Когда Татьяна Николаевна Ветрова выбралась на берег, первое, что она услышала, был чей-то кашель. Мужской, простуженный, с присвистом.
— Эй, женщина. Эй, ты живая?
Она лежала лицом в мокрый песок и не могла понять, почему небо такое серое. Потом вспомнила. Октябрь. Волга. И руки Сережи у неё за спиной.
— Живая, говорю? Вставай, не время тут лежать.
Таня с трудом перевернулась на бок. Над ней стоял мужик лет шестидесяти пяти в резиновых сапогах и брезентовой куртке. В руке удочка. Смотрел на неё без особого удивления, как смотрят на что-то странное, но не первый раз.
— Живая, — сказала она и сама удивилась своему голосу. Хриплый, чужой.
— Вижу, что живая. Упала?
Таня помолчала. Потом сказала:
— Упала.
— С моста?
— С берега.
Рыбак покачал головой. Присел на корточки, достал из кармана мятую пачку.
— Куришь?
— Нет.
— Я тоже бросил. Уже восемь лет. Но ношу. Так, на всякий случай. Вставать можешь?
Таня попробовала сесть. В ушах шумело. Мокрое пальто тянуло вниз, как чужие руки. Она подумала: именно это она и чувствовала, когда летела. Чужие руки. Руки человека, с которым прожила двадцать три года.
— Могу, — сказала она. — Помогите только.
Рыбак помог. Звали его Василий Петрович, и жил он в трёх километрах отсюда, в Нижних Удах. Он довёл её до своей машины, старенькой «Нивы» цвета грязи, и не задал больше ни одного вопроса до самого дома, где его жена Зинаида молча раздела мокрое пальто, молча дала байковый халат и молча поставила чайник.
Это молчание было дороже любых слов.
Потом Зинаида всё-таки спросила:
— Дочка, тебе скорую вызвать?
— Не надо. Прошу вас.
— Родственники есть? Позвонить кому?
Таня обхватила кружку обеими руками. Руки не слушались, мелко дрожали. Она думала. Родственники. Мать умерла неделю назад. Муж только что столкнул её в воду. Лучшая подруга Лена стояла на берегу и смотрела. Просто стояла и смотрела.
— Есть одна, — сказала Таня. — Дальняя. Но я не знаю, примет ли.
— Телефон есть?
— Был в телефоне. Телефон утоп.
Зинаида поджала губы и пошла куда-то в комнату. Вернулась с записной книжкой, потёртой по углам.
— Называй фамилию, поищем в интернете. Петька у нас компьютерный, найдёт.
И вот тут Таня заплакала. Не от горя. От того, что совершенно чужие люди в резиновых сапогах и байковых халатах оказались добрее всех, кого она знала двадцать три года.
Галина Семёновна Крюкова была двоюродной сестрой Таниной матери. Они виделись последний раз на каком-то общем дне рождения лет пятнадцать назад, и то мельком. Галина Семёновна жила в Старице, в частном доме на улице Садовой, держала огород и двух кошек и работала когда-то учительницей математики. Теперь была на пенсии.
Петька, семнадцатилетний внук Зинаиды, нашёл номер за пять минут. Галина Семёновна взяла трубку после третьего гудка.
— Алло.
— Галина Семёновна, это Таня. Таня Ветрова. Дочка Нины Михайловны.
Пауза.
— Таня? Нинина Таня?
— Да.
— Господи. Нину-то схоронили, слышала я. Телеграмму получила, приехать не смогла, ноги совсем. Ты как?
Таня закрыла глаза. Как отвечать на этот вопрос, она не знала.
— Галина Семёновна, мне нужна помощь. Можно я к вам приеду?
Снова пауза. Не долгая.
— Приезжай. Комната есть. Когда?
— Сегодня. Если можно.
— Можно. Приезжай. Я поставлю суп.
Таня положила трубку и несколько секунд просто сидела, держась за стол. Потом сказала Зинаиде:
— Примет.
— Ну и слава богу. Петька отвезёт. Тут недалеко.
Петька, лохматый и молчаливый, как все семнадцатилетние, отвёз её через час. Таня сидела на заднем сиденье в чужом пальто (Зинаида настояла, её собственное ещё не просохло) и смотрела в окно на осенние поля. Они были пустые и ровные, как стол после поминок.
А поминки были вчера.
Мать умерла странно. Нина Михайловна Ветрова, в девичестве Морозова, шестьдесят восьмого года рождения, прожила семьдесят шесть лет и умерла «от сердца». Так написали в заключении. Сердечная недостаточность, острая форма. Таня сидела у гроба и думала: мама никогда не жаловалась на сердце. На ноги жаловалась. На давление. На то, что соседская кошка ходит в её палисадник. Но не на сердце.
За три дня до смерти мать позвонила. Таня в это время составляла квартальный отчёт и говорила рассеянно, вполуха.
— Танечка, мне надо тебе кое-что рассказать.
— Мам, я сейчас занята. Вечером перезвоню.
— Дело важное.
— Мам, ну вечером же.
Вечером мать не взяла трубку. Утром тоже. А на следующий день соседка Клавдия Ивановна позвонила и сказала, что нашла Нину Михайловну на кухне, уже холодную.
Это «я сейчас занята» жгло Таню изнутри, как уголь. Она не позвонила вечером. Она закрутилась. Сережа пришёл поздно, они поспорили из-за какой-то ерунды, потом помирились, потом она заснула. А мать лежала на кухне.
Лена Соколова приехала на следующий день. Они дружили с восьмого класса, с тех пор как сидели за одной партой на уроке химии и обе провалили контрольную по валентности. Сорок лет. Сорок лет Лена была рядом: на свадьбе, на родах, когда Таня потеряла первую беременность, когда хоронила отца.
На похоронах Лена обнимала её крепко и говорила:
— Таня, держись. Ты сильная. Нина Михайловна прожила хорошую жизнь.
И Таня держалась. На поминках она разогревала котлеты и думала, что жизнь продолжается, и надо как-то справляться. Сережа помогал с тарелками, говорил что-то соседям, выглядел обеспокоенным, как и положено зятю.
Потом гости разошлись. Они с Сережей остались вдвоём. Лена ушла чуть раньше, сослалась на сына Колю, которому нужно было в больницу за анализами.
Сережа сказал, что хочет пройтись. Таня согласилась. Они пошли к реке, как иногда ходили в молодости, когда хотелось подышать и не думать ни о чём.
Было темно. Берег был скользкий от осенней грязи.
Дальше она помнила плохо. Его руки на её плечах. Не ласковые, а резкие. Толчок. И потом только холодная вода, которая обожгла хуже огня, и течение, которое потащило куда-то вбок.
Она выплыла. Она всегда хорошо плавала, ещё с пионерлагеря. Мать каждое лето отправляла их с братом Дёмой на Волгу. Правда, брат Дёма умер давно, ещё в девяносто восьмом. Несчастный случай. Так тогда сказали.
Галина Семёновна открыла дверь раньше, чем Таня успела постучать. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке, она смотрела на Таню молча, потом взяла за руку и повела в дом.
В доме пахло борщом и кошками. Две рыжих твари тут же вышли из-под дивана и обнюхали Танины ноги.
— Это Маруся и Дуся, — сказала Галина Семёновна. — Не бойся, они смирные.
— Я не боюсь. Я кошек люблю.
— Садись. Есть будешь?
— Буду, наверное.
Они сели за круглый стол на кухне, и Галина Семёновна налила борщ, и Таня ела, и кошки терлись об её ноги, и за окном шёл мелкий октябрьский дождь.
— Ты скажи мне, — наконец сказала Галина Семёновна, — что случилось. Не торопись. Я слушаю.
Таня опустила ложку. Долго смотрела в тарелку.
— Меня муж в реку столкнул. Вчера вечером. После поминок мамы.
Галина Семёновна не охнула и не всплеснула руками. Только крепко сжала губы.
— В полицию ходила?
— Нет. Я… я не знаю, можно ли. Он скажет, что я сама упала. Там темно было, никто не видел.
— Лена видела, — вдруг сказала Галина Семёновна.
Таня подняла голову.
— Откуда вы знаете про Лену?
— А кто ещё мог там быть? Куда Нинина дочка идёт, туда и Ленка Соколова. Всю жизнь так. С восьмого класса.
— Лена ушла раньше. Она сказала, что ушла.
— Может, и ушла. А может, вернулась. Ты не видела?
Таня медленно покачала головой. Она не видела. Но она помнила: когда вынырнула и схватилась за корягу, в темноте на берегу была какая-то фигура. Не Сережина. Другая, женская. Она тогда решила, что почудилось. Мало ли кто гуляет у реки ночью.
— Галина Семёновна, я должна вам сказать. Мама перед смертью хотела мне что-то рассказать. Позвонила, а я не взяла трубку.
— Знаю, что хотела.
— Знаете?
— Нина мне тоже звонила. За неделю до своей смерти.
Галина Семёновна встала, подошла к старому буфету в углу кухни, открыла нижнюю дверцу и достала жестяную коробку из-под печенья. Поставила на стол. Коробка была перевязана бечёвкой.
— Нина прислала мне это три года назад. Сказала, спрячь надёжно, когда понадобится, отдашь Тане. Я спрятала. А когда она позвонила в последний раз, сказала, что время пришло. Но не объяснила зачем. А потом умерла.
Таня смотрела на коробку.
— Что там?
— Не знаю. Не открывала. Нина сказала: только для Тани.
Таня развязала бечёвку. Крышка открылась с трудом, коробка была набита бумагами. Старые письма. Квитанции. Ксерокопии каких-то документов. И одна тетрадь, школьная, в клетку, с надписью на обложке карандашом: «Про Дёму и землю».
Таня взяла тетрадь в руки. Пальцы чуть дрожали.
— Дёма, это же… это же мой дядя. Дмитрий Морозов, мамин брат. Он умер в девяносто восьмом.
— Да. Умер. — Галина Семёновна снова сжала губы. — Или убили.
Октябрьский вечер был длинным. Таня читала тетрадь вслух, а Галина Семёновна слушала и иногда добавляла что-то своё, что помнила.
Дмитрий Морозов, дядя Дёма, которого Таня знала по редким праздничным застольям как весёлого бородатого мужика с гармошкой, оказался человеком с тайной. У него была земля. Не просто огород, а участок в шесть гектаров под Старицей, который ему достался от деда ещё в советское время. В девяностые, когда всё рухнуло и все начали приватизировать что попало, дядя Дёма успел оформить землю правильно. Документы были. Свидетельство о собственности, кадастровый план, всё честь по чести.
Потом пришли люди и предложили купить. Дёма отказал. Потом пришли снова. Дёма снова отказал. А в девяносто восьмом году Дёма поехал на рыбалку и не вернулся. Нашли через три дня в реке. Сказали, что выпил и утоп.
Мать Тани, Нина Михайловна, никогда не верила в эту версию. Дёма не пил. То есть пил, конечно, как все, по праздникам, но чтобы утопиться спьяну на знакомой реке, которую знал с детства, это было невозможно. Нина писала заявления. Ходила к следователям. Говорила. Её выслушивали вежливо и ничего не делали.
А земля перешла к некоему Артёму Геннадьевичу Белову. Оформлено всё было грамотно: Дёма якобы продал участок за год до смерти. Договор купли-продажи, подписанный Дёмой. Нина кричала, что подпись поддельная. Но доказать не смогла.
Белов построил на земле базу отдыха. Процветал. Потом умер сам в две тысячи десятом, и база перешла к его наследникам.
Один из наследников был зятем Сергея Ветрова. То есть племянником его первой жены. То есть они были связаны.
— Погодите, — сказала Таня, опуская тетрадь. — У Сережи первая жена умерла.
— Знаю, — сказала Галина Семёновна. — Умерла. Или убили. Вот тебе вопрос.
— Но он… он же не мог знать про дядю Дёму. Мы познакомились уже в две тысячи первом. Земля давно перешла.
— Может, не знал. А может, именно потому и познакомился. Ты же тогда осталась единственной наследницей Морозовых?
Таня медленно кивнула. Дёма детей не имел. Родители умерли раньше него. Мать Нина была единственной сестрой. После смерти Дёмы единственным прямым потомком Морозовых оставалась Таня.
— Но я никогда не претендовала ни на какую землю. Я даже не знала про эти документы.
— А они не знали, что ты не знала. И, может, боялись, что узнаешь. Особенно когда мать начала что-то раскапывать.
Таня сидела и смотрела на тетрадь. В голове медленно складывалось что-то большое и страшное, как паззл, к которому боишься прикоснуться.
Мать звонила за три дня до смерти. Хотела что-то рассказать. «Дело важное.»
Мать умерла «от сердца».
Сережа столкнул её в реку после поминок.
Лена стояла на берегу.
— Галина Семёновна, мне надо в город. Мне надо посмотреть, что происходит у меня дома.
— Не надо тебе в город. Они думают, что ты умерла. Это единственное твоё преимущество сейчас.
Таня помолчала.
— Они думают…
— Или надеются. Муж ведь скажет, что ты упала сама. Нервы, горе, потеря матери. Всё сходится.
— Лена тоже скажет то же самое.
— Лена скажет всё, что он велит.
Это было сказано спокойно и просто, без злости. Как математическая теорема. Та самая, которую Галина Семёновна доказывала ученикам сорок лет.
Ночью Таня лежала в маленькой комнате с обоями в цветочек и не могла спать. Маруся залезла к ней на кровать и устроилась у ног. За окном шелестел дождь.
Она думала о Лене. О том, как Лена приехала сразу после смерти матери. Как обнимала. Как говорила «держись». Как на поминках наливала всем чай и мыла посуду, и казалась такой своей, такой родной.
Таня вспомнила, как несколько месяцев назад, весной, приехала к Лене без звонка. Просто так, с тортом. Дверь ей открыл не Ленин сын Коля, а Сережа. Вышел из Лениной кухни с чашкой в руке, как из своей. Сказал что-то про «заскочил по делу». Таня тогда не задумалась. Ну, заскочил. Они же давно знакомы все.
Теперь она думала: по какому делу?
Утром Галина Семёновна сказала:
— Ты должна в город. Но не сейчас. Подожди немного. Пусть думают, что ты пропала. Как только начнут оформлять тебя как утопленницу, у нас будет больше времени.
— Больше времени на что?
— На документы. В этой коробке есть кое-что важное. Нина собирала годами. Там должна быть экспертиза подписи дяди. Неофициальная, частная, но есть. И свидетель один был, сосед Дёмин, Павел Кириллович. Он ещё живой?
— Не знаю. Я его не видела лет двадцать.
— Надо найти. Если живой, он знает что-то. Нина мне говорила.
Они разобрали коробку за два дня. Раскладывали бумаги на кухонном столе, читали, складывали в стопки. Маруся и Дуся ходили по бумагам и мешали. Галина Семёновна гнала их тапкой, они обижались и уходили под диван.
В коробке оказалось больше, чем Таня ожидала. Мать работала как следователь, только без полномочий. Письма Дёмы из последних месяцев жизни, где он писал, что на него «давят» и что он боится. Ксерокопия договора купли-продажи с пометкой «подпись не его, смотри на «р» в Морозове». Справка от какого-то частного эксперта-графолога, сделанная в две тысячи третьем году. Эксперт утверждал, что подпись на договоре и образцы подписи Морозова из других документов не совпадают по нескольким параметрам.
И самое важное: письмо от Павла Кирилловича Степанова, соседа Дёмы. Написанное от руки, на двух листах. Степанов писал, что видел в ночь перед Дёминой «рыбалкой» у его дома незнакомый тёмный автомобиль. И что Дёма говорил ему накануне: «Паша, если что со мной случится, ты знаешь, где мои бумаги.» Но бумаг Степанов так и не нашёл. Дёмин дом был продан, и всё, что в нём оставалось, куда-то делось.
— Степанов, — сказала Таня. — Мне надо его найти.
— Нина нашла. Несколько лет назад. Он живёт в Ржеве сейчас. В доме сына.
— Откуда вы знаете?
— Потому что Нина мне говорила. — Галина Семёновна помолчала. — Последний раз говорила в тот день, когда позвонила. За несколько часов до того, как умерла.
Таня почувствовала, как у неё сжалось горло.
— Что она говорила?
— Говорила, что нашла кое-что ещё. Что Белов, тот человек, которому перешла земля, когда оформлял собственность, указал поручителем некоего Виктора Ветрова. Однофамилец твоего мужа или родственник.
— Виктор Ветров, — медленно повторила Таня. — Это же дядя Сережи. Он умер в две тысячи пятом. Я на похоронах была.
— Значит, Сережа знал про всё с самого начала. И, значит, не случайно на тебя вышел.
Таня встала и подошла к окну. На улице Садовой было тихо. Кошка с соседнего двора переходила дорогу. По небу ползли тяжёлые серые тучи.
Она думала о том, как Сережа делал предложение. Ресторан, не особо дорогой, но с белой скатертью. Кольцо в бокале шампанского, как в кино. Она тогда решила, что это судьба. Что вот оно, счастье. Сережа был внимательным, спокойным, надёжным. Работал в строительной фирме. Неплохо зарабатывал.
Двадцать три года.
— Галина Семёновна, — сказала она в окно, — мне надо позвонить в Ржев.
Степанов взял трубку сразу. Голос был старый, но твёрдый.
— Степанов слушает.
— Павел Кириллович, это Таня. Таня Ветрова. Дочка Нины Михайловны. Племянница Дёмы.
Долгая пауза.
— Жива, значит, — сказал он наконец. Не вопрос. Утверждение.
— Жива. Вы… вы слышали что-то?
— Слышал. Нина умерла. А ты… говорили, что ты тоже пропала. В реке.
— Я выбралась. Случайно.
— Не случайно. Это знак, Таня. Род не даёт погибнуть так просто.
Таня не была суеверной. Но от его слов стало как-то теплее.
— Павел Кириллович, вы готовы дать показания? Официальные? О том, что видели ту ночь?
Молчание. Долгое.
— Боюсь я, Таня. Честно скажу. Мне восемьдесят два года. Сын говорит, не лезь. Внуки.
— Я понимаю.
— Но Дёма… Дёма был хороший человек. Мы с ним вместе корову у Матвеевых покупали в восемьдесят девятом, представляешь. Помогали друг другу.
— Павел Кириллович.
— Есть у меня ещё кое-что, чего я Нине не говорил. Не хотел пугать. Номер машины той записал тогда. В записную книжку. Думал, всё само рассосётся. Не рассосалось.
У Тани перехватило дыхание.
— Вы помните, где записная книжка?
— Помню. Она у меня до сих пор. Я её перекладываю с места на место всю жизнь. Суеверие, наверное.
— Павел Кириллович, можете выслать мне фотографию этой страницы?
— Я не умею фотографии слать. Это внук умеет.
— Попросите внука. Пожалуйста.
— Ладно, Таня. Для Дёмы попрошу. Ты позвони через час.
Через час внук Степанова прислал на телефон Галины Семёновны фотографию. Пожелтевшая страница в линейку, кривые цифры. Номер машины, записанный в сентябре девяносто восьмого года.
— Что с этим делать? — спросила Таня.
— Нужен человек в полиции, которому можно доверять, — сказала Галина Семёновна. — У тебя есть такой?
Таня думала. Она работала бухгалтером в ЖЭКе двадцать лет. За эти годы через её руки прошло много людей и документов. Она знала всех в городе примерно так же, как все знали её. Был один участковый, Фёдор Алексеевич Горбунов. Старый, предпенсионный. Он несколько раз заходил к ним в ЖЭК по каким-то делам, пил чай, рассказывал про огород. Казался честным.
— Возможно, есть один человек, — сказала Таня. — Но мне надо в город.
— Подожди ещё два дня. Пусть поищут тебя как утопленницу.
Эти два дня Таня провела в странном состоянии. Она то читала мамину тетрадь ещё раз, то помогала Галине Семёновне копать остатки картошки, то просто сидела на крыльце и смотрела на пустой сад. Кошки составляли ей компанию.
На второй день вечером Галина Семёновна сказала:
— Знаешь, что я думаю? Нина умерла не от сердца.
— Я тоже так думаю.
— Ей что-то дали. Или напугали так, что сердце не выдержало. Узнать это можно только через эксгумацию. Ты готова на это?
Таня молчала долго.
— Я готова на всё, — сказала она наконец. — Она была моей мамой.
В город она поехала на автобусе, накинув на голову платок. Галина Семёновна дала свой, тёмно-синий в белый горошек. «Не героиня кино, — сказала она при этом, — просто обычная пожилая женщина в автобусе. Никто не смотрит на обычных пожилых женщин в автобусах.»
Это была правда. Никто не смотрел.
Она вышла на остановке «Проспект Труда» и пошла дворами. Свой дом обошла стороной. Прошла к дому Лены. Встала за кустами акации, которые Лена каждую весну собиралась вырубить, но не вырубила до сих пор.
Ждать пришлось долго. Почти час. Потом в окне первого этажа зажёгся свет, и Таня увидела в этом свете двух человек за кухонным столом. Лену и Сережу.
Она не слышала, что они говорят. Но видела: Лена плакала. А Сережа говорил что-то спокойно, не утешая, а объясняя. Как объясняют задачу, которая должна быть решена.
Потом Лена взяла телефон и стала кому-то звонить. Сережа встал, подошёл к окну. Таня вжалась в куст. Сережа смотрел в темноту, но не видел её. Потом отошёл.
Таня стояла в колючем кусте и думала: сорок лет. Сорок лет они с Леной были подругами. Она помнила, как они вместе шли на выпускной, как Лена потеряла туфлю на каблуке и они хохотали посреди улицы. Как после развода с первым мужем Лена неделю жила у Тани, и они ели гречку, потому что денег не было, и смотрели старые фильмы. Как у Лениного сына Коли была ангина, и они по очереди дежурили у его кровати.
Что она предала? Не только Таню. Она предала эти сорок лет.
Но Таня не позволила себе плакать. Не сейчас.
Фёдор Алексеевич Горбунов жил в пятиэтажке на улице Мира. Она нашла его адрес через ту же записную книжку Галины Семёновны, которая, как выяснилось, знала адреса всех, кого когда-либо встречала.
Горбунов открыл дверь в трениках и майке. Уставился на неё. Потом сказал:
— Ветрова? Вас же… говорили, что вы пропали.
— Я не пропала. Меня столкнули. Фёдор Алексеевич, мне нужна ваша помощь.
Он пустил её в квартиру. Посадил на кухне, налил воды.
— Рассказывай. Всё рассказывай.
Она рассказала. Он слушал, не перебивая. Потом долго молчал.
— Это серьёзное дело, Татьяна Николаевна. Очень серьёзное. Там давность, там убийство, там фальсификация документов.
— Я знаю.
— Мне одному не потянуть. Надо в следственный комитет.
— У вас там есть кто-то надёжный?
Горбунов почесал затылок.
— Есть один. Артём Вячеславович Кузин. Мы с ним вместе учились. Честный человек, насколько я знаю. Но гарантий не дам.
— Хорошо. Пусть Кузин. Но сначала мне нужно передать ему документы. Все, что у меня есть.
— Хорошо. Я свяжусь с ним сегодня же. Только ты, Татьяна Николаевна… ты пока не появляйся. Пусть твой муж думает, что тебя нет. Это правда даёт нам преимущество.
Таня вспомнила, что Галина Семёновна говорила то же самое. Слово в слово.
— Хорошо, — сказала она. — Я вернусь в Старицу. Но документы я вам отдам сейчас.
Она достала из сумки пакет. Копии всего, что нашла в коробке. Оригиналы остались у Галины Семёновны, в том же буфете, перевязанные той же бечёвкой.
Горбунов взял пакет. Посмотрел на неё.
— Как ты вообще выжила?
— Плаваю хорошо. С детства.
— Повезло.
— Может, повезло, — сказала Таня. — А может, просто не время.
Она вернулась в Старицу ночным автобусом. В доме на улице Садовой горел свет. Галина Семёновна не легла спать.
— Всё передала? — спросила она, когда Таня вошла.
— Всё. Горбунов честный, кажется.
— Казаться мало. Но выбора нет. Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне и пили чай. За окном была тихая октябрьская ночь. Маруся дремала на подоконнике.
— Галина Семёновна, — сказала Таня. — Расскажите мне про маму. Как она была в молодости.
Галина Семёновна помолчала. Потом улыбнулась, и лицо у неё стало другим, молодым почти.
— Нина была смешливая. Вот чего ты про неё не знаешь. Она всё время хохотала. По любому поводу. Дед Михаил её всегда ругал: «Нинка, уймись, не девичье дело ржать как лошадь.» А она всё равно. Возьмёт меня за руку и тащит куда-нибудь. Она старше меня была на семь лет, но я всегда шла за ней как хвостик.
— Я не знала, что она смешливая, — тихо сказала Таня. — Я знала её уже другой. Серьёзной.
— Жизнь серьёзной делает. Особенно когда теряешь.
Следующие три недели были похожи на ожидание. Кузин оказался действительно надёжным. Он позвонил Горбунову, тот передал Тане через Галину Семёновну: дело принято, ведётся работа, не появляться.
Таня ждала. Помогала Галине Семёновне по хозяйству. Рубила дрова, первый раз в жизни. Копала последние грядки. Однажды поехала в Ржев и встретилась со Степановым.
Павел Кириллович оказался маленьким сухим старичком с совершенно голубыми, неожиданно молодыми глазами. Они сидели у него на кухне, и его сноха принесла им пироги с капустой, и Степанов рассказывал про Дёму.
— Он был такой… настоящий, понимаешь? Не лез никуда, жил своим, землю любил. Говорил: земля это память, её продавать нельзя. Вот эти слова я запомнил. Земля это память.
— Он же понимал, что опасно?
— Понимал. Последний раз мы виделись за три дня. Он сказал мне: Паша, они не отстанут. Я говорю: так отдай им землю. А он говорит: не могу. Не потому что жадный, а потому что это дедова земля. И прадедова. И продать её значит предать их.
Таня сидела и думала: вот откуда у неё это. Это упрямство, которое Сережа называл «ты никогда не умела уступать.» Это от Дёмы. От деда Михаила. От прадеда, которого она никогда не видела.
Степанов дал официальные показания следователю Кузину. Записную книжку с номером машины тоже отдал.
Номер пробили. Машина в девяносто восьмом году была зарегистрирована на Виктора Ветрова. Дядю Сережи.
Дальше всё пошло быстро. Так бывает: долго ничего, потом сразу всё.
Сережу задержали в ноябре. Он пришёл в следственный комитет «для беседы» и не вышел. Лену взяли через два дня. Следователи работали аккуратно и без шума.
Таня узнала об этом от Горбунова по телефону.
— Татьяна Николаевна, всё. Можете возвращаться.
— Обоих взяли?
— Обоих. И ещё кое-кого из тех, кто сейчас владеет базой. Там цепочка длинная. Но главное сделано.
— Мамина смерть…
— Медэксперты подтвердят при эксгумации. Там был препарат, который вызывает остановку сердца. Его обнаружат. Это займёт время, но обнаружат.
Таня долго молчала.
— Фёдор Алексеевич, спасибо вам.
— Не за что. Я просто делал что должен. Это ваша мать следователем была, не я. Она это дело вела двадцать лет в одиночку.
Суд был долгим. Сережа от всего отпирался. Говорил, что Таня сама прыгнула. Что с горя. Что он пытался её удержать. Адвокат у него был хороший, московский. Но против документов, показаний Степанова и экспертизы подписи хорошие адвокаты тоже иногда бессильны.
Приговор огласили в марте. Сережа получил двенадцать лет. Лена восемь. Те, кто стоял за базой отдыха и за смертью Дёмы, получили по-разному, в зависимости от доказанной вины.
Земля была признана незаконно изъятой. Наследница Морозовых, Татьяна Николаевна Ветрова, получила право на компенсацию.
Когда адвокат Татьяны, молодая женщина по имени Ирина Соловьёва, позвонила ей и сказала «решение в вашу пользу», Таня сидела на лавочке перед домом Галины Семёновны и кормила кошек остатками котлет.
— Таня, вы слышите меня? Татьяна Николаевна?
— Слышу, Ирочка. Спасибо.
— Вы как?
— Нормально. Вот котлеты кормлю.
— Какие котлеты?
— Кошек. Маруся и Дуся. Хорошие кошки.
Ирина помолчала.
— Татьяна Николаевна, вы понимаете, что выиграли?
— Понимаю. Просто я не знаю, что такое выиграть в этом случае. Мамы нет. Двадцать три года жизни нет. Подруги нет.
— Но справедливость…
— Да, — сказала Таня. — Справедливость есть. Это важно. Просто иногда не знаешь, что с ней делать потом.
Март пришёл неожиданно тёплым. Снег ещё лежал по углам и в тени деревьев, но уже не настоящий, рыхлый, серый. А там, где солнце добиралось до земли, уже торчали первые зелёные иглы.
Таня вернулась в свой город. Квартиру, которую они с Сережей купили в две тысячи девятом, она пока не могла решить, что с ней делать. Просто жила в ней, как в чужой. Переставила мебель. Выбросила Сережины вещи. Поняла, что это не помогает.
Тогда она поехала в Старицу и провела у Галины Семёновны ещё неделю. Просто так. Копала огород, раскрывала клубнику от соломы, варила суп.
— Ты могла бы переехать, — сказала Галина Семёновна как-то вечером. — Комната есть. Я не молодею.
— Вы меня зовёте жить к себе?
— Предлагаю. Не как родственница родственнице, а как человек человеку. Мне тоже веселее. А то кошки не очень разговорчивые.
Таня засмеялась. Первый раз за много месяцев.
Лена позвонила в апреле. Из следственного изолятора. Это было разрешено раз в месяц.
Таня взяла трубку.
— Таня. Это я.
— Я знаю.
Пауза.
— Таня, я… я не знаю, что говорить.
— Тогда не говори.
— Но я хочу сказать, что… Я не хотела, чтобы ты умерла. Я правда не хотела. Он сказал, что просто напугает тебя. Что ты уйдёшь, откажешься от претензий, и всё.
— Лена.
— Что?
— Ты стояла на берегу и смотрела.
Снова пауза. Долгая.
— Да. Стояла.
— Вот и всё, что нужно знать.
Таня положила трубку. Потом долго сидела у окна. За окном цвела черёмуха, и запах шёл такой, что голова шла кругом. Апрель в этот год был пьяный.
Она думала: сорок лет дружбы. Это же не просто так. Это же годы. Это ангина у Колечки, и выпускной, и потерянная туфля, и гречка в трудные времена. Разве можно это предать?
Оказывается, можно.
Коля, Ленин сын, позвонил через неделю сам. Неловко, запинаясь.
— Татьяна Николаевна, я… не знаю, как. Мама… я не знал, я клянусь, что не знал.
— Верю, Коля.
— Мне так стыдно.
— Тебе не за что стыдиться. Ты ни в чём не виноват.
— Как вы?
— Живу. По чуть-чуть.
— Если вам нужна какая-то помощь…
— Коля, — сказала Таня, — живи. Просто живи хорошо. Это лучшее, что ты можешь сделать.
Суд закончился. Компенсация пришла на счёт. Таня долго смотрела на цифры в приложении и думала, что деньги это не то, чего она хотела. Она хотела, чтобы мама была жива. Чтобы можно было снять трубку и сказать: «Мам, расскажи мне, что хотела рассказать.»
Но этого уже не исправить никакими деньгами и никакими приговорами.
Земля под Старицей так и стояла пустая. База отдыха была арестована по решению суда. Что с ней будет дальше, Таня пока не решила. Может, продаст. Может, оставит. Может, отдаст в аренду под что-нибудь хорошее.
В июне она приехала туда первый раз. Просто посмотреть. Поле, лес, речка внизу. Трава высокая, запущенная. Несколько полуразрушенных строений от базы, которые никому не принадлежат теперь.
Таня прошла через поле и вышла к речке. Села на берегу. Смотрела на воду.
Дядя Дёма говорил, что земля это память. Может, и так. Она ничего не помнила про это место. Но чувствовала что-то. Не мистическое, не загробное. Просто тихое, глубокое. Как будто земля под ней дышит.
Она сидела долго. Потом встала, отряхнула брюки и пошла обратно.
Галина Семёновна ждала у машины с термосом.
— Ну как?
— Земля хорошая.
— Дёма говорил то же самое.
— Он был прав.
Они выпили чай из термоса, стоя у машины. Вокруг было тихо, только птицы.
— Что думаешь делать? — спросила Галина Семёновна.
— Не знаю пока. Может, ничего. Пусть постоит. Отдышится.
— Земля умеет ждать. У неё времени много.
Таня кивнула. Потом сказала:
— Знаете, что меня поражает? Что мама знала всё это. Все двадцать лет знала, и копила, и собирала бумаги, и молчала. Почему она молчала?
— Боялась, наверное. За тебя.
— Но она же позвонила за три дня.
— Значит, поняла, что времени больше нет. Или что ты уже достаточно сильная.
Таня засмеялась невесело.
— Я не знаю, была ли я сильная.
— Выжила в октябрьской реке. Нашла документы. Восстановила. Это называется сильная.
— Или везучая.
— Или обе сразу. Садись, поедем. Я картошку поставила тушиться, надо проверить.
Они поехали обратно в Старицу. Таня смотрела в окно на летние поля. Они были уже не пустые, как в октябре. Зелёные, живые, с пшеницей по пояс.
Она думала: что дальше. Работа бухгалтером в ЖЭКе казалась частью другой жизни. Другой женщины, которая составляла квартальные отчёты и не брала трубку, когда мама хотела рассказать важное.
Та женщина осталась в октябрьской реке.
Эта, нынешняя, пока не знала, кто она.
Но время было. Лето только начиналось.
Скамейка в городском сквере стояла под липами. Липы цвели, и запах был такой, что хотелось закрыть глаза и никуда не торопиться.
Они встретились случайно. Таня шла за продуктами, и Лена шла навстречу. После освобождения, условно-досрочно, восемь лет стали пятью с половиной за хорошее поведение. Таня не ожидала. Стопорнулась посреди дорожки.
Лена тоже стопорнулась.
Они смотрели друг на друга. Лена постарела. Нет, не постарела, это не то слово. Она стала другой. Как будто кто-то вынул из неё что-то лёгкое, что было в ней всегда, ту смешливость, ту готовность обнять.
— Таня, — сказала Лена наконец.
— Лена.
— Я не ожидала тебя здесь встретить.
— Я тоже.
Пауза.
— Сядем? — сказала Лена. И кивнула на ближайшую скамейку.
Таня подумала: можно уйти. Просто развернуться и уйти. Никто не осудит. Все бы поняли.
Но она села.
Они сидели рядом и молчали. Под липами. В запахе цветения.
— Как Коля? — спросила наконец Таня.
— Женился. Пока я… внук у меня будет. В октябре.
— Хорошая новость.
— Да. Единственная хорошая. — Лена смотрела на землю. — Таня, я не буду говорить, что прости. Я понимаю, что это слово тут ничего не весит.
— Не надо ничего говорить.
— Тогда что?
Таня подняла голову. Посмотрела сквозь липы на небо. Синее, июльское, без единого облака.
— Ничего не надо говорить, Лена. Просто сиди.
Они помолчали ещё. Мимо прошла молодая мама с коляской. Пробежал мальчик с мячом. Прилетел воробей, поклевал что-то под скамейкой и улетел.
— У тебя внуки есть? — спросила Лена.
— Нет. У меня детей нет. Ты знаешь.
— Да. Прости. Глупость спросила.
— У меня есть Галина Семёновна. Она хоть и не родная, но…
— Кто это?
— Мамина сестра двоюродная. Я у неё жила, пока… Хорошая женщина. Очень хорошая.
Лена кивнула.
— И что теперь?
— Не знаю. — Таня потрогала носком туфли гравий дорожки. — Может, перееду к ней. Может, останусь здесь. Земля вот есть под Старицей. Мамина. Теперь моя. Что с ней делать, не придумала.
— Большая?
— Шесть гектаров.
— Это же… это много.
— Много. Дёмина земля. Из-за неё всё и началось.
Лена опустила голову. Долго молчала.
— Я не знала про землю, Таня. Клянусь. Он мне не говорил. Говорил только, что у тебя могут быть претензии к каким-то его родственникам по старым делам. И что нужно тебя как-то… отвлечь. Убедить, что ничего нет.
— А когда понял, что не убедит?
— Тогда уже другой разговор был. Таня, я не… я не хотела, чтобы ты умерла. Это правда.
— Ты стояла и смотрела, — сказала Таня. Спокойно. Без злобы. Как Галина Семёновна говорила про теорему.
— Да.
— Вот и всё.
Лена не ответила. Они помолчали ещё. Мимо прошёл старик с собакой, пёс обнюхал скамейку и пошёл дальше.
— Ты меня ненавидишь? — спросила Лена тихо.
Таня подумала. Честно, не быстро.
— Нет. Я не ненавижу. Это было бы слишком просто. Просто… я не понимаю тебя. Вот что осталось. Непонимание. Сорок лет рядом, и не понять, что ты за человек.
— Я и сама не знаю теперь.
— Это уже твоё.
Лена встала. Поправила сумку.
— Я пойду.
— Иди.
— Таня… Коля хотел… он хотел бы поздравить тебя с рождением внука. Если можно. Если ты не против.
Таня посмотрела на неё. Ленин сын Коля, которому было тридцать два года, который не знал ничего, который звонил и говорил «мне стыдно». Который ни в чём не виноват.
— Пусть поздравит. Я рада буду.
Лена кивнула и пошла по дорожке. Таня смотрела ей вслед. Обычная женщина, уже немолодая, в простом летнем платье. Не злодей. Не ангел. Просто человек, который однажды выбрал не так.
Таня достала телефон и набрала Галину Семёновну.
— Галина Семёновна, я сегодня задержусь немного. Посижу в сквере.
— Хорошо. Я пирог поставлю. С яблоками. Как раз яблоки поспели, надо использовать.
— С яблоками, это хорошо.
— Погода там как? У нас что-то облака нагнало.
— У нас ясно. Солнце. Липы цветут.
— Хорошо, что ясно. Таня, ты поешь там чего-нибудь? Или опять до вечера не ешь?
— Буду я есть, буду.
— Смотри у меня. Ты и так вон какая стала.
— Галина Семёновна.
— Что?
— Спасибо вам.
Пауза. Небольшая.
— Иди на скамейке сиди. Солнышко. Приедешь, пирог будет готовый.
Таня убрала телефон в сумку. Откинулась на спинку скамейки. Закрыла глаза.
Пахло липой. Где-то далеко смеялся ребёнок. Воробей снова прилетел под скамейку и возился в гравии.
Жизнь была сломана. Это правда. Двадцать три года, которых не вернуть. Мама, которой не хватает каждый день. Подруга, которой больше нет. Не потому что нет на свете, а потому что та, что была, куда-то ушла и не вернётся.
Но был пирог с яблоками. И кошки Маруся с Дусей. И Галина Семёновна, которая говорила «поешь» и «солнышко». И земля под Старицей, шесть гектаров, которая ждёт и умеет ждать.
И октябрь, который когда-нибудь снова придёт. Придёт и уйдёт.
И Коля позвонит поздравить.
И внук у него родится в октябре.
Вот ведь дела.
Таня открыла глаза. Посмотрела на небо сквозь липовые ветки. Синее, июльское. Без единого облака.
И подумала: надо узнать у Галины Семёновны, как лучше засеять шесть гектаров. Она должна знать. Учительница математики, всё-таки. Или хотя бы скажет, у кого спросить.
