— Света, ну ты же понимаешь, мать одна, ей тяжело, — голос мужа в трубке звучал виновато, чуть тише обычного. — Она уже приготовила всё, ждёт.
— Алёша, мы договаривались. — Светлана Николаевна прижала телефон к уху и отошла к окну, чтобы не греметь тарелками. — Мы договаривались ещё в ноябре. Вдвоём. Помнишь? Ты сам сказал: вдвоём, тихо, как нормальные люди.
— Ну, Света…
— Не «ну, Света». Мне тридцать лет уже это «ну, Света». Я устала, Алёш. Понимаешь? Устала. Я хочу просто сесть за стол, выпить шампанского и посмотреть телевизор. Вдвоём.
— Так мать обидится.
Светлана закрыла глаза. За окном мело, декабрьское небо давило на крыши панелек серой ватой. Двор внизу был пуст, только чья-то собака тащила что-то через сугроб.
— Алёша, скажи маме, что мы будем первого. Скажи ей, что я приготовлю пироги, приедем, посидим. Но тридцать первого мы дома. Вдвоём.
— Хорошо, хорошо. — Пауза. — Ты не злись только.
— Я не злюсь. — Она злилась. — Я просто объясняю.
Трубку она положила и долго стояла у плиты, глядя, как кипит бульон для заливной рыбы. Рыба уже разваривалась, мягкая, хорошая, из той самой горбуши, которую она выбирала полчаса в магазине, щупала каждую тушку. Оливье в холодильнике ждал своего часа: огурцы уже нарезаны, картошка отварена, только заправить осталось. И торт. Торт она начала ещё тридцатого утром, потому что «Птичье молоко» за один день не делается. Белки взбиты, агар-агар замочен, шоколадная глазурь в маленькой кастрюльке стоит. Мама когда-то говорила: настоящий торт требует двух дней и уважения. Светлана помнила это всегда.
Она читала где-то статью про отношения в семье после 50, и там психолог писал, что женщина в этом возрасте имеет право на желания. Что это не эгоизм. Что желание побыть вдвоём с мужем, тихо, по-своему, это не странность и не болезнь. Она тогда даже сохранила статью в телефон, но потом удалила, потому что не хотела, чтобы Алёша нашёл и спросил, зачем она читает такое.
Тридцать первого она встала в восемь утра. Торт достала из холодильника, проверила. Поставила вариться студень. К часу дня на столе уже стояло оливье, красивое, горкой, украшенное горошком. Рыба залита и поставлена застывать. Бутылка шампанского «Советское» в холодильнике, та, что с золотой этикеткой. Она нарядилась в бордовое платье, то самое, в котором всегда казалась себе чуть моложе, чуть тоньше. Сделала причёску. Посмотрела в зеркало.
Пятьдесят четыре года. Тридцать пять лет в бухгалтерии муниципального предприятия. Два отпуска в Анапе за всю жизнь. Один выкидыш. Одна операция на желчном. Трое соседей, с которыми здоровается, но не знает имён. И муж, которого она любила когда-то так, что сердце сжималось, когда он входил в комнату.
В три часа позвонила свекровь.
— Света, Алёша говорит, вы нас ждёте?
Светлана опустила половник.
— Зинаида Семёновна, мы вас ждём первого января. Мы с Алёшей договорились. Сегодня мы отмечаем вдвоём.
— Как это «вдвоём»? — В трубке что-то зашуршало, как будто свекровь переложила телефон в другую руку. — Это что за новости? Мы всегда вместе встречали. Клава уже в пальто стоит.
— Зинаида Семёновна, я прошу вас…
— Мы едем. Алёша за нами заехал уже.
Связь прервалась.
Светлана Николаевна поставила половник на подставку медленно, очень медленно, чтобы не стукнуть о плиту. Потом взяла телефон и набрала мужа. Он не ответил. Набрала ещё раз. Не ответил.
Она стояла на кухне в бордовом платье, с причёской, пахнущей лаком, и смотрела на стол, за которым могли уместиться от силы четыре человека.
Они приехали в половину пятого. Алёша вошёл первым, не глядя жене в глаза, сразу принялся снимать куртку. За ним, заняв весь коридор, вплыла Зинаида Семёновна в старом каракулевом полупальто, от которого несло нафталином и духами «Красная Москва». Следом протиснулась тётя Клава, сестра свекрови, маленькая, с постоянно поджатым ртом, и дядя Толя, её муж, дородный мужчина с красным носом, который сразу громко высморкался прямо в прихожей. И последним, пинками открыв дверь, влетел Сашка, девятилетний внучатый племянник, в расстёгнутом пуховике и кроссовках, залитых грязным снегом.
— Ну, с наступающим! — громко сказал дядя Толя, оглядывая прихожую так, как будто оценивал квартиру под снос.
— Здравствуйте, — сказала Светлана. Больше она ничего не сказала.
Зинаида Семёновна прошла на кухню, не спросясь, как ходят только по своей территории. Оглядела стол, подняла крышку с кастрюли, понюхала.
— Маловато будет, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Нас же шестеро.
— Нас должно было быть двое, — тихо сказала Светлана.
— Что? — Свекровь повернулась. — Что ты сказала?
— Я говорю, стол рассчитан на двоих. Мы с Алёшей договаривались встречать вдвоём.
— Алёша ничего мне такого не говорил. — Зинаида Семёновна поставила крышку обратно, с лязгом. — Я с сестрой сколько лет не виделась? Клава специально из Люберец приехала. Ты об этом подумала?
Тётя Клава стояла в дверях кухни и молчала. У неё было такое выражение лица, как у человека, который давно всё про всех знает и никому об этом не скажет. Она смотрела на оливье, на красивую горку с горошком, и что-то в её взгляде было такое, что Светлана не сразу поняла. Не осуждение. Что-то другое.
— Клава, проходи, садись, — сказала Зинаида Семёновна. — Не стой в дверях.
Дядя Толя уже сидел на диване в зале и смотрел телевизор. Сашка бегал по коридору, стуча пятками.
— Сашка, не беги! — крикнул дядя Толя, не отрываясь от экрана.
Сашка побежал быстрее.
Алёша зашёл на кухню, встал у холодильника, взял с полки какую-то кружку, поставил обратно.
— Света, ну ты не кипятись, — сказал он вполголоса. — Мать приехала, что теперь делать.
— Что теперь делать? — Она посмотрела на него. — Ты скажи мне, Алёша. Ты мне скажи.
— Ну не устраивай сцену.
— Я не устраиваю сцену. Я спрашиваю тебя спокойно.
— Мы потом поговорим.
— Мы всегда потом. — Она отвернулась к плите. — Всю жизнь потом.
Зинаида Семёновна заглянула в холодильник, нашла там шампанское, достала, поставила на стол.
— Это тоже маловато. Толя, у тебя в сумке что?
— Портвейн, — откликнулся дядя Толя из зала.
— Неси.
— Зинаида Семёновна, — сказала Светлана, — вы бы спросили сначала. Это мой холодильник.
Пауза. Свекровь медленно выпрямилась. Посмотрела на невестку долгим взглядом, каким смотрят на что-то мелкое и надоедливое.
— Света, я тебе скажу прямо, потому что я человек прямой. Ты всегда была немного с причудами. Алёша мне говорил. Но это праздник, и я прошу тебя не портить людям настроение.
— Алёша говорил? — Светлана Николаевна обернулась к мужу.
Алёша смотрел в пол.
— Алёша. Ты говорил маме, что я с причудами?
— Ну, я имел в виду другое…
— Что именно?
— Ну, что ты любишь всё по-своему.
— По-своему. Понятно. — Она взяла прихватку и переставила кастрюлю. Руки были спокойны, только в висках что-то мерно стучало, как маятник. — Хорошо. Садитесь за стол.
Они сели. Все шестеро. Стол, рассчитанный на четверых с трудом, скрипел. Сашка сразу потянулся к оливье ложкой прямо из салатницы.
— Сашка, подожди, — сказала тётя Клава без особой надежды.
Сашка не подождал.
— Рыба где? — спросила Зинаида Семёновна, оглядывая стол. — Ты говорила, заливная рыба будет.
— В холодильнике застывает. Ещё не готова.
— Надо было раньше делать.
— Я делала с утра. Она застывает несколько часов.
— Ну не знаю, — свекровь поджала губы. — Моя всегда к вечеру готова была. Значит, что-то не то делаешь.
— Возможно, — сказала Светлана.
Дядя Толя разлил портвейн. Себе, Алёше, Зинаиде Семёновне и тёте Клаве. Светлане не предложил.
— Ну, за наступающий! — сказал он бодро.
Они выпили. Светлана взяла свою рюмку, которую сама себе налила ещё до их приезда, и тоже выпила. Никто не заметил.
— Хлеб есть? — спросил дядя Толя.
— В хлебнице.
— А белый?
— Только серый.
— Серый кислит. — Он поморщился. — Я серый не ем.
Тётя Клава тихо взяла себе ломтик серого хлеба и стала есть. Она ела аккуратно, смотрела в тарелку и молчала. Светлана поймала её взгляд один раз, и тётя Клава почему-то чуть опустила глаза, как будто ей было неловко. Только за что ей было неловко, Светлана не поняла.
— Пельмени надо разогреть, — объявила Зинаида Семёновна. — Мы привезли. Толя, где пакет?
— В прихожей оставил.
— Света, поставь пельмени.
Светлана Николаевна не сразу ответила.
— Поставь, говорю, пельмени. Мы привезли, домашние.
— Зинаида Семёновна, у меня кастрюли заняты.
— Так другую возьми.
— Другой нет. Та на студне, та на…
— Что значит нет? — Свекровь посмотрела на неё с нескрываемым изумлением. — Ты хозяйка или нет? Как это у хозяйки нет кастрюли?
— Именно так, — сказала Светлана. — Именно так и есть.
— Алёша, скажи жене своей.
Алёша прокашлялся.
— Света, ну правда, пельмени-то можно поставить. Мать старалась, лепила.
Светлана встала, нашла маленькую ковшик, поставила воду. Она делала это медленно, методично, как делают люди, которые очень стараются не думать, что именно они сейчас делают и зачем.
Сашка съел половину оливье прямо из салатницы и теперь ходил по квартире, тыкаясь в шкафы. Открыл платяной шкаф в коридоре, высунул оттуда Светланины сапоги, уставился в них.
— Сашка, поставь, — сказала тётя Клава.
— А чего здесь? — Он полез глубже.
— Сашка!
— Пусть смотрит, — великодушно сказала Зинаида Семёновна. — Ребёнок интересуется.
Светлана Николаевна смотрела, как Сашка шарит в её шкафу, и думала: вот оно. Вот оно, это самое. Не злость. Что-то другое, более спокойное и оттого более страшное. Она где-то читала, что стоит ли терпеть унижения от родственников, это вопрос не морали, это вопрос того, сколько у тебя осталось себя. Она читала это в той же статье, которую потом удалила.
Пельмени сварились. Она разложила по тарелкам.
— Мало, — сказал дядя Толя, посмотрев на свою порцию.
— Сколько в пакете было, столько и сварила.
— Ну так добавки дай.
— Там нет добавки.
— Как нет? Ты сколько варила?
— Весь пакет.
Дядя Толя покачал головой, как будто варка пельменей была государственным преступлением.
За столом стало шумно. Дядя Толя рассказывал историю про свата, который купил машину и тут же её разбил. Зинаида Семёновна перебивала и рассказывала свою версию той же истории. Сашка вернулся за стол и стал барабанить вилкой по краю тарелки. Алёша сидел и улыбался, как умеют улыбаться люди, которые давно перестали слышать то, что происходит вокруг.
Светлана убирала тарелки, мыла, ставила чистые. Слёзы сами капали в раковину, пока она мыла посуду, она даже не сразу это заметила. Не горькие, не громкие. Просто текли, как вода.
— Торт достань, — сказала Зинаида Семёновна, войдя на кухню. — Уже почти двенадцать.
— Торт будет в двенадцать.
— Так двенадцать почти.
— Ещё сорок минут.
Свекровь поморщилась, как будто сорок минут было оскорбительным сроком.
— Ты вообще зря так с гостями, — сказала она вполголоса, вроде бы даже сочувственно. — Это нехорошо. Гостей надо привечать. Мать Алёши к тебе пришла, понимаешь? Я, может, каждый год не приду.
— Я помню, Зинаида Семёновна.
— Что ты помнишь?
— Что вы каждый год говорите, что, может, каждый год не придёте.
Пауза была длинная. Свекровь смотрела на Светлану так, как будто та сказала что-то непристойное. Потом развернулась и ушла в зал.
— Алёша! — донеслось оттуда. — Твоя жена мне грубит.
Алёша пришёл на кухню. Встал у двери, скрестил руки.
— Света, что происходит?
— Ничего не происходит.
— Мать говорит, ты ей нагрубила.
— Я сказала правду. Это не грубость.
— Ну зачем ты так? Она старая женщина.
— Я знаю, что она старая женщина. Я знаю это тридцать лет.
— Ты всегда так. Стоит только матери приехать…
— Алёша. — Она повернулась к нему. Голос был ровный, и это было страшнее всего. — Ты обещал мне. В ноябре. Ты сам. Ты сказал: вдвоём, Света, слово даю. Ты помнишь?
Он смотрел мимо неё.
— Помнишь или нет?
— Ну, обстоятельства изменились.
— Какие обстоятельства? Что изменилось?
— Клава приехала, мать хотела…
— Мать хотела. А я не хотела? Я не человек?
— Ну ты истеричка сейчас, честное слово.
Это слово упало на кухне, как что-то тяжёлое. Истеричка. Она слышала его раньше. Не первый раз. Всегда, когда она говорила что-то неудобное. Всегда, когда её что-то не устраивало. Тридцать лет это слово служило замком на её рту.
— Хорошо, — сказала она. — Иди к гостям.
В зале включили телевизор на полную громкость, Пугачёва пела «Арлекино», дядя Толя подпевал не в такт. Сашка что-то уронил и захохотал. Зинаида Семёновна говорила без остановки, её голос шёл поверх всего остального, как масло поверх воды.
Светлана достала торт из холодильника в без пятнадцати двенадцать. Поставила на стол. Торт был красивый, ровный, в шоколадной глазури с маленькими завитками по краям, которые она делала кулинарным шприцем, который купила три года назад и использовала только для этого торта.
— О, торт! — закричал Сашка и потянулся рукой прямо к боку торта, не вставая со стула, ухватил пальцами кусок глазури.
— Сашка! — Тётя Клава схватила его за руку, но поздно. На боку торта осталась вмятина с четырьмя пальцами.
— Ничего страшного, — сказала Зинаида Семёновна. — Дети есть дети. Света, режь.
Светлана стояла и смотрела на торт. На вмятину от пальцев. На четыре ровных следа на том самом «Птичьем молоке», которое она делала два дня. Два дня. Белки взбивала, пока у неё не заболело запястье. Агар-агар варила, боясь переварить. Глазурь темперировала, как мама учила.
— Режь, говорю, — повторила Зинаида Семёновна. — Что ты стоишь как неживая?
И тут по телевизору начался обратный отсчёт. Десять. Девять. Восемь.
— Шампанское! — закричал дядя Толя. — Где шампанское?
Семь. Шесть. Пять.
— Света, шампанское тащи! — Алёша вскочил.
Четыре. Три. Два.
— Плохая хозяйка, всё надо самой, — сказала Зинаида Семёновна негромко, но так, чтобы слышно было.
Один.
С экрана грянул бой курантов.
Светлана Николаевна взяла торт обеими руками. Спокойно. Без суеты. Потом открыла холодильник и поставила его обратно на полку. Взяла оставшееся оливье, накрыла плёнкой. Взяла заливную рыбу, которая наконец застыла, взяла шампанское. Всё это она делала аккуратно, методично, одно за другим.
— Ты что делаешь? — спросил Алёша.
Она не ответила.
— Света, что происходит?
— Спокойной ночи, — сказала она.
Прошла в спальню. Закрыла дверь. Повернула ключ в замке, тот самый ключ, который муж просил выбросить три года назад, говорил, зачем замок в спальне, мы что, чужие. Она ключ не выбросила. Не знала тогда зачем. Теперь знала.
За дверью сразу началось. Алёша стучал: «Света, открой, что за цирк». Зинаида Семёновна говорила что-то длинное и громкое, из которого каждое третье слово было «неумеха» или «неблагодарная». Дядя Толя смеялся, потому что дядя Толя всегда смеялся в неловкие моменты. Сашка топотал.
Светлана Николаевна поставила на тумбочку бокал, открыла шампанское. Оно выстрелило негромко, без помпы. Налила себе. Взяла с полки книгу, которую не могла дочитать три месяца, потому что всегда не хватало времени и тишины. Легла поверх покрывала, не снимая бордового платья.
За окном стреляли петарды. С экрана маленького телевизора на комоде, который она включила вполголоса, Путин поздравлял страну.
Она выпила шампанское. Налила ещё. Отложила книгу, потому что читать всё равно не получалось. Просто лежала и смотрела в потолок. В висках больше не звенело. Было очень тихо, как бывает тихо, когда что-то наконец заканчивается.
За дверью стихло примерно в час ночи. Она слышала, как в прихожей кряхтели, надевая пальто. Как Сашка ныл, что не хочет ехать. Как Зинаида Семёновна говорила Алёше что-то вполголоса, и он отвечал ей так же тихо. Потом хлопнула входная дверь.
Потом было совсем тихо.
Светлана Николаевна встала, прошла на кухню. Стол был разгромлен. Хлебные крошки везде. Тарелки с остатками пельменей. Кто-то из гостей вытащил из холодильника её сыр и положил обратно развёрнутым. Кто-то поставил стакан прямо на скатерть, и теперь там было кольцо.
Она взяла тряпку и начала убирать. Медленно. Стол, потом раковину, потом плиту. Слёзы кончились ещё раньше, там, когда убирала посуду, а сейчас не было ничего, только усталость и какая-то новая, незнакомая лёгкость, которой она не понимала и немного боялась.
В три часа она легла спать.
Алёша позвонил в восемь утра первого января.
— Открой дверь, я под подъездом.
— У тебя есть ключ.
— Я имею в виду, поговорить надо.
Она открыла. Он вошёл, разулся, прошёл на кухню. Сел на свой обычный стул. Она сидела напротив. На столе стояли две чашки с чаем, она заварила, пока он поднимался по лестнице.
Некоторое время они молчали.
— Мать обиделась, — сказал наконец Алёша.
— Я понимаю.
— Ты должна извиниться.
Она взяла чашку. Чай был горячий, она подержала чашку в ладонях.
— Нет.
— Что значит «нет»? — Он посмотрел на неё с таким выражением, с каким смотрят, когда не верят тому, что слышат. — Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Света, ты закрылась в спальне в Новый год. Ты выставила гостей.
— Я не выставляла. Они сами ушли.
— Ты закрылась на ключ!
— Да. В своей спальне. В своей квартире.
— В нашей квартире.
— Алёша, квартира моя. Ты это знаешь. Я её получила от предприятия, это было до нашей свадьбы. Так что давай не надо.
Он замолчал. Встал, прошёлся по кухне. За окном было серое утро первого января, во дворе лежали остатки петард, и дворник ещё не выходил.
— Ты понимаешь, что это ненормально, — сказал он наконец. — То, что ты вытворяешь. Нормальная женщина не стала бы.
— Что не стала бы?
— Устраивать скандал.
— Я не устраивала скандал. Я ушла в спальню.
— Перед гостями!
— Перед гостями, которых я не звала. — Она поставила чашку. — Алёша, давай с самого начала. Ты мне обещал. Ты дал слово. Я тебя прямо спрашивала, и ты сказал «да». А потом просто привёз всех, не предупредив. Еды не хватило. Стол не рассчитан. Ты поставил меня в положение плохой хозяйки перед людьми.
— Мать сама так решила, я не мог…
— Ты мог. Ты взрослый человек. Ты мог позвонить мне. Ты мог сказать матери «нет». Но ты не позвонил и не сказал.
— С матерью нельзя так.
— А со мной можно?
Он снова замолчал. Потом сел. Смотрел в стол.
— Я не знаю, что ты от меня хочешь, — сказал он тихо, без злости, и это было хуже злости. — Я всю жизнь между вами. Она моя мать. Что я должен делать?
— Алёша. — Светлана говорила медленно, потому что слова были важные и она хотела, чтобы они встали на свои места. — Я не прошу тебя отказаться от матери. Я прошу тебя иногда быть на моей стороне. Один раз из десяти. Хотя бы. Просто сказать: «Мать, мы договорились. Мы встретим вас первого». Это всё.
— Ей тяжело слышать «нет».
— Мне тоже тяжело. Мне тридцать лет тяжело.
Он поднял на неё глаза.
— Ты всё решила?
— Что именно?
— Ну. — Он кивнул на кухню, на стены, не конкретно, просто в сторону. — Вот это всё.
Светлана Николаевна посмотрела на мужа. На его лицо, которое знала тридцать лет. На залысины, которые появились, когда ему было сорок. На руки, которые пахнут машинным маслом даже после мытья, потому что троллейбус так просто не отмоешь.
— Алёша, я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Это мой дом. Здесь мои правила. Не плохие правила, не злые. Просто мои. Я устала жить по чужим правилам в своём доме. Понимаешь? Я хочу личное пространство в браке. Я хочу встречать Новый год так, как хочу я. Один раз из тридцати лет я хотела по-своему. Один раз.
— И поэтому ты закрылась на ключ.
— Да.
— И поэтому ты не извинишься перед матерью.
— Да.
Он долго сидел. Допил чай. Поставил чашку. Потом встал и пошёл в комнату. Она слышала, как он открывает шкаф. Как достаёт сумку, ту самую синюю дорожную, которую они брали в Анапу. Как складывает что-то. Рубашки, судя по звуку. Потом свитер, потяжелее. Потом зашуршала куртка.
Он вышел с сумкой. Остановился у кухонной двери.
— Я поеду к матери. Побуду там.
Светлана кивнула.
— Ты серьёзно вот так, — сказал он. Не спросил. Сказал.
— Серьёзно.
Он смотрел на неё долго. Она не отводила взгляд.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец.
— Может быть, — ответила Светлана Николаевна. — Но это буду я. И это будет моё.
Дверь закрылась. Не хлопнула, просто закрылась, на замок, механически, как закрываются двери, когда уходят по-настоящему, без хлопка и театра.
Светлана сидела ещё минуту, потом встала. Прошла в холодильник, достала торт. Взяла нож, отрезала себе кусок, с того самого бока, где была вмятина от Сашкиных пальцев. Поставила тарелку на стол, налила чай.
За окном первое января разгоралось медленно, без спешки. Двор был тихий. Дворник наконец вышел с метлой и скрёб асфальт, собирая вчерашние петарды.
Торт был хороший. Она всегда умела его делать.
