— Ты опять сидела на этом краю дивана в домашних брюках? — голос Игоря прозвучал не громко, но в абсолютной тишине квартиры он резанул слух, как скрежет алмазного стеклореза. Он стоял посреди идеально убранной гостиной, указывая пальцем на едва заметную вмятину на сером велюре. — Я же просил тебя, Лариса. Велюр имеет память. Если ты будешь постоянно давить на одно и то же место, ворс ляжет, и появится плешь. Ты хочешь, чтобы наш итальянский диван выглядел как сиденье в пригородной электричке?
Лариса замерла с чашкой чая в руках, не донеся её до рта. Она только что вернулась с работы, ноги гудели после двенадцатичасовой смены, и единственное, чего ей хотелось — это тишины и горячей воды. Но вместо этого она снова оказалась на скамье подсудимых в собственном доме. Или не в собственном? Этот вопрос возникал у неё всё чаще, каждый раз, когда Игорь начинал свой вечерний обход.
— Я села на минуту, чтобы снять туфли, Игорь, — устало ответила она, стараясь не смотреть на злополучный диван. — Я даже не касалась спинки.
— Неважно, касалась ты или нет. Важно давление на квадратный сантиметр, — он подошел к дивану, достал из ящика комода специальную щетку с мягкой щетиной и принялся остервенело, но с хирургической точностью разглаживать ворс, возвращая ему первозданную геометрическую безупречность. — Вещи требуют уважения. Они служат нам, пока мы их бережем. А ты ведешь себя так, будто живешь в хлеву. Посмотри на журнальный столик.
Лариса перевела взгляд на стеклянный столик. На нем лежали три пульта: от телевизора, кондиционера и аудиосистемы. Они лежали ровно, параллельно друг другу.
— Что с ним не так? — спросила она, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое, тяжелое раздражение.
— Параллельность нарушена, — Игорь взял линейку, которая, казалось, материализовалась у него из воздуха, и пододвинул крайний пульт на три миллиметра вправо. — Хаос начинается с мелочей. Сначала ты криво кладешь пульт, потом бросаешь носки где попало, а через месяц мы живем в руинах. Я создавал этот интерьер годами. Каждый предмет здесь имеет свое место, свою логику, свою эргономику. А ты приходишь и своим… присутствием вносишь диссонанс.
Он выпрямился, окинул комнату взглядом надзирателя, проверяющего камеры перед отбоем. Квартира действительно напоминала операционную или музей современного искусства, где экспонаты важнее посетителей. Стерильные белые стены, хромированные детали, ни одной лишней пылинки, ни одной случайно забытой книги или чашки. Здесь не пахло жильем — здесь пахло дорогим кондиционером и полиролью для мебели.
Лариса прошла на кухню, стараясь наступать на плитку так, чтобы не шаркать. Игорь ненавидел звук шаркающих тапочек. Он называл это «звуком лени». Она поставила чашку на столешницу из искусственного камня.
— Подставку! — рявкнул Игорь, появляясь в дверном проеме. Его лицо перекосило от физической боли, словно Лариса только что плеснула кислотой ему в лицо. — Сколько раз я должен повторять? Керамика царапает камень. Микроцарапины забиваются грязью. Камень мутнеет. Ты что, специально это делаешь? Ты хочешь уничтожить мою кухню?
— Это просто чашка, Игорь! — не выдержала она, с грохотом (по меркам Игоря) опуская пробковую подставку под дно кружки. — Я просто хочу выпить чаю! Я устала! Я живой человек, а не функция по обслуживанию твоего ремонта!
Игорь медленно подошел к ней. В его глазах не было ярости, только холодное, пронизывающее презрение высшего существа к низшей форме жизни. Он взял тряпку из микрофибры, которая всегда лежала в строго отведенном месте, и вытер невидимую каплю конденсата рядом с её чашкой.
— Устала? — переспросил он тихо. — Устала поддерживать порядок? Устала быть цивилизованным человеком? Это называется деградация, Лариса. Когда человеку лень подложить копеечную подставку, чтобы сберечь столешницу за двести тысяч — это не усталость. Это варварство. Ты не ценишь то, что я вкладываю в этот дом. Ты приходишь на все готовое и паразитируешь на моем перфекционизме.
Он открыл холодильник. Лариса напряглась. Это была вторая часть ритуала — инспекция продуктов. Все банки должны были стоять этикетками вперед. Сыр должен быть завернут в специальную бумагу, никакой пленки.
— Почему йогурт стоит на второй полке? — спросил он, не оборачиваясь. — Вторая полка — зона максимального холода. Йогурт перемерзнет, расслоится, вкус изменится. Ты вообще читаешь инструкции к технике или твой мозг способен воспринимать только сериалы?
— Я просто поставила его туда, где было место, — Лариса сделала глоток, чай показался ей безвкусным, как дистиллированная вода. — Игорь, пожалуйста, давай просто поужинаем. Без лекций.
— Ужинать? — он усмехнулся, аккуратно переставляя баночку на правильное место и выравнивая её по линии с остальными продуктами. — Ужинать можно, когда есть аппетит. А ты своим отношением к быту убиваешь во мне любое желание не то что есть, а просто находиться с тобой в одной комнате. Ты разрушаешь ауру этого места. Я прихожу домой, чтобы восстановиться, насладиться гармонией линий и чистоты, а натыкаюсь на криво лежащие подушки и йогурты не на своих местах. Это не мелочи, Лариса. Это неуважение. Личное, глубокое неуважение ко мне.
Он закрыл холодильник, протер ручку тряпкой, чтобы стереть свои же отпечатки, и сел напротив неё. Он сидел идеально прямо, не касаясь спинкой стула стены, руки сложены на столе в замок. Он смотрел, как она ест, и каждое её движение — поднести ложку ко рту, откусить хлеб — вызывало у него едва заметную гримасу отвращения, словно она чавкала или ела руками. Лариса чувствовала себя огромным, неуклюжим слоном в посудной лавке, где каждая тарелка стоила дороже её месячной зарплаты. В этом доме ей не было места. Она была здесь ошибкой, пятном на безупречной репутации квартиры.
Лариса закрыла за собой дверь ванной комнаты и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холодная, гладкая поверхность двери холодит кожу через тонкую домашнюю футболку. Это было единственное место в квартире, где она могла выдохнуть, хотя и здесь, среди белоснежного кафеля и сверкающего хрома, она чувствовала себя нарушителем стерильности. Она потянулась к смесителю — массивному, немецкому, стоившему как её месячная зарплата, — и открыла воду. Шум струи немного успокоил, создавая иллюзию барьера между ней и тем безупречным адом, что ждал снаружи.
Она встала под душ, закрыв глаза. Горячая вода смывала усталость, напряжение после смены и этот липкий страх сделать что-то не так. Ей хотелось стоять так вечно, просто чувствовать тепло, не думая о том, под каким углом лежат полотенца и не осталось ли отпечатков пальцев на глянцевой плитке. Но блаженство длилось недолго.
— Лариса! — голос Игоря пробился даже сквозь шум воды и толщину двери. В нём не было крика, только сухая констатация факта. — Прошло семь минут. Ты моешься или пытаешься смыть с себя грехи? У нас стоят счетчики, а не безлимитный тариф для водопадов.
Она сжала зубы, стараясь игнорировать его. «Я работаю, я зарабатываю, я имею право на душ», — мысленно повторяла она мантру, намыливая мочалку. Но в следующую секунду свет погас.
Резко, без предупреждения. Ванная погрузилась в густую, влажную темноту, разбавленную лишь слабым свечением уличного фонаря, пробивавшимся через узкое окно-бойницу под потолком. Вода продолжала шуметь, но теперь этот звук казался пугающим.
— Ты что делаешь?! — вскрикнула она, инстинктивно прикрываясь руками, хотя в темноте её никто не видел. — Игорь! Включи свет немедленно! Я же могу поскользнуться!
— Свет — это энергия, Лариса. А энергия стоит денег, — его голос звучал прямо из-за двери, спокойно и назидательно. — Ты уже помылась. Дальнейшее пребывание там — это просто сибаритство и бессмысленная трата ресурсов. Я засекал время. На гигиенические процедуры у взрослого человека уходит ровно четыре минуты. Всё остальное — это блажь. Выходи.
Лариса нащупала кран, дрожащими руками перекрыла воду. В темноте, натыкаясь на полки и боясь уронить какой-нибудь драгоценный флакон, она кое-как вытерлась полотенцем. Ощущение унижения было физическим, жгучим, словно её отхлестали по щекам. Она не была женой, любимой женщиной или даже просто сожителем. Она была неисправным узлом в его идеально отлаженной системе жизнеобеспечения.
Когда она вышла, завернутая в махровый халат, Игорь стоял в коридоре с планшетом в руках. Экран отбрасывал мертвенно-бледный отсвет на его лицо, делая его похожим на андроида.
— Вот, посмотри, — он развернул планшет к ней. На экране был открыт график. Разноцветные линии ползли вверх. — Это динамика потребления горячей воды за последний месяц. Видишь этот пик? Это ты переехала. Расход вырос на сорок процентов. Сорок, Лариса! Ты понимаешь, что это значит для бюджета? И дело не только в деньгах. Это износ труб, это нагрузка на фильтры грубой очистки, которые я меняю сам. Ты хоть раз задумывалась, сколько стоит картридж для магистрального фильтра?
— Я готова платить за воду, Игорь! — её голос сорвался на визг, она чувствовала, как к горлу подкатывает истерика. — Я буду отдавать тебе деньги за каждый литр! Только дай мне помыться нормально, без таймера и отключения света! Я не в армии и не в тюрьме!
Игорь поморщился, словно от зубной боли, и сделал шаг назад, увеличивая дистанцию.
— Опять эти эмоции. Причем тут деньги? — он вздохнул, убирая планшет, как учитель убирает указку после объяснения прописных истин нерадивому ученику. — Ты всё сводишь к примитивной оплате. Ты не понимаешь философии дома. Это экосистема. Когда ты льешь воду просто так, ты проявляешь неуважение к системе. Ты ведешь себя как паразит, который высасывает ресурсы, не думая о последствиях. А фильтры? А налет на сантехнике? Ты знаешь, что от жесткой воды хром мутнеет? Я полирую эти краны специальной пастой раз в неделю. А ты их просто… эксплуатируешь.
Он прошел мимо неё в гостиную и демонстративно щелкнул выключателем, гася верхний свет. Комната погрузилась в полумрак. Остался гореть только торшер в углу, давая тусклый, интимный свет, при котором было невозможно ни читать, ни нормально видеть пыль (что, вероятно, и было целью).
— Зачем ты выключил люстру? — устало спросила Лариса, опускаясь в кресло. Она боялась даже дышать, чтобы не нарушить тишину.
— Потому что в этой зоне никого нет, — ответил Игорь, усаживаясь на диван и беря в руки книгу. Он даже не смотрел на неё. — Лампы в люстре галогеновые, у них ограниченный ресурс часов работы. Зачем жечь их, если мы сидим? Торшера вполне достаточно для создания атмосферы. К тому же яркий свет вреден для сетчатки вечером, он сбивает циркадные ритмы. Я забочусь о твоем здоровье, а ты опять видишь в этом тиранию.
— Я просто хочу видеть, куда иду, чтобы не сбить твои вазы! — огрызнулась она.
— Если ты будешь ходить аккуратно, глядя под ноги, а не витая в облаках, ты ничего не собьешь. Концентрация, Лариса. Осознанность. Вот чего тебе не хватает. Ты живешь на автомате, разбрасывая энергию, воду и внимание. А я пытаюсь структурировать твою жизнь, привести её к знаменателю эффективности.
Лариса смотрела на его профиль в полумраке. Красивый, правильный, холодный. Он сидел абсолютно неподвижно, перелистывая страницы так тихо, что звука почти не было слышно. В этом доме даже воздух, казалось, принадлежал ему и выдавался ей строго по норме. Она чувствовала себя не просто гостьей. Она чувствовала себя вирусом, проникшим в стерильную лабораторию, который вот-вот уничтожат антисептиком.
— Можно мне включить телевизор? — спросила она тихо, ненавидя себя за этот вопрос. За то, что спрашивает разрешения в доме, где прописана.
Игорь медленно поднял голову от книги.
— А есть что-то достойное внимания? Или ты опять хочешь забить эфир белым шумом каких-то глупых ток-шоу? Звуковые волны тоже имеют свойство утомлять пространство. Но если тебе так необходимо заглушить собственные мысли… валяй. Только громкость не выше двенадцати. И не забудь потом протереть пульт.
Он вернулся к чтению, всем своим видом показывая, какое великодушное одолжение он ей только что сделал. Лариса взяла пульт, стараясь не оставить на глянцевом пластике жирных следов, и поняла, что у неё дрожат руки. Не от холода после душа, а от нарастающего, сводящего скулы ощущения тупика.
Субботнее утро началось не с запаха кофе или солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы, а с ощущения, что кто-то буравит её взглядом. Лариса открыла глаза и увидела Игоря. Он стоял над кроватью, полностью одетый, свежий, выбритый до синевы, и в его позе читалось нетерпеливое ожидание экзекуции.
— Вставай, — сказал он ровно, без эмоций, словно будил её на расстрел. — Нам нужно поговорить.
Лариса села, натягивая одеяло до подбородка. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она прокрутила в голове вчерашний вечер: чашку помыла, пульт протерла, в душ больше не ходила. Где она могла ошибиться?
— Что случилось? — голос был хриплым спросонья. — Который час?
— Семь утра. Самое время для осознания, — Игорь не стал ждать, пока она проснется окончательно. Он схпил её за руку — жестко, но аккуратно, чтобы не оставить синяков, — и потянул за собой. — Идем. Ты должна это увидеть своими глазами, пока улика свежая.
Она покорно поплелась за ним в ванную, спотыкаясь о порог. В голове пульсировала тупая боль. Ванная встретила их ослепительным блеском хрома и кафеля, от которого резало глаза. Игорь подвел её к зеркалу над раковиной и ткнул пальцем в стекло.
— Смотри. Внимательно смотри. Что ты видишь?
Лариса прищурилась. Зеркало было чистым. Идеально чистым. Она видела своё заспанное, опухшее лицо, растрепанные волосы и испуганные глаза.
— Я… я ничего не вижу, Игорь. Зеркало чистое.
— Чистое?! — он издал звук, похожий на сдавленный смешок, полный горечи и разочарования в человечестве. Он достал из кармана маленький светодиодный фонарик и направил луч под углом на поверхность стекла. — А это что? Вот здесь, в правом нижнем углу?
Теперь она увидела. Крошечное, едва заметное белесое пятнышко. Высохшая капля воды размером с спичечную головку. След от брызг, который она, видимо, пропустила вчера вечером, когда в панике вытиралась в темноте.
— Это капля воды, Игорь… — прошептала она, чувствуя, как абсурдность происходящего начинает душить её. — Одна капля.
— Одна капля, — эхом повторил он, выключая фонарик и убирая его в карман с видом следователя, нашедшего орудие убийства. — Для тебя это «просто капля». А для зеркала — это начало коррозии амальгамы. Вода содержит соли, Лариса. Соли въедаются в стекло, оставляют микроцарапины при высыхании. Если сегодня одна капля, завтра их будет десять. Через год зеркало помутнеет. Через три — его придется менять. Ты хоть представляешь, сколько стоит заказать новое зеркало с подогревом и подсветкой из Бельгии?
Он перевел взгляд на раковину. Там, на белоснежном фаянсе, лежал одинокий темный волосок.
— А это? — его голос стал тише, опаснее. — Это твой биологический мусор. Ты оставляешь части себя везде, как животное метит территорию. Я захожу утром умыться и первым делом вижу… это. Мне противно. Понимаешь? Физически противно прикасаться к вещам, которые осквернены твоей небрежностью. Это неуважение к моему утру, к моему настрою на день. Ты воруешь у меня энергию чистоты!
Лариса смотрела на волос, на каплю, на искаженное брезгливостью лицо мужа. Внутри неё что-то щелкнуло. Не громко, как выстрел, а тихо, как лопнувшая струна на гитаре, которую перетянули. Страх исчез. Исчезло чувство вины. Осталась только звенящая, кристалльная ясность.
— Игорь, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Ты серьезно сейчас устраиваешь скандал из-за капли воды? В семь утра?
— Я не устраиваю скандал, — он дернул щекой. — Я провожу воспитательную работу. Если ты не способна усвоить элементарные правила гигиены и порядка, мне приходится…
— Тебе приходится что? — перебила она его, и в её голосе впервые за долгое время прозвучал металл. — Дрессировать меня? Тыкать носом, как нашкодившего котенка?
— Если это единственный способ заставить твой мозг работать — да! — он схватил с полки специальную тряпку из микрофибры и сунул ей в руки. — Немедленно убери это! Сейчас же! И не просто протри, а отполируй круговыми движениями, как я тебя учил! Чтобы ни разводов, ни ворсинок! И волос убери! В унитаз! Руками!
Лариса держала тряпку. Мягкая, дорогая ткань, пропитанная специальным средством с запахом альпийских лугов. Она посмотрела на неё, потом на зеркало, в котором отражался её муж — человек, которого она когда-то любила, а теперь видела перед собой только маньяка, одержимого стерильностью.
— Я не буду этого делать, — сказала она тихо.
Игорь замер. Он явно не ожидал сопротивления. В его сценарии она должна была сейчас плакать, извиняться и тереть стекло до дыр, моля о прощении.
— Что ты сказала? — переспросил он, сузив глаза.
— Я сказала, что не буду вытирать эту каплю. И волос убирать не буду. По крайней мере, не сейчас и не по твоему приказу.
Она разжала пальцы, и тряпка мягко шлепнулась на пол. На идеально чистый, теплый пол с подогревом. Этот звук в тишине ванной прозвучал как пощечина.
Игорь посмотрел на тряпку, потом на Ларису. Его лицо начало медленно наливаться кровью.
— Ты… ты бросила микрофибру на пол? — прошептал он, задыхаясь от возмущения. — На пол, где ходят ногами? Ты хоть понимаешь, что теперь её нужно стирать в специальном режиме? Ты специально меня провоцируешь? Ты хочешь войны? Хорошо, Лариса. Ты её получишь. Если ты думаешь, что можешь жить здесь по своим свинарским правилам, ты глубоко ошибаешься. Я заставлю тебя уважать этот дом, даже если мне придется стоять над тобой с секундомером круглосуточно!
Он шагнул к ней, нависая, пытаясь задавить авторитетом, но Лариса не отступила. Она стояла и смотрела на него, и в её взгляде больше не было страха. Там была пустота. Холодная, равнодушная пустота человека, который понял, что всё кончено.
— Отойди, — сказала она. — Мне нужно умыться.
— Сначала убери за собой! — заорал он, срываясь на визг. — Убери грязь!
Лариса молча обошла его, взяла свою зубную щетку и выдавила пасту. Она начала чистить зубы, глядя в зеркало сквозь ту самую злополучную каплю, которая теперь казалась ей символом её освобождения. Игорь стоял за спиной, тяжело дыша, его руки сжимались и разжимались в кулаки. Он не мог поверить, что его система дала сбой. Что его власть, построенная на страхе и контроле, рухнула из-за одной капли воды. Но он ещё не знал, что это был не бунт. Это был финал.
Чемодан на кровати лежал открытой пастью, и Лариса методично, с пугающей механической точностью, укладывала в него вещи. Она не сминала их, не бросала комком, как это делают в истерике героини мелодрам. Она сворачивала джемперы в тугие валики, укладывала белье в органайзеры — так, как когда-то, в прошлой жизни, учил её Игорь. Только теперь эта аккуратность служила не поддержанию его порядка, а окончательному демонтажу её присутствия в этом доме.
Игорь стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он не пытался её остановить, не преграждал путь. Он следил. Его взгляд скользил не по её лицу, а по колесикам чемодана, которые опасно близко подбирались к краю покрывала.
— Ты понимаешь, что царапаешь фурнитурой изголовье? — спросил он ровным, сухим тоном, в котором сквозило лишь раздражение от технической неполадки. — Это экокожа, Лариса. Она не восстанавливается. Если ты решила устроить этот дешевый спектакль с уходом, потрудись хотя бы не наносить материальный ущерб напоследок.
Лариса не ответила. Она закрыла молнию с резким, жужжащим звуком, который на секунду заглушил гул кондиционера. Сняла чемодан с кровати, держа его на весу, чтобы колеса не коснулись дорогого ковролина, пока она не выйдет в коридор на плитку. Мышцы рук напряглись, но она даже не выдохнула.
— Ты думаешь, это на меня подействует? — продолжил Игорь, идя за ней следом, как надзиратель, конвоирующий заключенного к выходу. — Ты надеешься, что я сейчас брошусь в ноги, начну умолять остаться и разрешу тебе разбрасывать носки? Это манипуляция, причем примитивная. Ты вернешься через два дня, когда поймешь, что в мире хаоса жить невозможно. Никто не будет заботиться о твоем комфорте так, как я. Никто не будет следить за влажностью воздуха и жесткостью воды. Ты просто не выживешь в грязи.
Она поставила чемодан в прихожей. Колесики глухо стукнули о керамогранит. Лариса начала обуваться. Медленно, завязывая шнурки на кроссовках двойным узлом.
— Ты слышишь меня? — Игорь подошел ближе, проверяя, не задела ли она локтем венецианскую штукатурку на стенах. — Я говорю с тобой как взрослый человек. Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет. Я сменю код на замке. Я проведу полную санитарную обработку квартиры. Твое возвращение будет невозможно чисто технически.
Лариса выпрямилась. Она накинула куртку, взяла сумку и повернулась к нему. В её глазах не было слез. Не было боли. Было только бесконечное, ледяное утомление, какое бывает у человека, который годами нес на плечах мешок с камнями и наконец-то его сбросил.
Игорь протянул руку ладонью вверх.
— Ключи. И магнитный пропуск от парковки. Я надеюсь, ты их не потеряла в своем бардаке?
Она достала связку из кармана. Металл звякнул, нарушая стерильную тишину «умного дома». Она посмотрела на эти ключи, на брелок, который он заставил её носить, потому что тот был «эргономичным», и медленно, с расстановкой, положила их на консоль. Не в специальную кожаную чашу для мелочей, а прямо на полированную поверхность.
Игорь дернулся, словно от удара током, и уже открыл рот, чтобы отчитать её за риск появления микроцарапин, но Лариса его опередила. Её голос звучал тихо, но каждое слово падало тяжело, как могильная плита.
— Знаешь, Игорь, я ведь даже дышать здесь боялась лишний раз, чтобы не нарушить твой углеродный баланс, — она горько усмехнулась.
— Да лучше бы ты…
— Здесь «нельзя ходить», там «нельзя сидеть»! Я должна спрашивать разрешения, чтобы зайти в ванную в «твоем доме»?! Ты больной! Я не нанималась в квартирантки к тюремному надзирателю! Ключи на столе, больше я сюда не вернусь!
— Ты поцарапала консоль… — прошептал он, глядя на связку ключей, лежащую на лаке. Он даже не слышал смысла её слов. Он видел только угрозу поверхности. — Ты сделала это специально. Ты мелкая, мстительная вандалка.
— Прощай, — бросила она.
Лариса взялась за ручку чемодана и открыла входную дверь. Она не стала хлопать ею. Она вышла, аккуратно прикрыв створку за собой, до характерного щелчка замка.
Игорь остался один.
В квартире повисла та самая тишина, которую он так ценил. Абсолютная, вакуумная, не оскверненная чужим дыханием или шарканьем тапочек. Он постоял минуту, глядя на закрытую дверь. Сердце билось ровно. Никакой тахикардии, никакого скачка давления.
Он медленно подошел к консоли. Осторожно, двумя пальцами, взял ключи и переложил их в кожаную чашу. Затем достал из ящика специальную салфетку для полировки лакированных поверхностей и флакон с защитным воском.
— Вандалка, — повторил он уже спокойнее, распыляя средство на то место, где секунду назад лежали ключи. — Никакого уважения к текстуре.
Он тщательно, круговыми движениями заполировал пятно. Затем опустился на колени и осмотрел пол в прихожей. След от колеса чемодана чуть заметно выделялся на фоне идеального глянца. Игорь нахмурился, сходил на кухню за шваброй с насадкой из мягкого хлопка.
Через десять минут следов пребывания Ларисы в прихожей не осталось. Он прошелся по квартире, выравнивая подушки, которые она даже не трогала, поправил шторы, проверил показания счетчиков. Расход воды стабилизировался. Электричество больше не тратилось впустую.
Игорь сел в своё кресло, идеально ровно, положил руки на подлокотники и закрыл глаза. В квартире пахло только дорогим деревом и чистотой. Никаких чужих духов, никаких звуков, никаких волос в раковине.
Он сделал глубокий вдох. Наконец-то. Наконец-то его музей был в полной безопасности. Экспонаты замерли на своих местах, и больше никто, никогда не посмеет сдвинуть их ни на миллиметр. Он был счастлив. Совершенно, безупречно, мертвецки счастлив в своем одиноком склепе…
