Женщина, которая носила холодец

Лена несла тарелку с холодцом из кухни в комнату, и локтем придерживала дверь, потому что руки были заняты. Холодец дрожал на блюде, как живой. За столом сидели пятеро, и никто не встал, чтобы придержать дверь.

— Лена, а горчица где? — спросила Тамара Петровна, не глядя на невестку. Она смотрела на Алину и что-то рассказывала про соседку с пятого этажа.

— Сейчас принесу.

— И хлеб нарежь еще. Белый, не черный. Витя черный не ест.

Виктор сидел во главе стола. На нем была новая рубашка, светло-голубая, которую Лена сама купила ему в октябре. Он держал рюмку и смотрел в телевизор. По телевизору шло поздравление президента. Новый год наступил восемь минут назад, они чокнулись шампанским, и Лена как раз в этот момент выносила грязные тарелки из-под салатов.

Она вернулась на кухню. Горчица стояла на второй полке, рядом с хреном. Лена взяла банку, нашла нож, начала нарезать хлеб. За стеной смеялись. Алина что-то сказала, Виктор захохотал, Тамара Петровна тоже засмеялась, высоким таким смехом, как всегда смеялась, когда была собой довольна.

Лена положила хлеб на тарелку. Стопкой, аккуратно. Посмотрела на свои руки. Правая рука была красная от горячей воды, потому что посудомойка второй месяц не работала, и Виктор все собирался вызвать мастера, но не вызывал.

— Лен, ты там уснула? — это Виктор, из комнаты.

— Иду.

Она взяла тарелку с хлебом и горчицу и пошла в комнату. Алина сидела, закинув ногу на ногу, листала что-то в телефоне. Двадцать шесть лет, красивая девочка. Лена пять лет назад ей шубу помогала выбирать. Потом Алина эту шубу где-то забыла, в клубе, кажется. Ни шубы, ни «спасибо».

— Поставь сюда, — Тамара Петровна показала на угол стола, не освобождая места.

Лена подвинула вазу с мандаринами. Поставила хлеб. Поставила горчицу.

— Ты что, не садишься? — спросил Виктор, и в голосе его было что-то похожее на удивление.

— Сейчас. Там еще горячее.

— Горячее подождет. Сядь, Новый год все-таки.

Лена посмотрела на него. Он смотрел на нее без злобы. Просто смотрел. Как смотрят на стул, который нужно подвинуть.

— Там картошка пережарится.

Она ушла на кухню. Картошка не пережаривалась. Она просто стояла у плиты и смотрела в темное окно. На стекле было написано пальцем «Лена» — она сама написала в ноябре, просто так, погладила запотевшее стекло. Буквы уже почти исчезли.

За стеной снова засмеялись.

Лена сняла фартук. Повесила на крючок у холодильника. Пошла в спальню. Достала из-под кровати дорожную сумку, ту самую, с которой ездила к сестре в Самару три года назад. Виктор тогда не поехал, сказал, что дел много. Лена подумала, что дел у него никаких особенных не было, просто не хотел.

Она сложила в сумку: смену белья, три кофты, джинсы, документы из верхнего ящика комода, где лежали ее паспорт и пенсионное, зарядку от телефона, крем для рук и тюбик зубной пасты. Потом немного подумала и достала из шкафа синюю шаль, которую вязала сама, еще до замужества. Виктор говорил, что шаль выглядит как тряпка. Лена все равно ее вязала иногда по вечерам, когда он засыпал.

Сумка была не тяжелая.

Лена надела пальто. Шарф. Сапоги.

— Лен, ну где ты там? — это снова Виктор.

Она открыла дверь в комнату. Они все смотрели в телевизор. Там пел какой-то певец в блестящем пиджаке.

— Еда на плите, — сказала Лена. — Картошка, курица. Там все подписано. Тамара Петровна, торт в холодильнике, нижняя полка.

Тамара Петровна обернулась.

— Ты куда?

— Ухожу.

Виктор опустил рюмку.

— В смысле?

— В прямом, — сказала Лена. — Ухожу.

Она взяла сумку, которую поставила у входной двери, и вышла. Замок щелкнул тихо. На лестничной площадке пахло чьей-то едой и сигаретным дымом. Кто-то, видимо, вышел покурить в Новый год на лестницу. Лифт долго не шел, и Лена спустилась пешком с четвертого этажа.

На улице было холодно и тихо. Минус двенадцать, наверное. Снег скрипел под ногами. Лена шла по пустому тротуару и думала, что надо было взять шапку потеплее.

Телефон завибрировал в кармане. Виктор. Она убрала его обратно в карман и пошла дальше.

***

Гостиница называлась «Уют» и располагалась в десяти минутах ходьбы. Лена знала ее, проходила мимо сто раз. Номер стоил тысячу восемьсот в сутки, что было, конечно, много. Но других вариантов в новогоднюю ночь не было.

Комната была маленькая. Кровать, тумбочка, шкаф, крохотная ванная. Обои в мелкий цветок, бежевые. Пахло чистым бельем и чуть-чуть хлоркой.

Лена поставила сумку. Сняла пальто. Легла на кровать поверх покрывала и уставилась в потолок.

Телефон вибрировал несколько раз. Потом перестал. Потом снова начал.

Лена взяла его в руки. Пятнадцать пропущенных. Виктор, Виктор, Виктор, Тамара Петровна, Виктор, Алина, Виктор, Виктор. Она читала сообщения.

«Лена ты вообще нормальная? Что за цирк»

«Мама расстроилась. Ты вещи испортила праздник»

«Куда ты пойдешь в твоем возрасте. Одумайся»

«Возвращайся и не выдумывай»

«Завтра поговорим спокойно когда проспишься»

От Алины было одно сообщение: «Ты чего».

Лена читала и чувствовала что-то странное. Не обиду. Не злость. Что-то похожее на усталость, только другое. Как будто долго несла что-то тяжелое, поставила, и теперь руки немного ноют, но уже не надо нести.

Она положила телефон на тумбочку. За окном кто-то запускал салют. Красное и золотое мелькало на потолке сквозь тюлевую занавеску. Лена смотрела на эти отблески и думала: вот и Новый год.

Потом она все-таки разделась, легла под одеяло и заснула. Спала хорошо, без снов.

***

Утром первого января она проснулась в начале девятого. Полежала немного, глядя на незнакомый потолок. Потом встала, умылась холодной водой, оделась. Спустилась в маленький зальчик, где давали завтрак: яичница, белый хлеб, чай в пакетике, масло в фольге. Лена съела все и выпила два стакана чаю.

За окном было серое утро. Снег. Пустая улица.

Она сидела у окна и думала, что надо куда-то переехать. Сегодня второй день в этой гостинице стоит денег, послезавтра третий. Денег у нее было немного, получка прошлая, которую она откладывала потихоньку в конверт и прятала в кармане старого пальто в шкафу. Виктор про этот конверт не знал. Двенадцать тысяч триста рублей. Это было не много, но это было.

Снимать жилье в одиночку она не умела. Никогда не снимала. До Виктора жила с мамой, потом сразу переехала к нему. Это был второй брак, у него уже была Алина, пятилетняя тогда. Лена думала, что это все правильно и хорошо, что она нужна.

Двенадцать лет.

Она достала телефон. Там было еще восемь сообщений. Она не стала их читать. Нашла в поиске «снять комнату недорого» и начала смотреть объявления.

***

На работе второго января, конечно, никого не было. Но третьего, в понедельник, Лена пришла раньше всех, в восемь утра, хотя можно было и в девять. Просто в гостинице делать было нечего, а в комнате, которую она нашла через сайт, она еще не договорилась. Хозяйка перезвонит завтра.

Бухгалтерия в «ТехноСнабе» занимала две комнаты на втором этаже. Лена работала здесь семь лет. Знала каждый угол: где скрипит стул, где плохо закрывается окно, где Люда Семенова всегда ставила свою кружку с надписью «Лучшая мама». Лена включила компьютер, заварила чай, начала разбирать почту.

В половине десятого пришел Сергей Иванович. Он был из отдела снабжения, сидел в соседнем кабинете, часто заходил за бумагами или просто поговорить. Пятьдесят восемь лет, тихий человек. Жена у него умерла года три назад. Лена это знала, но они никогда об этом не говорили.

— Елена Михайловна, с Новым годом, — сказал он и поставил на ее стол маленький пакетик. — Это вам от меня. Там мандарины просто, ничего такого.

— Спасибо, — сказала Лена. — И вас тоже.

Он сел на стул у окна, как обычно. Они помолчали.

— Вы что-то не так выглядите, — сказал он осторожно. — Если не лезу не в свое дело, скажите.

— Нет, все нормально.

Он кивнул. Помолчал еще немного.

— Вы знаете, — сказал он, — если нужна какая-то помощь, я тут. Я это не просто так говорю.

Лена посмотрела на него. У него было спокойное лицо. Без любопытства, без той особенной готовности осудить, которую она научилась замечать за годы.

— Мне нужно переехать, — сказала она. — Есть комната на Садовой, хозяйка должна позвонить. Но у меня нет машины, а вещи надо забрать. Там немного вещей, но все равно.

— Это не проблема, — сказал Сергей Иванович. — У меня «Газель» знакомая есть. Когда скажете.

***

Вещи она забирала в среду, в три часа дня. Виктор был на работе. Это она узнала по телефону от его коллеги, которому позвонила, потому что другого способа не было. Алина открыла дверь и смотрела, как Лена собирает коробки, не говоря ни слова. Только один раз спросила:

— Сервиз заберешь?

— Нет. Он ваш был.

— Ну и ладно.

Сергей Иванович стоял в коридоре и носил коробки вниз. Он не заходил в комнаты, не смотрел по сторонам. Просто брал то, что Лена выносила, и нес вниз.

Когда они выезжали, Лена обернулась на подъезд. Четвертый этаж, крайнее окно. Занавеска синяя, она сама вешала.

Она отвернулась.

— Едем, — сказала она.

***

Комната на Садовой была небольшая, но отдельная. Хозяйка, Валентина Борисовна, лет шестидесяти пяти, жила в соседней комнате. Она была тихая, не любопытная, держала кошку по имени Степан и по утрам слушала радио. Кухня и ванная общие.

Лена поставила свои коробки в угол, повесила синюю шаль на крючок у двери. Поставила на подоконник фотографию сестры из Самары. Больше украшений у нее не было.

В первую ночь она лежала и слушала, как Степан ходит по коридору. Мягкие такие шаги. За окном шумела улица, далеко. Лена думала: вот это теперь мое место.

Утром она встала, умылась, поставила чайник. Валентина Борисовна вышла на кухню в халате.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответила Лена.

Больше они в то утро не разговаривали. Это было хорошо.

***

Телефон продолжал звонить. Виктор звонил каждый день, иногда по нескольку раз. Тамара Петровна прислала длинное сообщение, где писала, что Лена разрушила семью и что в ее возрасте надо думать о том, на кого опираться в старости, а не капризничать. Потом написала, что Виктор очень переживает и почти не ест. Потом написала, что Лена сама во всем виновата, потому что не умела создать нормальную обстановку в доме.

Лена прочитала. Потом удалила переписку с Тамарой Петровной. Потом удалила переписку с Виктором. Потом заблокировала оба номера.

Это заняло три минуты.

Она поставила телефон зарядиться и пошла варить кашу. Из окна кухни был виден двор, и в дворе росла старая береза, совсем голая в январе. Лена смотрела на эту березу, пока варилась каша, и думала ни о чем особенном.

***

Февраль был трудный.

Не потому что что-то случилось. Наоборот, ничего не случалось. Дни шли один за другим, похожие. Утром на работу, вечером домой. Вечера были длинные и тихие. Валентина Борисовна не мешала, Степан иногда заходил и садился рядом, и это было приятно.

Но в феврале Лена несколько раз просыпалась ночью. Просто так, без причины. Лежала в темноте и думала про разное. Про то, что ей пятьдесят четыре года. Про то, что она не знает, что с ней будет. Про то, правильно ли она сделала. Потом думала: а неправильно это было бы что? Двенадцать лет нести тарелки с холодцом и слышать «ты там уснула?» — это правильно?

Она не находила ответа. Просто лежала, потом засыпала.

На работе было легче. В «ТехноСнабе» шла годовая отчетность, и Лена с головой ушла в цифры. Она умела работать хорошо, это она знала про себя твердо. Нравилось, когда столбики сходились, когда из хаоса накладных получался порядок. В марте сдали отчет без единой ошибки, директор Павел Николаевич зашел и сказал: «Лена, вы молодец, честное слово». Просто так сказал, мимоходом.

Лена ответила: «Спасибо». И потом весь день это слово вертелось в голове. «Молодец». Давно никто так не говорил.

***

Сергей Иванович заходил часто. Иногда без дела, просто сидел, разговаривал. Они обсуждали работу, политику, книги. Оказалось, что у них похожие вкусы: оба любили Пастернака и не любили громкую музыку. Он рассказывал про сына, который жил в Екатеринбурге и звонил редко. Лена рассказывала про сестру Галю.

Он ни разу не сказал ничего такого, что она должна держаться или что все будет хорошо. Он просто разговаривал с ней, как с человеком. Это было необычно. Лена замечала это с удивлением, как замечают что-то, чего давно не видели.

В апреле он принес ей рассаду помидоров. Сказал, что вырастил дома на подоконнике, а места на даче мало, и вот, если ей надо.

— У меня нет дачи, — сказала Лена.

— Ну, может, на балконе.

Она взяла рассаду. Поставила на подоконник в своей комнате. Валентина Борисовна посмотрела и сказала: «О, зелень. Хорошо».

Степан немедленно попробовал рассаду на вкус, и Лена переставила ее повыше.

***

Храм Николая Чудотворца стоял на Октябрьской улице, Лена проходила мимо каждую субботу по дороге на рынок. Она не была особенно верующей, но иногда заходила, просто постоять. В храме было тихо и пахло свечами. Это был хороший запах.

В мае, в субботу, она зашла и увидела, как пожилой мужчина прибирает у входа. Метлой подметал двор, неторопливо. Седой, высокий, в простой куртке. Что-то в нем было такое, что Лена остановилась на секунду.

Он поднял голову.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответила Лена.

Она пошла внутрь. Купила свечку, поставила. Стояла немного и думала про маму. Мама умерла восемь лет назад, и Лена иногда думала, что хотела бы спросить у нее кое-что. Но что именно, она не знала.

Когда она выходила, мужчина сидел на лавочке у входа и пил чай из термоса. Термос был старый, в зеленой эмали.

— Далеко идете? — спросил он.

— На рынок. Тут рядом.

— Хорошая погода, — сказал он и посмотрел в небо. — Весна настоящая пришла.

Лена посмотрела в небо тоже. Там было яркое голубое, с белыми облаками.

— Да, — согласилась она.

Она пошла на рынок. Купила редиску, петрушку, творог. На обратном пути мужчины на лавочке уже не было.

***

Через неделю она снова пришла в субботу. Он снова был там. На этот раз он белил что-то у стены, аккуратно, кисточкой.

— И вы снова здесь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Хожу тут по субботам, — объяснила она.

— Я тоже. Уже три года.

Он обернулся. У него было хорошее лицо, немного усталое, со спокойными глазами.

— Николай Петрович, — сказал он.

— Елена Михайловна. Лена.

— Лена, — повторил он, как будто пробуя на вкус. — Хорошее имя.

Она пошла внутрь. Когда вышла, он все еще красил.

— У вас хорошо получается, — сказала она.

— Это потому что не спешу, — ответил он. — Когда не спешишь, всегда лучше выходит.

Лена подумала, что он, наверное, прав.

***

Они стали здороваться каждую субботу. Потом начали немного разговаривать. Он рассказал, что жена умерла четыре года назад. Что он на пенсии, раньше работал инженером. Что живет один в двушке на Лесной улице. Что занимается садом, у него шесть соток в Подмосковье, в Малаховке. Что сажает в основном овощи, но и цветы тоже есть, куда без них.

— Какие цветы? — спросила Лена.

— Разные. Георгины, флоксы. Пионы в этом году посадил, молодые еще, не цвели.

— Пионы, — повторила Лена.

Что-то сдвинулось в ней, тихо. Пионы. Она любила пионы всю жизнь. У бабушки во дворе росли розовые пионы, такие большие, что ветка гнулась. Лена в детстве зарывалась в них носом.

Виктор говорил, что сажать цветы на даче это баловство и занятие для пенсионеров. Правда, дачи у них и не было никогда. Просто так говорил.

— Я тоже всегда хотела пионы, — сказала Лена.

Николай Петрович посмотрел на нее.

— Так посадите, — сказал он просто.

— Негде.

— Так место найдется, — сказал он. — Всегда находится.

***

В июне они стали гулять по воскресеньям. Без особого плана, просто шли куда-то. По набережной, через парк, мимо рынка. Николай Петрович ходил неторопливо, Лена тоже. Они разговаривали про разное: про цены, про погоду, про книги. Он читал много, любил историю. Лена рассказала, что в молодости хотела поступать на исторический, но мама сказала, что бухгалтер надежнее.

— Жалеете? — спросил он.

Лена подумала.

— Нет, — сказала она. — Мне работа нравится. Просто иногда думаю: а что, если.

— Все думают «а что, если», — сказал он. — Я вот думал, что мог бы уехать в молодости в Сибирь, на стройку. Тогда многие ехали. Не уехал. Может, и зря, а может, и нет.

— И не жалеете?

— Жалею иногда, — сказал он честно. — Но жалеть и мучиться это разные вещи.

Лена думала об этом потом, вечером. Жалеть и мучиться это разные вещи. Она мучилась долго. Может быть, теперь можно просто иногда жалеть, и то не обязательно.

***

В конце июня он пришел к ней домой. Позвонил заранее, спросил, можно ли. Принес в судочках борщ и котлеты.

— Я тут подумал, — сказал он в дверях, немного неловко, — вы после работы, наверное, устаете. Вот. У меня всегда много готовится, я один, а потом выбрасывать жалко.

Лена смотрела на него. На судочки. На его немного смущенное лицо.

— Спасибо, — сказала она. — Заходите.

Они сидели на кухне, Лена поставила чайник, Валентина Борисовна заглянула в дверь и сказала «приятного аппетита» тоном человека, который доволен. Степан пришел, понюхал воздух и сел рядом с Николаем Петровичем, как будто знал его всю жизнь.

— Вот, котам я нравлюсь, — сказал Николай Петрович, почесав Степана за ухом.

— Это хороший знак, — сказала Лена.

— Думаете?

— Степан плохих людей не подпускает. Он меня три недели не подпускал, когда я переехала.

Николай Петрович засмеялся. Смех у него был тихий, без надрыва. Лена подумала, что давно не слышала такого смеха за своим столом. Смех, который не над кем-то, а просто так.

***

Борщ был хороший. Они ели и разговаривали, и Лена поймала себя на том, что говорит легко, без того ощущения, что надо взвешивать слова. Она рассказала про отчет, который сдали на прошлой неделе, что там была одна сложная история с расхождением в актах, и они разбирались три дня, и наконец нашли ошибку.

Николай Петрович слушал внимательно, не перебивал. Потом спросил:

— А как вы нашли?

И Лена объяснила, в чем было дело, с цифрами, и он кивал, и было видно, что ему интересно, не для вида, а по-настоящему.

— Вы, наверное, хороший бухгалтер, — сказал он потом.

— Я стараюсь.

— Нет, я имею в виду, что вы думаете. Не просто сидите и заполняете. Думаете.

Лена опустила глаза на чашку. Думает. Он сказал, что она думает. Это было странно, что такое простое слово может так задеть.

— Скажите, — произнесла она, и голос у нее был ровный, — вам правда интересно? Про работу, про бухгалтерию. Или вы из вежливости?

Он посмотрел на нее прямо.

— Лена, я старый уже, чтобы говорить из вежливости. Устал притворяться еще лет двадцать назад.

Она кивнула.

— Тогда спасибо. Просто привыкла, что это неинтересно.

Он помолчал. Потом сказал:

— Кто-то сделал так, что вы привыкли?

Лена поставила чашку.

— Долгая история.

— Я не тороплюсь.

И она рассказала. Не сразу и не все, но рассказала. Про двенадцать лет. Про тарелки с холодцом. Про новогоднюю ночь. Про то, как стояла у плиты и слышала за стеной смех. Рассказывала просто, без слез, ровным голосом. Николай Петрович слушал и не говорил «надо же» и «бедняжка», и не давал советов. Просто слушал.

Когда она замолчала, он немного помолчал тоже.

— Знаете, — сказал он, — у меня с Ниной, с женой, тоже не всегда просто было. Она болела последние два года. Трудно было. Но я ни разу не пожалел, что был рядом. Потому что это мой выбор был. Понимаете, в чем разница?

— Выбор?

— Да. Когда ты сам выбираешь, тебе не обидно. Обидно, когда тебя не спрашивают.

Лена смотрела на него.

— Вас спрашивали? — спросила она. — В той семье?

Она подумала.

— Нет, — сказала она медленно. — Меня не спрашивали. Вообще никогда.

***

Июль был жаркий. Они гуляли вечерами, когда спадал зной. Николай Петрович несколько раз звал ее на дачу, посмотреть сад. Лена откладывала, сама не зная почему. Может, было страшно. Не его бояться, нет. А чего-то своего. Как будто дача это уже что-то настоящее, что надо принять.

В конце июля позвонила сестра Галя из Самары.

— Ну как ты? — спросила Галя. Она всегда так спрашивала, быстро, как будто бегом.

— Нормально, — сказала Лена.

— Нормально это как?

— Ну, живу. Работаю. Комната у меня хорошая.

— А в личном плане?

— Галь.

— Что «Галь»? Я сестра или кто?

Лена помолчала.

— Есть один человек, — сказала она. — Знакомый.

— И что?

— Ничего пока. Гуляем иногда.

— Лена, тебе пятьдесят четыре, а не восемьдесят четыре. «Гуляем иногда».

— Галь, не торопи меня.

Галя помолчала. Потом сказала мягче:

— Ты счастлива?

Лена подумала.

— Я спокойная, — сказала она. — Это, может, лучше.

***

В середине августа она поехала на дачу.

Николай Петрович заехал за ней утром, на старой «Ниве», потрепанной, но чистой внутри. На заднем сиденье лежали садовые перчатки и какие-то инструменты в холщовом мешке.

— Дорога час примерно, — сказал он, выезжая на шоссе. — Пробок не должно быть, рано выехали.

Лена смотрела в окно. Город кончился, началось Подмосковье, зеленое и густое. Такие лета она любила: влажные, теплые, пахнущие скошенной травой и где-то далеко дымом.

Дача была небольшая. Домик в две комнатки, крыльцо, огород, сад. Все аккуратно, без лишнего. Грядки ровные, дорожки между ними посыпаны опилками. В углу, у забора, росли кусты.

— Вот, — сказал Николай Петрович и показал на один куст. — Пионы мои. Молодые. В этом году не цвели, на следующий, может, зацветут.

Лена подошла. Куст был невысокий, с темно-зелеными плотными листьями. Она наклонилась, потрогала лист.

— Я последний раз пионы видела давно, — сказала она. — У бабушки были. Розовые, большие.

— Эти тоже будут розовые, — сказал он. — Я специально такой сорт брал.

Она выпрямилась. Посмотрела на него.

— Специально?

Он немного смутился. Потому что он, конечно, не знал тогда, что она любит розовые пионы. Просто совпало. Или не просто.

— Ну, я люблю розовые, — сказал он. — Нина тоже любила.

Лена кивнула.

Они работали до обеда. Николай Петрович показывал, что надо прополоть, объяснял про помидоры. Лена полола и слушала. Потом они сели обедать на крыльце, он достал из сумки хлеб, колбасу, огурцы с грядки, термос с чаем. Огурцы были настоящие, теплые от солнца. Лена откусила и закрыла глаза.

— Вкусно? — спросил он.

— Очень. Я такие вкусные не ела, кажется, с детства.

— Потому что с грядки. Грядочные всегда вкуснее.

Они сидели и ели и смотрели на огород. Было тихо, только птицы где-то, и далеко трактор.

— Николай Петрович, — сказала Лена.

— Коля, — сказал он. — Давно можно.

Она чуть улыбнулась.

— Коля. Можно я спрошу что-то странное?

— Можно.

— Вам не тяжело, что все самому? Дача, дом, готовить. Один.

Он помолчал.

— Привык, — сказал он. — Поначалу тяжело было, очень. А потом привык. Стал делать все медленно, по одному. Утром встал, позавтракал, то-то, се-то. Без суеты. Когда один, суеты меньше.

— А одиноко?

— Бывает. А вам?

Лена посмотрела на огурец в своей руке.

— Бывает, — сказала она. — Особенно поначалу. Ночью просыпалась и не понимала, где я. Комната чужая, звуки незнакомые. Страшно было.

— А сейчас?

— Сейчас нет. Привыкла. Вернее, поняла, что это моя комната теперь. Чужая или своя, неважно, моя.

Он кивнул.

— Это важно, — сказал он. — Понять, что твое.

***

Они вернулись в город к вечеру. Он довез ее до дома, вышел помочь с пакетом, в котором лежали огурцы и зелень.

— Спасибо за день, — сказала Лена. — Я давно так хорошо не отдыхала.

— Я рад, — сказал он. — Приезжайте еще. Осенью посмотрим, что с пионами. И, если хотите, можно своих посадить. Там место есть.

Лена почувствовала что-то теплое в груди. Простое и теплое, как те огурцы.

— Подумаю, — сказала она.

***

Сентябрь принес прохладу и дожди. Лена поняла, что надо думать о жилье серьезнее. Комната у Валентины Борисовны была хорошая, но маленькая. Она стала смотреть объявления об аренде однокомнатных. Нашла вариант в соседнем районе, приятный, с большим окном.

Она рассказала об этом Николаю Петровичу на воскресной прогулке.

— Посмотрите, — сказал он, — я бы с вами съездил, если хотите. Второй взгляд полезен.

— Зачем вам?

— Ну, вы мне говорили, что хотите понять, в каком состоянии трубы и проводка. Я в этом понимаю.

Она посмотрела на него.

— Когда это я говорила про трубы?

— В июле. Мы тогда мимо стройки шли, и вы сказали, что у вас в комнате плохо работает вентиляция и вы боитесь снимать новое жилье, потому что не знаете, на что смотреть.

Лена остановилась.

Он помнил это. Случайную фразу в середине летней прогулки про вентиляцию. Помнил и дождался подходящего момента.

Виктор за двенадцать лет не мог запомнить, что она не любит кинзу. Каждый раз клал ее в суп, и каждый раз она вынимала молча.

— Хорошо, — сказала Лена. — Поедем вместе.

***

Квартира на Зеленой улице им понравилась обоим. Николай Петрович осмотрел трубы, пощелкал выключателями, проверил окна. Сказал, что все нормально, только один кран надо будет поменять, а это нетрудно. Хозяйка, молодая женщина с усталым лицом, смотрела на них с любопытством.

— Вы вместе будете жить? — спросила она.

— Нет, — сказала Лена. — Я одна.

Хозяйка кивнула. Николай Петрович не смутился и не сказал ничего лишнего.

Они подписали договор через неделю. Лена переехала в середине октября.

***

В новой квартире было много света. Она купила новые шторы. Желтые, в тонкую белую полоску. Виктор ненавидел полоску. Говорил, что это мещанство и дешевка.

Лена повесила полосатые шторы и долго смотрела на них.

Потом поставила чайник.

***

Ноябрь. Лена возвращалась с работы поздно, темнело рано. На кухне пахло чаем, за окном мелькали огни. Она сидела и читала. Купила себе книгу про Египет, про историю, давно хотела.

Позвонил Николай Петрович.

— Как у вас?

— Хорошо. Читаю.

— Что именно?

— Про Египет. Нашла в магазине, они там такие издания делают, с картинками.

— Я люблю такие.

— Может, потом дам почитать.

— С удовольствием.

Помолчали.

— Я тут думал, — сказал он, — насчет лета. Может, все-таки попробуете пионы посадить? У меня уже есть кое-что, хорошая рассада на следующий год. Я брал с запасом, не знал, приживутся мои или нет.

Лена улыбнулась. Он не видел этой улыбки, но она улыбнулась.

— Коля, — сказала она, — я всю жизнь хотела пионы. Виктор говорил, что это баловство.

— Ну и пустое, — сказал он просто. — Какое баловство? Цветы, они для настроения. Без настроения жить трудно.

— Да, — согласилась Лена.

***

Декабрь пришел тихо. Лена заметила, что почти не думает о том, что было. Иногда вспоминала что-то, какую-то мелочь, например запах Витиной куртки или то, как Тамара Петровна переставляла вещи на кухне, не предупреждая, просто переставляла туда, куда ей казалось лучше. Вспоминала и не чувствовала боли. Просто это было, и прошло.

Она сказала об этом Гале, когда та позвонила.

— Ты повзрослела, — сказала Галя.

— Я и раньше была взрослая.

— Нет, раньше ты была умная взрослая женщина, которая сама себе не верила. Теперь ты начинаешь верить.

Лена подумала.

— Может, ты права.

— Я всегда права, — сказала Галя. — Спроси у любого.

Они обе засмеялись.

***

Под Новый год Николай Петрович пришел к ней в гости. Принес бутылку вина и апельсины. Они сидели у окна, пили вино, смотрели на город. За окном светились окна соседних домов, где-то далеко по улице ходили люди.

— Лена, — сказал он, — вы счастливы?

Она посмотрела на него. Потом посмотрела в окно. Потом обратно на него.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Может, не совсем понимаю, как это. Я долго жила так, что главное было, чтобы ничего не случилось. Чтобы тихо, без скандала. А счастье, оно другое. Я только начинаю понимать, какое оно.

Он кивнул.

— Хорошо, что понимаете.

— Вы думаете, это поздно, в пятьдесят четыре?

— Нет, — сказал он. — Поздно не бывает. Бывает поздно в некоторых конкретных делах. Например, мне поздно идти в космонавты. Но в остальном. Нет. Не бывает.

Лена засмеялась.

— Вы не дали бы сдачи за космонавтов.

— Наверное. Но зато садовод я хороший.

***

Январь снова. Прошел ровно год.

Лена стояла утром у окна с чашкой чая. На улице шел снег, спокойный такой, без ветра. Ровные белые хлопья. Соседский мальчик, лет семи, стоял во дворе и смотрел вверх, подставив лицо снегу. Смешной.

Она подумала о том, что прошлый Новый год она встречала, неся тарелку с холодцом. А этот встретила с бокалом вина и с человеком, который запомнил случайную фразу про вентиляцию.

Маленькая разница. Огромная разница.

Позвонил Николай Петрович.

— С новым годом, Лена, — сказал он. — Как спалось?

— Хорошо. С новым годом, Коля.

— Я вот о чем думал, — сказал он, — насчет лета. Ты говорила, что хочешь попробовать копать грядку сама. Я тут прочитал про один сорт, называется «Сара Бернар», розовые, с ароматом. Очень хорошие пионы.

Лена улыбнулась. Она смотрела в окно на снег и улыбалась.

— Коля, — сказала она, — я тут думала. Хочу весной поехать на дачу и посадить пионы. Свои. Я всегда хотела, а мне говорили, что это баловство.

Он помолчал секунду.

— Ну так поедем, — сказал он. — У меня как раз рассада хорошая. Той «Сарой Бернар». Приживется, я думаю.

— Думаешь?

— Почти уверен.

Лена посмотрела на снег за окном.

— Хорошо, — сказала она. — Поедем.

Она поставила чашку на подоконник. Взяла ее снова. Снег шел ровно и тихо, мальчик во дворе уже катал снежок, и снежок был большой, почти по пояс ему.

Лена не знала, как будет дальше. Она не знала, приживутся ли пионы, и будут ли они цвести, и что будет через год или через пять. Никто этого не знает. Никто не знает, что будет.

Источник