— Ты опять купил эти вонючие «сухарики» с холодцом? Вся прихожая провоняла химией, дышать нечем, — Лена сбросила тяжелые зимние ботинки, которые, казалось, весили по тонне каждый, и устало прислонилась спиной к дверному косяку.
Ноги гудели так, словно она не накладные в логистическом центре весь день выписывала, а разгружала фуры вручную. В голове до сих пор стоял монотонный писк сканера штрих-кодов, от которого к вечеру начинало мутить. Единственное, что грело душу в этой серой, беспросветной рутине — это цифра в банковском приложении. Сто двадцать тысяч рублей. Её билет в другую жизнь. Её побег из этого склада, пропахшего пылью и дешевым картоном, в чистый офис, где люди говорят на непонятном языке про «бэкенд» и пьют нормальный кофе.
Квартира встретила её привычной духотой и звуками телевизора, работающего в пустой комнате. Артема не было видно, но его присутствие ощущалось повсюду: брошенная на тумбочке куртка, ключи, валяющиеся на полу, и этот неистребимый запах дешевого автомобильного ароматизатора «елочка», который он таскал в карманах.
Лена прошла на кухню, даже не переодеваясь. Ей нужно было просто убедиться. Это стало своего рода ритуалом: прийти домой, открыть приложение, посмотреть на счет «На учебу» и выдохнуть. Оставалось накопить совсем немного, чтобы оплатить полный курс с гарантированным трудоустройством, о котором она мечтала полгода.
Она достала телефон, привычным движением разблокировала экран и нажала на иконку банка. Кружок загрузки, казалось, вращался целую вечность.
— Давай же, грузись, — прошептала она, кусая губу.
Экран мигнул, отображая список счетов. Лена моргнула. Потом еще раз. Потом провела пальцем по экрану, обновляя страницу, уверенная, что это какой-то глюк, ошибка системы, сбой на сервере.
Счет «На учебу» исчез. Его просто не было. Вместо него зияла пустота, а на общем текущем счете сиротливо висели две тысячи рублей до зарплаты.
Холод, липкий и противный, пополз по спине, мгновенно вытесняя усталость. Лена ткнула в историю операций. Перевод. Сегодня в 14:30. Вся сумма. На карту Артема. А затем — списание в каком-то автосервисе с названием «Тюнинг-Про».
Входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену так, что посыпалась штукатурка. В коридор ввалился Артем. Он был возбужден, глаза блестели лихорадочным огнем, щеки раскраснелись, а куртка была расстегнута нараспашку, несмотря на ноябрьский мороз. От него пахло улицей, машинным маслом и тем самым сладковатым энергетиком, который он глушил литрами.
— Ленка! Ты дома? Отлично! — заорал он с порога, даже не разуваясь. Грязь с его кроссовок тут же начала таять на линолеуме черными лужами. — Бросай всё! Одевайся обратно! Ты сейчас офигеешь! Ты просто упадешь!
Лена стояла посреди кухни, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела на мужа, как на инопланетянина, как на существо, говорящее на другом языке. Внутри неё не было крика, только глухая, черная дыра, куда провалилось всё её будущее.
— Где деньги, Артем? — спросила она тихо. Голос был сухим, ломким, как старая бумага.
Но Артем её не слышал. Или не хотел слышать. Он был на своей волне, на пике эйфории. Он подлетел к ней, схватил за плечи и встряхнул, словно тряпичную куклу.
— Какие деньги? Ой, да забей ты! Потом сочтемся! Ты не понимаешь! Я такое сделал… Это просто пушка! Бомба! Весь район теперь будет знать, кто здесь папа! Пошли быстрее, пока светло под фонарем, я тебе покажу!
— Артем, это были деньги на курсы, — Лена попыталась вырваться, но он держал крепко, его пальцы больно впивались в её плечи. — Сто двадцать тысяч. Ты снял всё. Зачем?
— Дались тебе эти курсы! — отмахнулся он, кривясь, как от зубной боли. — Ты что, серьезно думала, что я дам тебе спустить наши бабки на какую-то ерунду в интернете? Программист, блин. Лена, спустись на землю! Кому ты там нужна? А машина — это вещь! Это статус! Это уважение!
Он потащил её в коридор. Лена упиралась, цеплялась ногами за пол, но Артем был сильнее. Он был одержим своей идеей, своим «проектом», и сопротивление жены воспринимал как досадную помеху, как каприз ребенка, который не хочет идти в парк аттракционов.
— Пусти меня! — рявкнула она, наконец вырвав руку. — Ты украл мои деньги! Ты понимаешь, что ты сделал?
— Не украл, а инвестировал! — Артем назидательно поднял палец вверх, и его лицо приняло выражение оскорбленной добродетели. — В семью инвестировал! В наш имидж! Ты же со мной ездишь? Ездишь. Значит, и для тебя старался. Хватит ныть, пошли на балкон, если ленишься спускаться. Я спецально под фонарь встал.
Он распахнул балконную дверь, впуская в теплую кухню ледяной воздух. Лена, сама не зная зачем, шагнула за ним. Может быть, она надеялась, что там, внизу, стоит новый, безопасный семейный автомобиль, который можно продать и вернуть хоть часть денег.
Артем горделиво облокотился на перила и широким жестом указал вниз, в серый двор, заставленный грязными машинами соседей.
— Вон она! Красавица! — выдохнул он с придыханием.
Лена посмотрела вниз. Прямо под фонарным столбом, в круге желтого света, стояла их старая, побитая жизнью «четырнадцатая». Но теперь она выглядела так, словно на неё вырвало магазин дешевых автозапчастей.
Машина, еще утром бывшая просто серым куском металла, теперь сияла кислотно-зелеными дисками, которые смотрелись на ржавом кузове как бриллиантовое колье на бомже. Сзади торчала огромная, нелепая выхлопная труба, похожая на жерло пушки. Стекла были затонированы в ноль, так что машина казалась черным гробом на колесах. А под днищем… Господи, под днищем пульсировала синяя неоновая подсветка, выхватывая из темноты ямы асфальта и грязный снег.
— Ну? — Артем повернулся к ней, сияя улыбкой победителя. — Скажи, огонь? Я еще спойлер заказал, завтра привезут. Пацаны в сервисе сказали — тачка теперь просто зверь.
Лена смотрела на это убожество, на этот памятник человеческой глупости, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Умирает надежда. Умирает уважение к человеку, который стоит рядом и ждет похвалы. Это были не просто запчасти. Это были её бессонные ночи, её переработки, её отказы себе в новой одежде и вкусной еде. Всё это теперь висело на ржавых колесах и светилось синим цветом под днищем старого ведра.
— Ты идиот, Артем, — сказала она. Не зло, а констатируя факт. — Ты просто феерический идиот.
Улыбка сползла с лица мужа. Его глаза сузились.
— Чего? — переспросил он, и в его голосе зазвенели опасные нотки. — Ты слова-то выбирай. Я для нас стараюсь, кручусь, делаю конфетку из говна, а ты…
— Ты не из говна конфетку сделал, — перебила его Лена, глядя ему прямо в глаза. — Ты взял мое будущее и превратил его в посмешище для всего двора.
Артем сплюнул вниз, прямо на головы прохожим.
— Дура ты, Ленка. Ничего ты в жизни не понимаешь. Пошли вниз. Я тебе сейчас звук покажу. Там такой сабвуфер — закачаешься. Внутренности дрожать будут.
Он развернулся и пошел к выходу, уверенный, что она последует за ним. Ведь у неё нет выбора. Ведь он — мужчина, он решил, и его решение — закон. А её курсы, её мечты — это всё блажь, пыль, которая не стоит и одного блестящего литого диска.
Лифт ехал вниз мучительно медленно, дребезжа на каждом этаже, словно пересчитывал ребра старой панельной многоэтажки. Артем не мог стоять спокойно. Он переминался с ноги на ногу, потирал руки и улыбался своему отражению в заплеванном зеркале. В его глазах не было ни капли вины, только детский, незамутненный восторг от содеянного.
— Ты просто не шаришь, Ленка, — бубнил он, пока они спускались. — Сейчас время такое, встречают по одежке. А у машины одежка — это кузов и катки. На ржавом ведре к нормальным людям не подъедешь. А теперь — любой вопрос решить можно. Это вложения! Капитализация!
Лена молчала. Она смотрела на цифры этажей, сменяющие друг друга, и чувствовала, как внутри неё нарастает тошнота. Сто двадцать тысяч. Полгода жизни. Сотни смен на ногах. Всё это теперь превратилось в «капитализацию» дворового масштаба.
Они вышли из подъезда в сырую, промозглую темноту ноябрьского вечера. Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы, но Артем даже не поёжился. Он широким шагом направился к своему творению, которое пульсировало синим светом под днищем, освещая грязный снег и окурки.
— Ну, смотри! — он раскинул руки, словно презентовал новый космический корабль. — Литье — семнадцатый радиус! Резина — огонь, низкопрофильная, держит дорогу как влитая. А тонировка? Пятерка в круг! Теперь никто не увидит, кто внутри, полная приватность, как у депутатов!
Лена подошла ближе. Машина выглядела жалко и агрессивно одновременно. Дешевый пластиковый обвес был прикручен криво, зазоры гуляли, а огромные колеса, купленные явно не по размеру, казалось, вот-вот заденут арки. Но самое страшное ждало внутри.
Артем распахнул водительскую дверь, и в нос Лене ударил резкий, химический запах дешевого клея и искусственной кожи.
— Салон зацени! — гордо заявил муж, хлопая ладонью по сиденью. — Перешил полностью! Экокожа, перфорация! Теперь как в иномарке бизнес-класса. Никаких тряпок, пыль протер — и чистота.
Лена провела рукой по сиденью. Материал был холодным, скользким и неприятным на ощупь. В свете уличного фонаря было видно, что швы кривые, а на подголовнике кожа уже пошла пузырями. Это была кустарная работа, сделанная в гаражах за углом, халтура, за которую Артем отдал её деньги.
— Артем, — тихо сказала она, глядя на безобразную красную строчку на руле. — Это же дерматин. Самый дешевый. Он потрескается через месяц на морозе.
— Да что ты понимаешь! — вспылил он, мгновенно переходя от восторга к агрессии. — Вечно ты всем недовольна! Тебе хоть звезду с неба достань, ты скажешь, что она не того цвета. Садись давай, музыку послушаешь. Я там такую систему вкорячил — закачаешься.
Он практически силой усадил её на пассажирское сиденье. Лена не сопротивлялась. Ей было всё равно. Она чувствовала себя пассажиром в поезде, который несется в пропасть. Артем плюхнулся за руль, повернул ключ зажигания, и двигатель взревел. Глушитель, размером с ведро, издал низкий, утробный рык, от которого, казалось, завибрировали зубы.
— А теперь — главное блюдо! — Артем хищно улыбнулся и нажал кнопку на новой магнитоле, переливающейся всеми цветами радуги.
Удар.
Это был не звук, это был физический удар в грудь. Огромный сабвуфер, занимавший весь багажник, выдал такой низкий бас, что у Лены перехватило дыхание. Зеркало заднего вида мелко задрожало, стекла жалобно задребезжали в рамах, а пластиковая обшивка салона начала скрипеть в такт ритму.
Музыки не было. Был только этот давящий, всепроникающий гул, от которого закладывало уши и начинала болеть голова. Артем же был в экстазе. Он откинулся на спинку сиденья, одной рукой держась за руль, а другой выбивая ритм по колену.
— Качает? А? Скажи, мощь! — проорал он, пытаясь перекричать басы. — Весь район теперь знает, кто едет!
Лена закрыла уши руками. Ей хотелось кричать, хотелось разбить эту магнитолу, вырвать провода, остановить это безумие.
— Выключи! — крикнула она. — Артем, выключи это немедленно! Меня тошнит!
Он неохотно убавил громкость, но не выключил полностью. Глухое «бум-бум-бум» продолжало бить по нервам.
— Ну ты и скучная, Ленка, — протянул он разочарованно. — Я думал, ты оценишь. Я же для нас старался.
— Для нас? — Лена повернулась к нему, и в её взгляде было столько холода, что Артем на секунду замолчал. — Ты украл мои деньги на учебу. Я копила их по копейке. Я отказывала себе в обедах. А ты купил на них эту… эту помойку с динамиком?
Артем нахмурился, его лицо потемнело. Он ненавидел, когда его тыкали носом в реальность.
— Я затюнинговал свою тачку! Поставил литые диски, сабвуфер и перешил салон в кожу! Теперь я самый крутой на районе! Да, это были деньги на твою учебу и курсы повышения квалификации! И что?! Ничего, поработаешь еще годик на старой должности, не переломишься! Мужику важен имидж, а твои курсы — это блажь! Садись, прокачу с ветерком!
Слова упали тяжелыми камнями. «Блажь». «Не переломишься».
Лена смотрела на него и видела перед собой чужого человека. Нет, не человека. Пустое место. Набор дешевых понтов в китайской куртке. Он искренне верил, что его «имидж» важнее её жизни. Важнее её спины, которая болела каждый вечер. Важнее её мечты выбраться из нищеты.
— Ты считаешь, что я должна работать на складе еще год, чтобы ты мог пугать бабками у подъезда? — спросила она очень тихо.
— Ой, не начинай, а? — Артем закатил глаза. — Ты всё равно эти курсы не потянешь. Там мозги нужны, а ты у меня простая. Тебе и так нормально. А машина — это актив. Продам потом дороже. Всё, хорош ныть. Пойду пива возьму, обмоем обновку. А ты сиди, наслаждайся комфортом.
Он заглушил двигатель, но оставил музыку играть. Вышел из машины, хлопнув дверью так, что та чуть не отвалилась, и направился к круглосуточному ларьку, насвистывая какой-то мотивчик.
Лена осталась одна в ледяном салоне, пахнущем клеем. Синяя подсветка под ногами мигала, как аварийный маяк. «Актив». «Ты у меня простая».
Она медленно открыла дверь и вышла на улицу. Ноги скользили по грязной жиже. Она посмотрела на окна своей квартиры на четвертом этаже, потом на удаляющуюся спину мужа. Внутри неё что-то щелкнуло. Громко и отчетливо. Как перегоревший предохранитель.
Она не пошла за ним. Она не пошла домой плакать в подушку. Она вспомнила, что в тамбуре, за ящиком с картошкой, осталась банка краски после ремонта подъезда. Густая, масляная, половая краска. Рыже-коричневая. Самая стойкая.
Лена развернулась и пошла к подъезду. Её походка была твердой. Усталость исчезла. Осталась только цель. Имидж — это всё, так ведь сказал Артем? Значит, нужно довести его имидж до совершенства.
Подъезд встретил Лену привычным запахом кошачьей мочи и сырости, но сейчас этот смрад казался ей ароматом возмездия. Она не пошла в квартиру. Ей не нужны были вещи, не нужны документы, не нужно было переодеваться. Всё, что ей было нужно, стояло в закутке между этажами, там, где уборщица тетя Валя хранила свой инвентарь. Дверь в каморку была прикрыта на проволоку, которую Лена скрутила с пугающим спокойствием.
В полумраке, среди швабр и ветоши, стояла она — десятилитровое ведро с половой эмалью ПФ-266. Желто-коричневая, густая, как патока, и вонючая до рези в глазах. Цвет советского отчаяния. Цвет полов в казенных учреждениях. Эту банку рабочие забыли еще месяц назад, и она ждала своего часа.
Лена поддела крышку ключом от квартиры. Металл подался с неохотным чкрежетом, выпуская наружу ядовитый дух растворителя. Жидкость внутри маслянисто блеснула в свете тусклой лампочки. Полное ведро. Килограммов двенадцать чистого, концентрированного «имиджа».
Она взялась за тонкую металлическую ручку, которая тут же больно врезалась в ладонь, и пошла вниз. Тяжесть ведра оттягивала руку, но эта боль отрезвляла. С каждой ступенькой, с каждым шагом вниз, Лена чувствовала, как внутри неё затвердевает бетонная плита безразличия. Страх исчез. Жалость к себе исчезла. Осталась только холодная, расчетливая ярость хирурга, готового ампутировать гангрену.
На улице ничего не изменилось. «Четырнадцатая» всё так же сотрясала воздух басами, пугая дворовых собак. Синяя подсветка под днищем пульсировала в такт какой-то рэп-читке, превращая грязный снег вокруг машины в подобие танцпола для умалишенных.
Артем уже возвращался. Лена увидела его силуэт у дальнего края дома. Он шел расхлябанной походкой хозяина жизни, размахивая пакетом, в котором мелодично позвякивало стекло. Увидев жену у машины, он ускорил шаг, расплываясь в самодовольной улыбке.
— Ну что, заценила масштаб? — крикнул он издалека, перекрывая гул сабвуфера. — Смотри, как блестит, а! В натуре, как у олигархов! Сейчас пивка бахнем, еще кружок дадим!
Лена не ответила. Она поставила ведро на капот. Прямо на свежую полировку, которой Артем так гордился. Металл глухо звякнул.
— Эй! — улыбка Артема дрогнула. — Ты че творишь? Поцарапаешь! Убери ведро, дура! Это ж лак, три слоя!
Он перешел на бег, смешно подпрыгивая на скользком льду, пытаясь спасти свое сокровище от контакта с грязным дном банки. Но было уже поздно.
Лена взялась за дно ведра второй рукой. Она встретилась глазами с подбегающим мужем. В его взгляде читалось непонимание, смешанное с животным ужасом. Он видел её решимость, но мозг отказывался верить, что эта «простая», удобная, всегда молчащая Лена способна на поступок.
— Смотри, как блестит, — тихо повторила она его слова.
И резким движением опрокинула ведро на лобовое стекло.
Густая, жирная, охристо-коричневая масса хлынула широким потоком. Она накрыла стекло плотной непрозрачной волной, мгновенно поглотив видимость. Краска, чавкая, поползла вниз, заливая дворники, забиваясь в воздухозаборники, стекая жирными ручьями на капот и крылья. Она была везде. Тяжелая, липкая, неумолимая.
Артем затормозил в метре от машины, поскользнулся и чуть не упал. Пакет выпал из его рук. Бутылки с пивом разбились с звонким треском, и пенистое жигулевское смешалось с грязью под ногами, но он даже не заметил.
— Ты… Ты что… — он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его глаза стали круглыми, абсолютно безумными.
Краска продолжала свое разрушительное путешествие. Она добралась до решетки радиатора, капнула на те самые литые диски, превращая «хром» в грязное месиво. Вонь растворителя смешалась с запахом разлитого пива и выхлопными газами, создавая тошнотворный коктейль.
— Сука! — взревел Артем, бросаясь к машине. — Ты что наделала?! Тряпку! Дай тряпку!
Он начал метаться вокруг машины, не зная, за что хвататься. Он попытался смахнуть краску рукавом своей куртки, но только размазал её, превратив аккуратное пятно в гигантскую грязную кляксу. Рукав мгновенно пропитался эмалью, став липким и коричневым.
— Не трогай! Оно же засохнет! — выл он, пытаясь оттереть стекло ладонями, но краска была густой, качественной, для пола. Она тянулась за руками, пачкала всё вокруг, затекала под уплотнители.
Музыка внутри машины продолжала играть. «Бум-бум-бум». Сабвуфер качал, заставляя стекло вибрировать, и от этой вибрации краска стекала красивыми, сюрреалистичными узорами прямо на значок марки авто.
Лена стояла неподвижно, держа в руке пустое ведро с потеками на боку. Она смотрела на мужа, который в панике размазывал половую краску по лобовому стеклу, окончательно убивая обзор и превращая машину в арт-объект из фильма ужасов.
— Я тебя убью! — заорал Артем, поворачиваясь к ней. Его лицо было перекошено от ярости, руки по локоть в коричневой жиже. — Ты знаешь, сколько это стоит?! Ты знаешь, сколько я вложил?! Это же мои бабки! Мой труд!
— Это были мои курсы, Артем, — спокойно ответила Лена. Её голос звучал ровно, перекрывая даже вой музыки. — И мои нервы. А теперь это твой имидж. Садись, покатайся. С ветерком.
Артем бросился к ней, занося грязный кулак для удара, но поскользнулся на пивной луже и с грохотом рухнул на колени прямо перед бампером. Его новая куртка погрузилась в смесь снега и осколков. Он выглядел жалко. Грязный, мокрый, стоящий на коленях перед своей испорченной игрушкой.
— Ты больная! — визжал он, пытаясь встать. — Ты ненормальная! Я на тебя в суд подам! Ты мне новую купишь! Ты всю жизнь на эту тачку работать будешь!
— Не буду, — Лена швырнула пустое ведро ему под ноги. Оно гулко ударилось об асфальт и покатилось, расплескивая остатки краски на его кроссовки. — Теперь тюнинг завершен. Цвет — «детская неожиданность». Очень тебе подходит.
Артем, наконец, поднялся. Он весь дрожал — не то от холода, не то от бешенства. Он посмотрел на свою машину. Коричневая жижа уже начала схватываться на морозе, превращаясь в корку. Стекла не было видно. Капот был безнадежно испорчен. В воздухозаборниках хлюпало. Синяя подсветка снизу теперь освещала стекающие на асфальт коричневые капли, создавая жутковатый контраст.
— Зачем? — прохрипел он, глядя на это уничтожение. — Зачем ты так? Я же… для семьи… чтобы люди уважали…
— Чтобы люди уважали, Артем, надо быть мужчиной, а не клоуном на кредитном ведре, — отрезала Лена. — Имидж — это всё, помнишь? Ну вот, наслаждайся. Теперь ты точно самый заметный на районе.
Она развернулась и пошла к подъезду, даже не оглянувшись. За спиной она слышала, как Артем снова начал тереть стекло, матерясь и плача одновременно, но этот звук уже не имел для неё никакого значения. Она шла собирать вещи. Немного вещей. Только самое необходимое. Потому что оставаться в одной квартире с человеком, который ценит кусок железа выше её жизни, было страшнее, чем любой холод на улице.
Лена вошла в квартиру, но воздух здесь показался ей чужим, спертым, словно в склепе. Знакомые обои в мелкий цветочек, потертый линолеум, шкаф-купе с заедающей дверцей — всё это вдруг потеряло объем и цвет, превратилось в плоские декорации спектакля, который давно пора закрыть.
Она не металась по комнатам. Движения были скупыми и точными, как у робота. Спортивная сумка, документы из верхнего ящика, ноутбук, зарядка, смена белья. Никаких фотоальбомов, никаких памятных сувениров с моря, никаких плюшевых медведей, подаренных на годовщину. Всё это теперь казалось мусором, пылесборниками, удерживающими её в этом болоте.
В замке скрежетнул ключ. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о вешалку, сбив на пол зимнюю шапку.
В проеме стоял Артем.
Он был страшен и жалок одновременно. Коричневая краска пятнами засохла на его лице, волосах и дорогой «дутой» куртке, превратив её в грязную тряпку. Руки, которыми он, видимо, пытался спасти свою «ласточку», были по локоть в бурой, липкой жиже, которая теперь капала на чистый пол прихожей. От него несло растворителем так, что у Лены заслезились глаза, но этот химический запах не мог перебить запах его страха и бессильной злобы.
— Ты никуда не пойдешь! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Ты хоть понимаешь, что натворила? Это статья! Порча имущества! Я ментов вызову! Ты мне всю жизнь выплачивать будешь!
Лена спокойно застегнула молнию на сумке. Звук «вжик» прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Она перекинула ремень через плечо и посмотрела на мужа. В её взгляде не было ни страха, ни сожаления. Только усталость человека, который слишком долго нес тяжелый чемодан без ручки и наконец решился его бросить.
— Вызывай, — ответила она ровно. — Только не забудь рассказать им, откуда у тебя деньги на тюнинг. И про то, как ты украл накопления жены, пока она была на работе. Думаю, участковому будет интересно послушать про твои «инвестиции».
Артем замер. Его глаза бегали по комнате, цепляясь за пустые полки, за сумку на её плече. До него только сейчас, сквозь пелену ярости, начало доходить происходящее. Она не просто устроила скандал. Она уходит. По-настоящему.
Он шагнул к ней, преграждая путь своим испачканным телом, и растопырил липкие руки, словно огородное пугало.
— Лен, ты чего? — тон его резко сменился. Злость ушла, уступив место какому-то жалкому, заискивающему скулежу. — Ну погорячилась и хватит. Ну испортила тачку, стерва, но я отмою… Растворителем ототру… Ну не уходить же из-за этого? Мы же семья! Я ж для нас…
— Нет никаких «нас», Артем, — Лена покачала головой. — Есть ты и твои понты. И есть я, которая больше не хочет быть обслуживающим персоналом для твоего эго.
— Да куда ты пойдешь?! — снова заорал он, поняв, что жалость не работает. — Кому ты нужна? У тебя ни денег, ни жилья! Приползешь через два дня, умолять будешь, чтобы пустил! А я подумаю! Я еще посмотрю, прощать тебя или нет за такое свинство!
Лена подошла к нему вплотную. Ей пришлось задержать дыхание, чтобы не вдохнуть вонь краски и перегара. Она посмотрела ему прямо в глаза — в эти пустые, бессмысленные глаза человека, который никогда не повзрослеет.
— Я найду где жить. И деньги заработаю. У меня есть руки и голова, а не только динамик в багажнике, — она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. — А вот ты, Артем… Ты останешься здесь. С этой квартирой, с кредитами и со своим коричневым ведром. Оно теперь идеально тебе подходит. Цвет наконец-то соответствует содержанию.
Она толкнула его плечом. Не сильно, но этого хватило. Артем, поскользнувшись на собственных грязных следах, нелепо взмахнул руками и повалился на пол, ударившись спиной о тумбочку. Он так и остался сидеть, разинув рот, похожий на обиженного ребенка, у которого отобрали игрушку.
Лена перешагнула через его ноги. Она не оглянулась, выходя на лестничную площадку. Дверь захлопнулась за её спиной с тяжелым, окончательным стуком, отсекая прошлое.
На улице было морозно. Ветер стих, и снег падал крупными, спокойными хлопьями, укрывая грязь двора белым одеялом. Лена остановилась у подъезда и вдохнула полной грудью. Воздух был чистым, свежим, вкусным. В нем не было запаха дешевого ароматизатора «елочка» и половой краски.
У фонарного столба, как памятник человеческой глупости, стояла «четырнадцатая». Коричневая эмаль замерзла причудливыми потеками, превратив лобовое стекло в абстрактную картину. Синяя подсветка под днищем уже не горела — видимо, сел аккумулятор от игравшей музыки, или краска что-то замкнула. Машина выглядела мертвой и нелепой, как выброшенный на помойку карнавальный костюм.
Лена достала телефон. Экран светился мягким светом. Приложение такси показывало, что машина будет через три минуты.
Сто двадцать тысяч. Она подумала об этой цифре. Это была цена её свободы. Дорого? Да. Чертовски дорого. Полгода жизни, полгода лишений. Но если подумать иначе… Это была плата за то, чтобы не потратить на Артема еще десять лет. Чтобы не родить детей от человека, который считает, что громкий выхлоп важнее еды. Чтобы не проснуться в сорок лет в этой же квартире, с ненавистью глядя на потертый линолеум.
В этом смысле, сто двадцать тысяч — это была невероятно выгодная сделка. Скидка на новую жизнь.
К подъезду, шурша шипами, подкатил желтый «Солярис». Обычный, чистый, без тонировки и спойлеров. Водитель, пожилой мужчина в кепке, кивнул ей, открывая багажник.
Лена бросила сумку внутрь. Она не чувствовала горя. Только странную, звенящую легкость, словно с плеч сняли бетонную плиту. Руки немного дрожали — адреналин выходил, оставляя после себя слабость, — но в голове была кристальная ясность.
Она села на заднее сиденье и захлопнула дверь. Тепло салона окутало её. Играло тихое радио, ведущий что-то бормотал про погоду на завтра.
— Куда едем, девушка? — спросил водитель, глядя на неё в зеркало заднего вида.
Лена на секунду задумалась. Она могла поехать к маме, могла к подруге. Но сейчас это было неважно. Главное — она ехала отсюда.
— Вперед, — сказала она и впервые за этот вечер улыбнулась. Слабо, уголками губ, но искренне. — Просто поехали вперед. Я адрес сейчас введу.
Машина тронулась, оставляя позади серый дом, темные окна четвертого этажа и коричневый сугроб на колесах. Лена смотрела, как они исчезают в зеркале заднего вида, превращаясь в маленькие точки, а потом и вовсе растворяются в снегопаде.
Впереди был город. Огни витрин, шум проспектов, новые возможности. У неё не было денег на карте, но у неё было то, чего не купишь ни за какие миллионы — право самой решать, куда повернуть руль своей жизни. И это ощущение стоило каждой потраченной копейки…
