– Спасся, – сказал Антошка с удовлетворением и встал.
Штаны были мокрые до колена с одной стороны. Сергей подумал, что нужно будет переодеть, когда вернутся. Ещё одна вещь для стирки.
Они пробыли во дворе полтора часа. За это время Сергей трижды снимал Антошку с высокой части горки, один раз доставал закатившийся мяч из–под скамейки, один раз объяснял соседской собаке, что не нужно так громко лаять, потому что ребенок испугался, и один раз чуть не потерял Антошку за углом детской постройки, потому что тот решил проверить, что там сзади.
Когда они вернулись домой, Сергей почувствовал, что устал так, как не уставал после целого рабочего дня.
Татьяна уже проснулась и смотрела что–то в телефоне. Петр Иванович пил чай.
– Хорошо погуляли? – спросила Татьяна.
– Нормально, – сказал Сергей. – Штаны нужно постирать.
– Я постираю.
– Ещё майка была в раковине.
– Ах да, я видела. Заберу.
Она забрала вещи и ушла в ванную. Петр Иванович посмотрел на Сергея.
– Устал?
– Нет, всё нормально, – сказал Сергей.
Но сел в кресло и некоторое время просто сидел, не двигаясь.
***
Вечер прошел напряженно. Антошка не хотел есть котлеты и требовал макароны, которых не было. Пришлось варить. Сергей варил макароны и думал, что, кажется, варить их несложно, просто нужно следить, чтобы не разварились. Разварил. Антошка ел с большим аппетитом, и это было утешением.
Потом Антошка не хотел чистить зубы. Это была целая история, которую Сергей наблюдал со стороны, пока Татьяна вела с ним переговоры, как с небольшим, но упрямым государством. В конце концов зубы были почищены, Антошка был уложен, и в квартире стало тихо.
Сергей сидел на кухне с чашкой чая и смотрел в темное окно. Было около десяти вечера. Надя в это время, наверное, уже в отеле. Смотрит в окно на море, или на набережную, или уже спит, потому что перелет утомляет.
Он взял телефон и написал ей сообщение: «Как добралась?»
Ответ пришел через несколько минут: «Хорошо. Отель хороший. Сплю.»
Он посмотрел на эти слова. «Сплю» означало, что она не хочет разговаривать. Или что она правда устала. Или и то, и другое.
Он написал: «Спокойной ночи.»
Она ответила просто точкой. Или это был знак препинания в конце какой–то другой фразы, и фраза не отправилась. Или она специально поставила точку. С Надей никогда нельзя было точно знать.
Петр Иванович зашел на кухню, налил себе воды.
– Серёжа, ты какой–то задумчивый.
– Просто устал, пап.
– Надя в командировке?
Сергей помолчал.
– Пап, она уехала отдыхать. Мы планировали вместе, а я… забыл. Пригласил вас и забыл, что мы собирались. Она уехала одна.
Петр Иванович некоторое время молчал, держа стакан с водой.
– Понятно, – сказал он наконец.
– Она права была, – сказал Сергей, и это было неожиданно для него самого. – Она права. Я это сейчас понимаю. Она говорила, что устала. Я думал, это… ну, так говорят. А она просто устала.
– Женщины, – начал было Петр Иванович.
– Пап, нет. Не «женщины». Она работает каждый день с детьми, потом приходит домой и тоже работает. Я сегодня с Антошкой погулял полтора часа и еле живой. А она так каждый день. И я никогда… – Он остановился. – Я никогда не думал об этом.
Петр Иванович поставил стакан на стол.
– Серёжа, может, вам позвонить ей? Нормально поговорить?
– Она спит.
– Утром.
– Посмотрим.
Он посидел еще немного, потом пошел спать. В пустой спальне было непривычно тихо, и он долго лежал, глядя в потолок, прежде чем заснуть.
***
Суббота началась в шесть тридцать утра.
Антошка проснулся раньше всех и пришел в комнату к Сергею с вопросом, есть ли у него в квартире машинки. Машинок не было. Антошка расстроился, но ненадолго, потому что быстро нашел в ящике тумбочки старый пульт от телевизора, который давно не работал, и несколько минут с интересом изучал его кнопки.
Сергей встал, потому что спать дальше было невозможно. Пошел на кухню делать завтрак.
Он поджарил яичницу. Для всех, то есть на четыре персоны. Яичница получилась нормальная. Антошка яичницу есть отказался, потому что «желток смотрит», что означало, по–видимому, что желток круглый и похож на глаз, и это его смущало. Сергей сделал ему отдельно яйцо в мешочек. Первое лопнуло. Второе вышло нормально, но пока он его нес, Антошка успел передумать и захотел кашу.
Каши не было. Был хлеб, масло, сыр. Антошка согласился на бутерброд, но только если без корочки.
Петр Иванович ел молча и спокойно. Татьяна помогала Антошке и попутно рассказывала что–то про их город, про новый торговый центр, про соседей. Сергей кивал и думал о том, что сегодня нужно купить продукты, потому что то, что оставила Надя, заканчивается, а впереди еще двенадцать дней.
После завтрака Антошка рассыпал по кухонному полу коробку с макаронами, которую нашел в шкафчике под плитой. Сергей убирал макароны и думал: вот так. Вот именно так. Каждый день.
Он убрал. Потом вымыл посуду. Потом вспомнил, что нужна стиральная машина, потому что вещи Антошки со вчера так и лежат в раковине. Запустил машину. Потом понял, что не знает, при какой температуре стирать детские вещи. На телефоне нашел: тридцать градусов, деликатный режим. Ладно.
В половине десятого позвонила соседка снизу, Валентина Игоревна, семидесяти лет, очень приятная в обычное время женщина.
– Сережа, у вас там что, дети?
– Гости приехали, Валентина Игоревна. Внук отца.
– Понимаю, понимаю. Просто они с утра очень… активно. Я сегодня плохо спала.
– Извините. Постараемся.
– Буду очень благодарна.
Он положил трубку и пошел в комнату, где Антошка и его отец о чем–то разговаривали. Антошка сидел у деда на коленях и показывал ему кнопки на старом пульте, объясняя назначение каждой. Объяснения были подробные и совершенно фантастические.
Сергей постоял в дверях и посмотрел на них. Папа смеялся тихо, кивал, переспрашивал. Это было хорошее зрелище.
Но потом Антошка соскочил с колен и побежал в коридор, и через минуту послышался звон. Сергей выглянул: Антошка уронил подставку с зонтами, и все четыре зонта рассыпались по полу.
– Антоша.
– Я нечаянно.
– Я понимаю. Собери, пожалуйста.
Антошка честно начал собирать зонты, но один оказался раскрытым, и он начал с ним носиться по коридору, потому что зонт в раскрытом виде был, очевидно, значительно интереснее, чем в сложенном.
Сергей закрыл глаза. Подышал. Открыл. Взял зонт, сложил, поставил на место.
***
К обеду он позвонил другу, Дмитрию, с которым они знались лет двадцать.
– Митя, ты случайно не знаешь, где можно найти няню? Срочно.
– Серёг, ты серьезно?
– Абсолютно.
– У тебя что, ребенок появился?
– Папа с молодой женой приехали, у них сын четыре года. Надя уехала. Я один. Я не справляюсь.
Дмитрий помолчал.
– Серёга, ты понимаешь, что ты сейчас описал?
– Что я описал?
– Ты описал то, что твоя Надя делает каждый день. Ну, не один в один, но примерно.
Сергей ничего не ответил.
– Есть приложение, – сказал Дмитрий. – Галина им пользовалась, когда надо было съездить к врачу. Там можно няню на несколько дней найти, даже на пару недель. Называется «Помощь рядом» или что–то такое. Поищи в телефоне.
– Спасибо.
– Надя вернется когда?
– Я не знаю.
Дмитрий снова замолчал, потом сказал:
– Поезжай к ней, Серёга.
– Она не хочет меня видеть.
– Ты не знаешь, чего она хочет. Ты знаешь, чего она не хотела неделю назад. За неделю много чего меняется.
Сергей нашел приложение, нашел профиль с хорошими отзывами, написал сообщение. Через двадцать минут ему ответили: свободна, может прийти в воскресенье, работает с детьми восемь лет, опыт с детьми от двух до шести лет, готова на две недели.
Он договорился. Потом долго сидел с телефоном в руках, думая, как объяснить это отцу.
Разговор с отцом оказался короче, чем он ожидал.
– Пап, я хочу поехать к Наде.
Петр Иванович посмотрел на него.
– Правильно, – сказал он.
– Я нашел няню, она придет завтра утром. Хорошая, с отзывами. Татьяна справится, она знает Антошку. Ключи у вас будут, делайте, что хотите. Если что–то сломается…
– Сережа, – сказал отец. – Езжай. Мы взрослые люди. Справимся.
Татьяна кивнула. Она, кажется, всё понимала с самого начала, просто молчала.
Сергей собрался быстро. Нашел в интернете билет на вечерний рейс, купил. Потом пошел в спальню и открыл шкаф, и некоторое время смотрел на вещи, не зная, что взять. Потом взял рубашку, шорты, что–то еще. Старый чемодан был разбит, и он в итоге сложил всё в большую спортивную сумку.
Уже у двери он остановился. Антошка стоял в коридоре и смотрел на него с интересом.
– Ты куда едешь?
– К тёте Наде.
Антошка подумал.
– Передай ей привет, – сказал он серьезно.
– Передам, – пообещал Сергей.
***
Надежда в это время сидела на маленькой открытой террасе своего номера и читала книгу. Книга была хорошая, она давно хотела ее прочитать, и наконец читала, никуда не торопясь. За перилами террасы было море, синее, почти ненастоящее от яркости, и в нём отражалось такое же синее небо. Внизу, на пляже, было несколько отдыхающих, но не много, июнь был еще не сезоном.
Она позавтракала внизу в маленьком ресторане при отеле: омлет, свежий хлеб, кофе. Еда была простая, но вкусная, и она ела медленно, никуда не спеша, и это само по себе было роскошью. Потом немного прошлась по набережной. Купила у уличного торговца маленькое глиняное блюдечко с нарисованными лимонами, просто потому что понравилось. Вернулась в номер.
Отдых для души, думала она, это не обязательно что–то грандиозное. Это просто когда ты можешь выбирать, что делать в следующие два часа, и никто не сорвет этот план.
Она понимала, что не права в одном: нужно было разговаривать с Сережей по–другому. Не тогда, когда он уже пригласил гостей, а раньше. Она думала об этом и в самолете, и вчера вечером, лежа в непривычно просторной кровати. Она была права в своем решении, но, может быть, неправа в том, как его объяснила. Она устала, и усталость делает людей резче, чем они хотят.
Но уезжать не пожалела. Это она знала точно.
Телефон лежал рядом, экраном вниз. Она перевернула его, посмотрела на экран. Сережино «Спокойной ночи» с прошлой ночи. Её «.» в ответ. Она тогда начала писать «спокойной ночи» и отвлеклась на что–то, и случайно отправила только точку, и потом решила не исправлять, потому что уже было поздно и она не хотела разговаривать.
Может, он решил, что она специально.
Она написала: «Доброе утро. Сегодня иду купаться.»
Ответ пришел неожиданно быстро: «Я в аэропорту.»
Она не сразу поняла. Потом поняла и несколько секунд смотрела на экран.
Написала: «В каком аэропорту?»
«Летю к тебе. Прилечу вечером. Ты не против?»
Она засмеялась. Вот так. «Летю». Он всегда писал с ошибками в мессенджерах, говорил, что торопится, хотя она думала, что он просто не следит. «Летю к тебе». Как в двадцать пять лет, когда он приезжал к ней на другой конец города в час ночи, потому что она сказала, что ей грустно.
Она смотрела на вопрос «ты не против?» и думала.
Написала: «Жду.»
***
Он прилетел в половине седьмого вечера, взял такси, и она встретила его у входа в отель. Он вышел из машины со своей спортивной сумкой, немного помятый после перелета, и посмотрел на нее. Она посмотрела на него.
Они не обнялись сразу, просто стояли и смотрели. Вечер был теплый, с моря шел легкий ветер, и где–то за углом играла музыка, тихая, незнакомая.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
– Ты загорела уже.
– Я была на пляже два часа.
– Хорошо выглядишь.
– Сережа, – сказала она. – Ты зачем приехал?
Он помолчал. Потом поставил сумку на землю.
– Надь, я хочу извиниться. Не по телефону. Нормально.
Она молчала.
– Я забыл, что мы планировали. Это правда. Я просто забыл, и это… это плохо, потому что ты не забыла, ты помнила и ждала, и это была твоя идея, и ты столько вложила в это. А я просто взял и пригласил папу, даже не подумав, что у нас уже есть планы. И когда ты сказала, что всё равно поедешь, я решил, что ты это нарочно, чтобы обидеть меня, или что ты преувеличиваешь. А потом…
Он остановился.
– Что потом? – спросила она.
– Потом я провел два дня с Антошкой.
Она смотрела на него.
– Я за полтора часа прогулки с ним вымотался так, что еле до дивана дошел. Понимаешь? Полтора часа. А ты работаешь с детьми восемь часов. Потом приезжаешь домой. И тоже работаешь. Я просто… я никогда не думал об этом. Не потому что не хотел. Просто не думал. Это было всегда, и я принял это как что–то само собой разумеющееся.
Надежда смотрела на него и чувствовала, как в груди что–то медленно отпускает. Не всё, не сразу, но отпускает.
– Это не только про отпуск, – сказала она. – Понимаешь? Не только про эту поездку.
– Я понимаю, – сказал он. – Или начинаю понимать. Наверное, это не одно и то же, но я хотя бы начинаю.
Она посмотрела на его сумку, потом на него.
– Ты номер забронировал?
– Нет. Я не знал, как ты отреагируешь.
– То есть ты мог прилететь, и я бы тебя не пустила, и ты бы остался на улице?
– Ну, в принципе, да.
Она покачала головой. Это было так похоже на него: принять решение и потом уже думать о деталях. Это всегда её немного злило и немного восхищало.
– Пойдем, – сказала она. – Спрошу на ресепшене, есть ли соседний номер.
– Надь.
– Что?
– Я правда жалею. Не потому что надо жалеть. Потому что мне жаль, что тебе было плохо.
Она остановилась. Посмотрела на него.
– Мне уже не плохо, – сказала она. – Мне хорошо. Я сегодня купалась, читала книгу, ела омлет и не торопилась. Мне было очень хорошо. – Она помолчала. – Но я рада, что ты приехал.
***
Соседний номер нашелся. Небольшой, с видом не на море, а на улицу, но с хорошей кроватью и открытым балконом. Сергей принял душ, переоделся, и они пошли ужинать.
Надежда нашла тот рыбный ресторан, который была заложена страница в журнале. Он был именно таким, как она представляла: небольшой, с деревянными столиками, с огнями над головой, с запахом рыбы и чеснока. Они сели у окна, и официантка принесла им меню и хлеб.
Некоторое время они молчали, изучая меню. Не неловкое молчание, а просто пауза. После ссоры всегда бывает такая пауза, когда слова сказаны, извинения приняты, но что–то ещё висит в воздухе, и нужно время, чтобы это осело.
– Антошка передал тебе привет, – сказал Сергей.
Надежда улыбнулась.
– Он хороший мальчик?
– Очень живой. Он за два дня разрисовал обои в гостиной, намочил штаны в луже, рассыпал сахар и макароны, уронил подставку с зонтами и уговорил меня три раза поднять его на горку, потому что он хотел съехать сам, а слезть сам не мог.
– И как горка?
– Высокая. Я полтора часа ходил с ним по двору и думал: как. Как люди это делают каждый день. Ты это делаешь каждый день, и ещё что–то говоришь вечером, и ещё улыбаешься, и ещё спрашиваешь, как у меня дела.
Надежда положила меню на стол.
– Сережа, я не герой. Я просто привыкла. Когда привыкаешь, это уже не подвиг, это просто жизнь.
– Но ты же устаешь.
– Конечно. Поэтому мне нужен был этот отпуск.
– Я понимаю.
– Понять и помнить об этом потом, это разные вещи.
– Я знаю, – сказал он. – Я постараюсь.
Официантка подошла, они заказали. Надежда взяла рыбу с овощами, Сергей взял то же самое, потому что не разобрался в меню и решил положиться на её выбор.
– Ты нашел няню? – спросила она.
– Да. Придет завтра утром. Хорошие отзывы, восемь лет с детьми.
– Папа не обиделся?
– Нет. Он сказал «езжай». – Сергей помолчал. – Он очень мудрый человек, как выясняется. Просто я не всегда его слушаю.
– Ты вообще редко кого слушаешь.
– Это правда.
Надежда смотрела на огни снаружи. В ресторан заходили люди, пары, небольшие компании, кто–то с детьми. Жизнь везде устроена одинаково: люди едят, разговаривают, смотрят друг на друга или в телефоны.
– Сережа, – сказала она. – Я хочу, чтобы мы договорились кое о чём.
– О чём?
– Что наш отдых, то, что мы планируем вместе, это не просто слова. Что если мы что–то запланировали, это так же важно, как твой проект или встреча с клиентами. Что я тоже важна, и не только как человек, который следит за домом.
– Надь, я…
– Дай мне договорить. – Она сказала это мягко, но он замолчал. – Я не хочу ссор. Я не хочу уезжать одна и ждать, пока ты это поймешь. Я хочу, чтобы мы разговаривали раньше. Чтобы ты мне говорил, если отец хочет приехать, не тогда, когда уже купил билет, а когда только звонит. И мы вместе решим, как это устроить, и всем будет хорошо.
– Это… разумно, – сказал он.
– Семейные ценности, Сережа, это не только про праздники и общие фото. Это про то, как вы разговариваете каждый день. Понимание в отношениях не берется ниоткуда, его надо строить.
Он смотрел на нее.
– Ты это придумала сейчас?
– Я это думала последние два года. Просто сейчас сказала.
Принесли еду. Рыба была хорошая, с лимонным соусом, и хлеб был тоже хороший, мягкий. Они ели и разговаривали, уже о другом: о городе, о том, что завтра можно пойти на рынок, о том, что Надежда хочет на экскурсию в старый город, а Сергей хочет просто посидеть на пляже.
– Можно и то, и другое, – сказала она. – Утром я на экскурсию, ты на пляже. Вечером вместе.
– Договорились.
Это было новое для них, это «договорились» без обиды и без уступки. Просто два человека, которые хотят разного и находят, как совместить.
***
Они провели у моря десять дней. Сергей загорел и стал немного похож на себя молодого, что заметила Надежда и сказала ему об этом. Он смутился и сказал, что она преувеличивает. Она не преувеличивала.
Они разговаривали. Много, как давно не разговаривали, не о делах и не о детях знакомых, а о себе. О том, чего каждый хочет. О том, что стало другим с годами. О том, как сохранить семью не как что–то застывшее, а как что–то живое, что нужно поливать, как цветок.
Надежда нашла в старом городе маленький магазинчик с керамикой и купила себе кружку с нарисованным морем. Сергей купил себе панаму, которую немного стеснялся носить, но потом привык. Они ели мороженое вечером на набережной, как молодые, и это было немного глупо и очень хорошо.
Однажды ночью, когда они сидели на её балконе и слушали море, она сказала:
– Я не ожидала, что ты приедешь.
– Я сам не ожидал, что приеду.
– Что тебя убедило?
Он думал секунду.
– Антошка с жуком, – сказал он.
– Что?
– Мы гуляли, и он нашел жука в луже. Маленький жук плыл к берегу. Антошка следил за ним с таким серьезным видом, как будто это было самое важное в мире. И жук выплыл. И Антошка сказал «спасся» таким тоном, как будто лично участвовал в спасательной операции. – Сергей замолчал. – И я подумал: вот это твоя работа каждый день. Вот такие вещи. Маленькие, важные для детей, непростые для взрослых. Ты это делаешь, и тебе за это нужна пауза, и я не давал её тебе, и это было неправильно.
Надежда смотрела на него.
– Жук, – повторила она.
– Жук.
Она засмеялась. Он тоже засмеялся, немного смущенно. Море шумело внизу, не громко, просто ровно и постоянно, как дыхание.
***
Когда они вернулись домой, дверь открылась на хорошо смазанных петлях, и в прихожей пахло чем–то чистым. Надежда вошла первой и остановилась.
Квартира была убрана. Не просто прибрана, а убрана по–настоящему: пол вымыт, на кухне чистая плита, скатерть на столе новая (явно купленная взамен той, с пятном от сока), на подоконнике стояли три горшочка с маленькими травами, базилик, петрушка, мята, каждый с аккуратной бумажной этикеткой.
На столе лежал конверт. Надежда взяла его, открыла.
Там была открытка с нарисованным морем и несколько строчек, написанных знакомым почерком Татьяны: «Надя и Серёжа, спасибо за гостеприимство. Извините, что так получилось. Мы постарались оставить всё в порядке. Антошка нарисовал вам подарок.»
На отдельном листе был рисунок. Карандашный, четырехлетний: четыре фигурки разного размера, одна маленькая с красными сапогами, и большой круг, который мог быть солнцем или жуком, а скорее всего, и тем, и другим одновременно.
Надежда смотрела на рисунок.
– Антошка, – сказала она.
– Да, это точно он, – согласился Сергей. – Это солнце, по–моему.
– Или жук.
– Или жук.
Она поставила рисунок на холодильник, прижав магнитом. Потом прошла в гостиную, посмотрела на обои. Пятно было. Небольшое, бледно–розоватое на белом фоне, но было.
– Они пытались отмыть, – сказал Сергей. – Я видел, что лучше стало.
– Ничего, – сказала она. – Можно наклеить картину. Я давно хотела что–нибудь на эту стену.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Сергей принес сумки из коридора. Всё было как обычно, и в этом «как обычно» было что–то успокоительное.
– Надь, – сказал он из прихожей.
– Что?
– Спасибо, что не закрыла дверь.
Она помолчала, глядя на огонь под чайником.
– Это наш дом, Сережа. Я не собиралась закрывать дверь.
Он пришел на кухню, и они сели за стол, как всегда, он у окна, она ближе к плите. Чайник начинал закипать.
– Что будем делать вечером? – спросил он.
– Не знаю. Ничего. Просто посидим.
– Это тоже хорошо.
– Это лучшее, что бывает, – сказала она. – Просто посидеть и ничего не делать.
За окном была поздняя июньская светлота, та, когда в девять вечера ещё не темно, и небо такое, как будто кто–то развел белила в синей краске. Чайник закипел и щелкнул. Надежда встала, достала кружки. Свою новую, с нарисованным морем, и его старую, в мелкий горошек, которую он любил, хотя горошек давно местами облез.
– Тебе с сахаром? – спросила она.
– Ты же знаешь.
– Знаю, – сказала она. – Но спрашиваю.
Она поставила перед ним кружку. Он обхватил её двумя руками, как всегда делал.
– Надь.
– Что?
– Ты помнишь, как мы в первый год поженились поехали к морю? Автобусом, потому что на билеты не было. Восемнадцать часов в автобусе.
Она засмеялась.
– Помню. У нас была одна сумка на двоих, и ты забыл положить зубную щетку.
– Зато я не забыл гитару.
– Которую ты не умел играть.
– Зато я пытался.
– Это правда, – сказала она. – Ты очень пытался.
Она подняла свою кружку. Он поднял свою. Они не чокнулись, просто посмотрели друг на друга через стол.
– Сережа, – сказала она. – Давай в следующий раз купим нормальные билеты и поедем вовремя.
– Договорились, – сказал он. – Я запишу в телефон. Прямо сейчас.
– Не надо прямо сейчас.
– Надь, мне надо, пока не забыл.
Она посмотрела на него с тем выражением, которое бывало у нее, когда она не решила ещё, смеяться или сердиться.
– Ладно, – сказала она. – Записывай.
Он полез в телефон. За окном светлело небо. Тикали часы в прихожей. В квартире пахло чистотой и свежим чаем.
– Записал, – сказал он.
– Молодец.
– Надь, а как назвать событие в календаре? Просто «отпуск»?
– Напиши «наш отпуск». Чтобы было понятно, что оба.
Он посмотрел на нее, потом на телефон.
– «Наш отпуск», – повторил он и нажал сохранить. – Готово.
Она держала кружку двумя руками и смотрела, как за окном светлеет небо. Между ними лежал стол, и две кружки, и тридцать лет, и то пятно на обоях, и рисунок с жуком на холодильнике, и ещё многое, что не называется словами, а просто есть.
– Вкусный чай, – сказал он.
– Обычный.
– Всё равно вкусный.
Она ничего не сказала. Просто выпила свой чай.
