— Ты обязательно должна греметь посудой в такую рань? У людей, между прочим, выходной, а ты ведешь себя так, словно началась война, — голос Игоря звучал хрипло и недовольно. Он стоял в дверном проеме кухни, почесывая волосатую грудь через растянутую домашнюю футболку, и щурился от яркого, безжалостного утреннего света.
Марина замерла с тяжелым мешком для мусора в руках. Внутри мешка звякнуло стекло — очередная бутылка из-под дешевого игристого, которое так любила Света. Кухня напоминала привокзальный буфет после налета вандалов. На столешнице, которую Марина полировала всего два дня назад, расплывалось липкое, бурое пятно от пролитой колы, смешанной с чем-то крепким. В воздухе висел тяжелый, спертый запах перегара, дешевых электронных сигарет и засохшей пиццы.
— Война началась три часа назад, Игорь, — ответила Марина, не оборачиваясь. Она с остервенением завязала узел на мешке, пластик натянулся и жалобно скрипнул. — Когда твоя драгоценная сестрица решила, что наша квартира — это ночной клуб.
— Ой, да ладно тебе, — Игорь прошел к холодильнику, шлепая босыми ногами по липкому полу. Его пятки приклеивались к ламинату с противным чмокающим звуком, но он этого словно не замечал. — Посидели ребята, расслабились. Света молодая, ей нужно общение. Не всем же быть такими скучными сухарями, как ты.
Он достал пакет молока и начал пить прямо из него, игнорируя стакан, стоящий рядом. Марина смотрела на кадык мужа, который ритмично дергался, и чувствовала, как внутри закипает глухая, черная злоба. Ей хотелось выбить этот пакет у него из рук. В раковине горой возвышалась грязная посуда: тарелки с засохшим кетчупом, жирные сковородки, вилки, слипшиеся от торта. Но самым отвратительным была ее любимая керамическая кружка — подарок коллеги, — которую кто-то из «гостей» использовал как пепельницу. В ней плавали разбухшие окурки в коричневой жиже.
— Общение? — переспросила Марина, чувствуя, как пульсирует висок. Она спала всего два часа. Ей нужно было сдавать отчет, голова гудела, а перед глазами все плыло. — Игорь, они курили на кухне. Они прожгли скатерть. Кто-то вытер руки о шторы. Это не общение, это свинство.
Игорь оторвался от молока, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на жену с искренним недоумением, переходящим в раздражение.
— Ты преувеличиваешь. Скатерть постираем, шторы тоже. Подумаешь, велика беда. Света — творческий человек, у нее сейчас кризис, ей нужна разрядка. А ты взяла и выгнала её на улицу, как собаку. Перед пацанами её опозорила. Она мне звонила полчаса назад, плакала. Говорит, идти ей некуда, денег на такси нет. Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
Марина швырнула мусорный мешок к входной двери. Звук удара о пол получился глухим и тяжелым. Она развернулась к мужу, и ее лицо, обычно спокойное и сдержанное, сейчас исказила гримаса отвращения.
— Я вытолкала твою сестру за дверь, потому что она привела компанию в три часа ночи и устроила пьянку, когда мне утром на работу! А ты защищаешь эту нахалку?! Говоришь, что она творческая натура и имеет право отдыхать, а я истеричка?! Раз она тебе дороже жены, пусть она тебе и готовит, и стирает! Пошли оба вон отсюда! — кричала жена на мужа, чувствуя, как трясутся руки.
Игорь изменился в лице. Его расслабленная поза исчезла. Он шагнул к Марине, нависая над ней всей своей массой, глаза его сузились, превратившись в две злобные щелки.
— Ты рот-то закрой, — прошипел он, брызгая слюной. — Раскомандовалась тут. Это и моя квартира тоже, если ты забыла. И мои родственники будут здесь находиться столько, сколько я скажу. Света — моя сестра. Она родная кровь. А ты… ты просто жена. Жен может быть много, а сестра одна.
— Ах вот как? — Марина усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Просто жена? Тогда пусть твоя «родная кровь» придет и отмоет это дерьмо с пола. Пусть она выгребет окурки из моей кружки. Я больше пальцем не пошевелю.
— Она художник! — рявкнул Игорь, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Ей нельзя руки портить бытовухой! У неё тонкая душевная организация! А ты — офисный планктон, тебе не привыкать в грязи ковыряться. Ты посмотри на себя, ты же мелочная! Из-за пятна на столе готова семью разрушить. Света придет к обеду. Она поспит, придет в себя, и мы нормально поговорим. И ты перед ней извинишься за то, что выставила на холод.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Человек, с которым она прожила пять лет, вдруг превратился в чужого, агрессивного хама. Он не видел грязи. Он не чувствовал вони. Он видел только «страдания» своей великовозрастной сестры, которая в двадцать семь лет нигде не работала и жила за счет брата и случайных подработок.
— Я не буду извиняться, Игорь, — тихо, но твердо сказала Марина. — И если она переступит порог этой квартиры сегодня, я за себя не ручаюсь.
— Только попробуй, — Игорь ткнул в нее пальцем. — Только тронь её. Она вернется, поест супа — кстати, свари солянку, она любит, — и будет отдыхать. А ты, раз уж такая чистюля, убери здесь всё. Чтобы к её приходу блестело. Иначе у нас будет очень серьезный разговор.
Он развернулся и вышел из кухни, демонстративно громко шаркая ногами. Через минуту из спальни донеслись звуки включенного телевизора. Марина осталась одна посреди разгромленной кухни. Запах прокисшего пива стал, кажется, еще сильнее, вызывая тошноту. Она посмотрела на свои руки — кожа была сухой и красной от моющих средств. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образовался тяжелый ледяной ком. Она понимала: это не просто ссора. Это начало конца. И этот конец будет грязным.
— Ой, тише, пожалуйста, не гремите вы так ключами! У меня сейчас череп расколется, — голос Светы звучал жалобно, с теми самыми нотками капризного ребенка, которые всегда действовали на Игоря безотказно.
Она стояла в прихожей, прислонившись плечом к стене, словно раненая птица. Ближе к полудню «творческая натура» соизволила вернуться. Выглядела Света так, будто её прожевали и выплюнули: под глазами залегли темные круги, тушь размазалась, превратив лицо в маску грустного клоуна, а от волос, спутанных в неопрятный ком, разило табаком так сильно, что Марине пришлось задержать дыхание.
Игорь, забыв о своей утренней агрессии, тут же бросился к сестре. Он суетился вокруг неё, помогая снять сапоги, которые Света, конечно же, не удосужилась вытереть о коврик. Грязные, жирные следы уличной слякоти отпечатались на светлом ламинате, который Марина отмывала битый час.
— Бедная моя, ну ты чего? — ворковал муж, поддерживая великовозрастную девицу под локоть. — Проходи, ложись. Сейчас я тебе подушку принесу. Марин! Чего встала? Не видишь, человеку плохо? Налей воды, а лучше рассола, там в банке оставался.
Марина молча смотрела на этот спектакль. Внутри неё, где-то в районе желудка, ворочалась тяжелая, холодная злость. Она не двинулась с места.
— Рассол выпили твои друзья ночью, Игорь, — ответила она ровным голосом, глядя прямо в мутные глаза золовки. — А воду она в состоянии налить себе сама. Руки-то на месте, стаканы она бить умеет, значит, и налить сможет.
Света демонстративно всхлипнула и, пошатываясь, прошла в ванную. Дверь захлопнулась, и щелкнул замок. Через секунду послышался шум воды, включенной на полную мощность.
— Ты совсем озверела? — прошипел Игорь, поворачиваясь к жене. — У неё мигрень! Она на нервах вся после твоего концерта утреннего. Ей покой нужен, а ты ядом плюешься.
— Покой нужен мне, Игорь. У меня отчет горит, а я вместо работы слушаю, как твоя сестра блюет в мой унитаз, — Марина кивнула в сторону ванной, откуда доносились характерные звуки. — Кстати, там только одно чистое полотенце. Моё.
Игорь отмахнулся, словно от назойливой мухи, и пошел на кухню греметь кастрюлями в поисках еды для «пострадавшей».
Света вышла из ванной только через сорок минут. Всё это время Марина пыталась сосредоточиться на цифрах в ноутбуке, сидя в гостиной, но шум воды и топот мужа сбивали с мысли. Когда дверь наконец открылась, из ванной вывалило облако пара, пахнущее дорогим гелем для душа — тем самым, который Марина купила себе на день рождения и берегла для особых случаев.
Золовка вышла, завернувшись в то самое, единственное чистое банное полотенце Марины. На голове у неё был накручен тюрбан из второго полотенца — для лица. Она прошла мимо Марины, даже не взглянув на неё, и плюхнулась на диван, прямо на разложенные рабочие бумаги.
— Свет, ты села на документы, — процедила Марина, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулаки.
— Ой, да что с ними станется? Бумажки и бумажки, — вяло отмахнулась Света, поправляя полотенце на груди. — Игорёк! А есть что покушать нормальное? У меня желудок сводит. Только не разогретое, я свежего хочу.
Игорь тут же возник в дверях с тарелкой бутербродов, которые он наспех соорудил из остатков колбасы.
— Вот, перекуси пока, — он поставил тарелку на журнальный столик, прямо поверх ноутбука Марины. — Марин, ты суп сварила? Я же просил солянку. Человек горячего хочет.
Марина медленно закрыла крышку ноутбука, который теперь был заляпан жирными крошками.
— Я не варила суп, Игорь. Я работаю. Я работаю, чтобы оплачивать этот интернет, свет, который сейчас горит в ванной, и воду, которую твоя сестра лила час без перерыва. Если она хочет суп — плита свободна. Продукты в магазине.
Света откусила бутерброд, прожевала, поморщилась и, наконец, соизволила посмотреть на Марину. В её взгляде было столько снисходительного презрения, словно она смотрела на говорящую табуретку.
— Игорёк, я не понимаю, как ты с ней живешь? — протянула она, стряхивая крошки на ковер. — Она же душная. Никакого полета, никакой эмпатии. У меня творческий кризис, мне поддержка нужна, тепло… А тут — как в казарме. «Помой», «убери», «работаю». Скукотища. Женщина должна создавать уют, а не бухгалтерские отчеты строчить.
— Она просто завидует, Свет, — поддакнул Игорь, садясь рядом с сестрой и поглаживая её по плечу. — У неё в жизни ничего кроме офиса нет. Ни таланта, ни друзей нормальных. Вот и бесится. Ты не обращай внимания, кушай.
— Завидую? — Марина встала. Стул с противным скрипом отодвинулся назад. — Чему? Тому, что ты в двадцать семь лет живешь на подачки брата? Тому, что ты не можешь за собой смыть в туалете? Или тому, что твой «творческий кризис» лечится только водкой за чужой счет?
— Не смей так говорить! — взвизгнула Света, и её лицо мгновенно покраснело. — Я ищу себя! Я художник! Мне нужно вдохновение, а не твоя бытовуха! Ты просто серая мышь, которая вцепилась в моего брата и сосет из него соки!
— Всё, хватит! — Игорь вскочил, заслоняя собой сестру. Его лицо перекосило от ярости. — Марина, марш на кухню! Быстро! Чтобы через час был обед. Нормальный, горячий обед из трех блюд. И извинись перед Светой. Сейчас же. Ты доводишь её до нервного срыва.
Марина посмотрела на мужа. В его глазах не было ни капли любви, ни капли уважения. Только тупое желание выслужиться перед сестрой, доказать свою значимость за счет унижения жены. Он чувствовал себя героем, защитником «слабой и обездоленной», не замечая, что эта «слабая» нагло ухмыляется у него за спиной, вытирая жирные пальцы о белоснежную наволочку диванной подушки.
— Обеда не будет, — тихо сказала Марина. — И извинений тоже. Ешьте бутерброды. И уберите с моего компьютера еду.
Она взяла ноутбук, демонстративно стряхнула с него кусок колбасы на пол и пошла в спальню. Вслед ей полетело злобное шипение Игоря: — Ну и сука же ты. Ничего, проголодаешься — приползешь. Но тогда уже мы с тобой по-другому поговорим.
Дверь спальни закрылась, но Марина знала: это только затишье перед настоящей бурей. Света так просто не успокоится. Ей нужно шоу, ей нужна драма, и она не остановится, пока не выпьет всю кровь до последней капли. А Игорь… Игорь уже сделал свой выбор. И этот выбор был не в пользу жены.
Вечером в квартире повисла удушливая, вязкая тишина, от которой звенело в ушах. Марина просидела в спальне несколько часов, пытаясь работать, но строчки отчета расплывались перед глазами. Из-за двери то и дело доносились приглушенные голоса: Игорь что-то бубнил успокаивающим тоном, а Света то смеялась, то начинала капризно подвывать.
Около восьми вечера жажда пересилила отвращение, и Марина вышла из укрытия. В коридоре резко пахло химией — ацетоном, лаком и чем-то сладковато-приторным, похожим на дешевые ароматические свечи. Этот запах ударил в нос, вызвав мгновенный спазм тошноты. Марина прошла в гостиную и застыла.
— Ты что делаешь? — выдохнула она, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Света сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, в центре комнаты. Вокруг неё царил хаос, который она гордо именовала «творческим процессом». Дорогой пушистый ковер, который Марина чистила в химчистке всего неделю назад, был усыпан обрезками глянцевых журналов, какими-то блестками и пятнами краски. Но самое страшное было не это.
В руках у золовки был тюбик любимой помады Марины — той самой, люксовой, которую она купила с премии и берегла как зеницу ока. Света с вдохновенным лицом вдавливала стержень помады в поверхность журнального столика из закаленного стекла, рисуя жирные, кроваво-красные спирали прямо поверх столешницы. Рядом валялась открытая косметичка Марины, выпотрошенная, как рыба. Тени раскрошены, кисти для макияжа плавали в стакане с мутной водой, стоящем прямо на паркете.
— Тсс, не сбивай настрой! — Света даже не обернулась, продолжая размазывать помаду пальцем, оставляя на стекле липкие, жирные разводы. — У меня поток пошел. Я чувствую цвет. Этот красный — он как крик души, понимаешь? Мне нужно выплеснуть боль.
— Ты взяла мою косметику? — голос Марины задрожал от бешенства. Она шагнула вперед и вырвала из рук Светы изуродованный тюбик. — Ты нормальная вообще?! Это стоит пять тысяч! Ты изгадила стол! Ты испортила ковер!
На шум из кухни тут же выскочил Игорь. В руках у него было полотенце, которым он, видимо, только что вытирал посуду — впервые за год. Увидев жену с помадой в руке и «творившую» сестру, он мгновенно оценил ситуацию. Не в пользу Марины.
— Ты опять начинаешь? — устало протянул он, закатывая глаза. — Ну что ты за человек такой, а? Только у Светки настроение улучшилось, только она отвлеклась от депрессии, как ты прибегаешь и начинаешь считать копейки.
— Копейки?! — Марина швырнула остатки помады на диван. — Игорь, она уничтожила мою косметику! Она рисует на мебели! Ты ослеп? Посмотри на этот свинарник! Это не творчество, это вандализм!
— Это арт-терапия! — взвизгнула Света, вскакивая с пола. На её футболке красовались пятна от тонального крема Марины. — Ты ничего не понимаешь в искусстве! Ты зациклена на своих вещах! «Моя помада», «мой стол», «мой ковер»… Как же с тобой душно! Вещи созданы для того, чтобы служить людям, а не наоборот. Я выражаю свои эмоции, а ты думаешь только о бабках!
Игорь подошел к сестре и обнял её за плечи, словно защищая от дикого зверя.
— Марин, тебе реально лечиться надо, — сказал он с таким презрением, что Марину передернуло. — Ну взяла она помаду, ну и что? Куплю я тебе новую, подавись. Подумаешь, трагедия века. У человека душа болит, ей надо выплеснуть эмоции, а ты устроила истерику из-за куска крашеного жира. Ты мелочная, жадная мещанка.
— Мещанка? — Марина горько усмехнулась. Она смотрела на мужа, на его лицо, искаженное праведным гневом, и понимала, что перед ней стоит абсолютно чужой человек. — Значит, когда я плачу за ипотеку — я хорошая. Когда я покупаю продукты — я молодец. А когда я прошу не портить мои личные вещи в моем доме — я мещанка?
— Это не только твой дом! — рявкнул Игорь, делая шаг вперед. — Я тебе уже говорил и повторю еще раз: это дом моей семьи. А Света — моя семья. И она имеет право здесь находиться, имеет право брать то, что ей нужно, и делать то, что считает нужным, чтобы прийти в себя. Если тебе жалко какой-то тряпки или помады для родного человека, то грош тебе цена как жене.
Света, почувствовав мощную поддержку, расправила плечи и с вызовом посмотрела на Марину.
— Вот именно! — поддакнула она, пиная ногой раскрошенные тени. — Игорёк правильно говорит. Я здесь чувствую себя как дома. Брат меня любит. А ты здесь, похоже, только мебель охраняешь. Может, тебе самой стоит уйти, раз тебя всё так бесит? Проветришься, успокоишься. А мы тут сами разберемся, без твоего надзора.
Марина смотрела на этот сюрреалистичный дуэт. Брат и сестра, слившиеся в едином порыве наглости и безнаказанности. Они стояли посреди разгромленной гостиной, уверенные в своей правоте. Игорь, готовый оправдать любую подлость сестры её «тонкой натурой», и Света, паразитирующая на этой слепой любви.
Внутри Марины что-то щелкнуло. Глухо, но окончательно. Словно перегорел последний предохранитель, сдерживающий лавину. Страха больше не было. Жалости к годам брака — тоже. Осталась только ледяная ясность.
— Значит, как дома… — тихо повторила она, глядя на пятно помады на столе. — И я, значит, мебель охраняю. Хорошо. Я вас услышала.
Она развернулась и молча ушла обратно в спальню. Но на этот раз она не стала плакать или пытаться работать. Она достала из шкафа большой дорожный чемодан. Звук молнии прозвучал в тишине квартиры как звук затвора винтовки. Разговор был окончен. Теперь пришло время действий, и эти действия Игорю очень не понравятся.
— Алло, Димон? Да, слушай, подтягивайтесь. Нет, не поздно. У нас тут… смена декораций. Душа требует праздника, а то меня тут совсем загнобили, — голос Светы, звонкий и наглый, прорезал тишину квартиры, как циркулярная пила.
Марина стояла в проеме спальни, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки. Она слышала каждое слово. Слышала, как Игорь на кухне гремит стаканами, доставая остатки запасов. Слышала, как Света, развалившись на диване, диктует код от домофона. Часы показывали половину первого ночи. История повторялась, только теперь с особым цинизмом. Они не просто плевали на её мнение — они вытирали об него ноги, пританцовывая.
Марина выпустила ручку чемодана. Он с глухим стуком ударился колесиками о пол. Этот звук, словно гонг перед боем, заставил её выпрямиться. Бежать? Уходить из собственной квартиры, которую она выбирала, ремонтировала, выплачивала? Ну уж нет.
Она вышла в коридор как раз в тот момент, когда домофон издал пронзительную трель. Света, хихикая, потянулась к трубке.
— Не смей, — голос Марины был тихим, но в нем звенела такая сталь, что рука золовки замерла в воздухе.
— Ой, да ладно тебе, Марин! — Света закатила глаза, все еще ухмыляясь. — Ребята везут вино и суши. Мы тихо посидим. Тебе же все равно, ты же у нас «работаешь» или спишь вечно. Не будь занудой.
Марина молча подошла к двери, выдернула шнур домофона из трубки и с корнем вырвала пластиковую коробочку из пазов на стене. Пластик хрустнул, посыпалась штукатурка. Трубка повисла на проводе, раскачиваясь, как маятник.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнула Света, отскакивая назад. — Игорь! Иго-о-орь! Она ломает квартиру!
Игорь вылетел из кухни, красный, возбужденный, с бутылкой водки в руке. Увидев вырванный домофон и жену, перекрывшую собой входную дверь, он замер на секунду, а затем его лицо налилось темной кровью.
— Ты совсем больная? — прорычал он, ставя бутылку на пол. — Это казенное имущество! Ты что устроила? А ну отойди от двери. Сейчас пацаны поднимутся, я им открою.
— Никто сюда не войдет, — Марина стояла, расставив ноги, уперевшись спиной в холодный металл двери. Она чувствовала, как адреналин бьет в виски, делая зрение пугающе четким. Она видела каждую пору на потном лице мужа, каждую жирную прядь на голове его сестры. — Вечеринка окончена. Выметайтесь. Оба.
Игорь шагнул к ней. Он был тяжелее килограммов на тридцать. Он привык, что Марина уступает. Привык, что она сглаживает углы. Но сейчас перед ним стоял враг.
— Отойди, я сказал, — он схватил её за плечо. Пальцы больно впились в мышцу, сминая ткань домашней футболки. — Не позорь меня перед людьми. Там друзья стоят у подъезда. Я сейчас открою, и мы будем отдыхать. А ты, если тебе что-то не нравится, можешь валить к своей маме. Или спать в ванной. Мне плевать.
Он дернул её в сторону. Резко, грубо, как мешок с картошкой. Марина ударилась плечом о вешалку, но устояла. Боль отрезвила окончательно. Последние капли привязанности, жалости, совместного прошлого испарились, оставив только холодную, кристаллическую ненависть.
— Руки убрал! — рявкнула она так, что Игорь от неожиданности отшатнулся. — Ты, ничтожество. Ты думаешь, ты мужик? Ты просто обслуживающий персонал для своей сестрицы. Ты не муж, ты лакей! Посмотри на неё!
Марина ткнула пальцем в сторону Светы, которая жалась к стене, испуганно прижимая к груди телефон.
— Эта «творческая натура» — обычная паразитка, которая в жизни дня не проработала! Она жрет твою еду, гадит в твоем доме и смеется над тобой, а ты, идиот, ей пятки лижешь! — Марина наступала на мужа, и тот, пятясь, наткнулся на тумбочку. — Ты защищаешь её? От кого? От жены, которая тебя кормит? Да ты ноль без меня, Игорь! Ты даже ипотеку эту сам не потянешь, ты же половину зарплаты спускаешь на её хотелки!
— Заткнись! — заорал Игорь, сжимая кулаки. — Не смей оскорблять мою семью! Света — это святое! Она талант! А ты — сухарь, ты пустая внутри! Вали отсюда! Это мой дом!
— Твой дом? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Твой дом — это коробка под мостом, куда ты скоро отправишься. Я платила за эту квартиру три года. Мои родители давали на первый взнос. Ты здесь — никто. И твоя сестра здесь — никто.
Она метнулась к вешалке, сорвала куртку Светы и швырнула её прямо в лицо золовке. Молния больно хлестнула ту по щеке. Света взвизгнула, закрываясь руками.
— Вон отсюда! — кричала Марина, хватая с полки ботинки Светы и кидая их в сторону открытой двери тамбура, которую она распахнула рывком. — Забирай свои тряпки, свои бутылки, свою «тонкую душевную организацию» и вали к своим алкашам на улицу! Там твое место! На помойке!
— Игорь, сделай что-нибудь! Она бешеная! — верещала Света, пытаясь поймать летящий в неё шарф.
Игорь, тяжело дыша, бросился на Марину, занося руку для удара. Но что-то в её глазах — абсолютно черных, мертвых — остановило его. Это был взгляд человека, который готов убивать. Или посадить. Или уничтожить морально так, что не встанешь.
— Только тронь, — прошептала Марина. — Только тронь, и ты сдохнешь под забором. Я тебя уничтожу. Я тебя по миру пущу. Собирай манатки. Прямо сейчас.
— Ты меня выгоняешь? — Игорь опешил. Он вдруг осознал, что это не истерика. Это финал. — Из-за неё? Из-за того, что сестра пришла в гости?
— Из-за того, что ты выбрал быть тряпкой, а не мужем. Из-за того, что ты привел в наш дом грязь и заставил меня в ней жить. Я брезгую тобой, Игорь. От тебя воняет. Воняет предательством и дешевым пивом. Вон!
Игорь посмотрел на жену, потом на сестру, которая уже натягивала ботинок, размазывая сопли по лицу. Его эго, раздутое до небес, вдруг сдулось. Он понял, что оставаться здесь нельзя. Марина не отступит. Она будет стоять насмерть.
— Хорошо, — процедил он, хватая свою куртку. — Хорошо. Мы уйдем. Но ты пожалеешь. Ты приползешь ко мне, будешь умолять, но я даже не посмотрю в твою сторону. Ты останешься одна, старая, никому не нужная грымза. Пошли, Свет. Ей здесь не место.
Он подтолкнул сестру к выходу. Света, всхлипывая и бормоча проклятия, выскочила на лестничную площадку, даже не зашнуровав ботинки. Игорь задержался на пороге, пытаясь придумать напоследок какую-нибудь едкую фразу, но Марина просто смотрела на него, как смотрят на раздавленного таракана.
— Ключи, — сказала она.
Игорь злобно вытащил связку из кармана и швырнул их на пол. Ключи звякнули и отлетели к плинтусу.
— Подавись своей квартирой, — сплюнул он и вышел, громко хлопнув дверью тамбура.
Марина осталась стоять в коридоре. Тишина навалилась мгновенно, тяжелая, плотная. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись. Она медленно подошла к двери, щелкнула замком, затем вторым. Задвинула задвижку.
Потом она сползла по двери вниз, прямо на пол, среди осыпавшейся штукатурки от домофона. В квартире пахло перегаром, чужими духами и скандалом. Но сквозь этот смрад пробивался едва уловимый, но такой отчетливый запах. Запах свободы.
Она посмотрела на свои руки. На плече наливался синяк от пальцев того, кого она называла мужем. Марина не заплакала. Она глубоко вздохнула, встала, перешагнула через брошенные ключи и пошла на кухню за мусорными мешками. Ночь только начиналась, и ей предстояло вычистить из своего дома всю грязь. До последней крошки…
