— Выметайся, Лена, пока я добрая. Эта жилплощадь по праву принадлежит Игорю, а значит, и всей нашей семье. Тут его пуповина обрезана, тут он первый зуб потерял, тут вся его аура накоплена! — голос Ольги Сергеевны дрожал, срываясь на визгливые ноты, от которых у Елены начинала дергаться левая бровь, та самая, что предательски выдавала любое внутреннее напряжение.
Ольга Сергеевна стояла в проеме прихожей, загораживая свет из коридора, как монумент советской бюрократии, внезапно обретший дар речи и способность передвигаться на каблуках-рюмочках. На ней был тот самый плащ цвета «мокрый асфальт», который, казалось, пережил не только перестройку и дефолт девяностых, но и несколько апокалипсисов личного масштаба. От неё пахло смесью дешевого нафталина, которым она щедро пересыпала все свои вещи, и тяжелыми, душными духами «Красная Москва», аромат которых въедался в обои, в шторы, в кожу и, казалось, в саму ДНК жильцов этой квартиры. У Елены свело челюсть от этого запаха, такого знакомого, такого ненавистного, запаха детства, проведенного в ожидании чужого мнения.
— Мама, или как там вас величать по статусу «великой мученицы», — голос Елены был ровным, слишком ровным, таким бывает поверхность замерзшего озера перед тем, как под ним треснет лед. — Я живу здесь пятнадцать лет. Пятнадцать лет я оплачиваю счета, меняю краны, терплю ваши звонки в семь утра с вопросами, почему Игорь не позвонил, и почему у него такие круги под глазами. А Игорь… Игорь за это время научился только одному искусству — искусству пятиться назад. Он пятился от ремонта, пятился от разговоров о будущем, пятился от ответственности за кота, и теперь, видимо, решил попятиться от собственной жизни прямо ко мне в спальню.
Квартира была действительно неплохой. Трехкомнатная «распашонка» в сталинском доме с высокими потолками, широким балконом, с которого открывался вид на излучину реки и противоположный берег, где уже вовсю росли новые стеклянные многоэтажки, похожие на кристаллы, выросшие из грязи. Квартира досталась Елене от отца, человека тихого, любившего книги и одиночество больше, чем шумные застолья. Все документы были в идеальном порядке: договор приватизации, свежее свидетельство о праве собственности, нотариально заверенная дарственная. Бумаги лежали в сейфе, пахли типографской краской и спокойствием. Но для Ольги Сергеевны юридические нормы были лишь досадной помехой, мелкой бюрократической преградой на пути её грандиозных планов по переустройству вселенной под себя и своих детей. Закон для неё существовал постольку, поскольку он совпадал с её желанием.
— Ты ничего не понимаешь в жизни, эгоистка проклятая! — Ольга Сергеевна сделала шаг вперед, и паркет жалобно скрипнул под её весом. — Людке с детьми негде жить! Их выгнали из съемной квартиры, хозяин оказался мошенником, забрал залог и выкинул их вещи на лестничную клетку! Ты представляешь? Трое детей на улице! В коммуналку их никто не берет, там одни маргиналы и алкаши. Ты бы сама туда пошла? С тремя ангелочками?
Елена фыркнула так громко, что даже кот, дремавший на подоконнике, открыл один глаз и неодобрительно посмотрел на свекровь.
— Людка — взрослая тетя, мамаша. Ей сорок два года, если мой склероз мне не изменяет. Трое детей от разных отцов, ни одного диплома, кроме курсов маникюра, которые она бросила на втором занятии, потому что «пилка травмирует энергетику». Ума у неё — кот наплакал, да и тот, наверное, умнее. Я ей кто? Мать Тереза? Спонсор благотворительного фонда «Помоги Людке выжить»? Пусть Игорь сдаёт свою однушку на Щёлковской, которую он, кстати, сдает уже лет десять, и пускает её туда. Всё честно, всё по справедливости. Или он думает, что его квартира — это золотой запас, который нельзя трогать, а моя — общественное достояние?
Из кухни донёсся осторожный шорох, звук открываемой и закрываемой дверцы шкафа, лязг ложки о чашку. Игорь. Он всегда прятался на кухне во время баталий между женой и матерью, словно маленький мальчик, застигнутый за кражей варенья. Его стратегия выживания была проста: стать невидимым, слиться с интерьером, превратиться в часть мебели, чтобы гроза пронеслась мимо.
— Леночка, ну давай без нервов… — голос Игоря прозвучал неуверенно, жидко. Он вышел из кухни, держа в руках чашку с кофе, который он заваривал с такой тщательностью, с такой концентрацией, будто готовил зелье для бессмертия или продумывал алиби для идеального преступления. На нём был домашний трикотажный костюм, который видел лучшие времена лет пять назад, и выражение лица человека, которого вот-вот будут казнить, но он ещё надеется на помилование.
— А ты что молчишь, «глава семейства»? — Елена прищурилась, и в её взгляде было столько льда, что температура в комнате мгновенно упала на несколько градусов. — Или тебе мама до сих пор штаны гладит и решает, какой галстук надеть на собеседование, которого у тебя не было уже лет семь? Ты мужик или приложение к маминому смартфону?
Ольга Сергеевна взвилась как ужаленная, её лицо покрылось багровыми пятнами, напоминающими карту неизвестных земель.
— Я не позволю с ним так разговаривать! Он — твой муж! Мужчина! Он отдал тебе свою жизнь, свою молодость! Он терпит твой характер, твои вечные претензии!
— Да, особенно ту самую «молодость», которую он успешно инвестировал в сдачу своей однушки и перечисление денег на счет мамы «на черный день», — Елена рассмеялась, но смех её был коротким и злым. — Мужчина! У меня в детстве был хомяк, так тот был решительнее. Когда ему не нравилось колесо, он просто грыз прутья клетки и сбегал. А этот… Этот даже мусор вынести не может без команды.
Игорь понурился, глядя в свою чашку. Он всегда был «мягким». Мягким, как старый, затасканный плед, которым накрываются, когда хотят спрятаться от мира, от проблем, от необходимости принимать решения. Под этим пледом было тепло, уютно, безопасно, но абсолютно темно и душно. Ни одного слова, ни одного действия, только тихое сопение в тряпочку.
— А если говорить по делу, — продолжила Елена, повышая голос, но сохраняя ледяное спокойствие, — квартиру я получила от отца. Это моя собственность. Мои квадратные метры. Мои стены. И если вы, дорогое семейство, решили сыграть в игру «перетяни одеяло на себя», то предупреждаю сразу: одеяло рваное, в дырах, в пятнах, но оно моё. И я его не отдам. Ни Людке, ни её бесконечному потомству, которое размножается быстрее кроликов. Пусть идут к биологическому материалу, к своим многочисленным папашам, и спрашивают, где им жить. Может, у кого-то из них есть свободный угол или диван в гараже.
— Ты просто черствая эгоистка, Лена, вот и всё, — тихо, почти шепотом, но с такой концентрацией яда, что можно было травить крыс, произнесла Ольга Сергеевна. Её глаза сузились, став похожими на две узкие щелочки. — Женщины в нашем роду всегда жертвовали собой ради детей. Моя мать жертвовала, я жертвовала. Мы терпели, страдали, голодали, но детей поднимали. А ты… Ты хочешь жить красиво. Тебе важнее твой евроремонт, чем судьба родной крови.
— О да, — усмехнулась Елена, делая глоток воды из стакана, который она машинально держала в руке. — Моя самая заветная мечта, ради которой я готова убивать и умирать — это каждое утро просыпаться под аккомпанемент криков трех детей, которые дерутся за игрушки, запаха обоссанного горшка, который Людка забыла вымыть вчера, и её нытья о том, что у неё депрессия, потому что мир несправедлив. Это же рай земной! Уют семейного ада, где все счастливы, кроме меня. Я просто мечтаю стать бесплатной нянькой, кухаркой и психотерапевтом для женщины, которая считает, что работа — это когда нужно выбрать цвет лака для ногтей.
Игорь попытался вмешаться, робко подняв руку, как школьник, который боится вызвать гнев учителя:
— Может… Может, мы просто временно их пустим? Ну, на месяц? Пока Людка не найдет что-нибудь подходящее? Она же обещала, что быстро обустроится…
Елена медленно повернулась к нему. Её взгляд был тяжелым, сверлящим.
— Игорь, посмотри мне в глаза. Ты можешь пускать кого угодно. Хоть целый цирк с медведями. В свою однушку. Или в свою душу, если она у тебя еще не заросла мхом. Но не в мою квартиру. Здесь действует правило: вход только по приглашению владельца. Иначе ты окажешься здесь без штанов. Без носков. Без зубной щетки. И вообще, без ничего. Я вышвырну тебя вместе с твоими мягкими принципами.
— Да ладно тебе, Лена, не горячись, — Игорь попытался смягчить тон, сделать голос более убедительным, но получилось лишь жалкое подобие мольбы. — Мы же семья. Одна большая семья. Нужно помогать друг другу.
— Вот как? Семья? — Елена захохотала, и звук этот был похож на звон разбитого стекла. — А ты когда последний раз в этой «семье» принимал хоть какое-то решение самостоятельно? Без звонка маме? Без консультации с Людкой? Или твоя единственная функция в этом союзе — сдавать свою недвижимость, молчать, кивать и прятаться на кухне, когда начинается буря? Ты не муж, Игорь. Ты — статист. Массовка в театре абсурда, который режиссирует твоя мать.
В комнате повисло тяжелое, вязкое молчание. Воздух стал густым, как кисель. Ольга Сергеевна посмотрела на сына так, словно он только что совершил непростительную глупость, обмочился при всем честном народе или проиграл государственные деньги в карты. В её взгляде читалось разочарование, смешанное с презрением: «Как ты мог так оплошать? Как ты мог не поддержать меня?»
— Так, — резко сказала Ольга Сергеевна, выпрямляясь во весь свой небольшой рост и принимая командный вид. — Я сейчас же звоню Людке. Пусть собирает вещи. Мы едем сюда. Вы не можете бросить женщину с детьми на произвол судьбы. Это бесчеловечно. Всё. Я сказала. Решение принято.
Елена сделала шаг навстречу свекрови. Очень близко. Настолько близко, что запах дешевого лосьона для рук и тех самых духов «Красная Москва» ударил ей в нос, вызывая мгновенные флэшбэки из детства, когда духи назывались «Дыхание ночи», а конфеты «Мишка на Севере» были роскошью.
— А я тебе говорю: в мою квартиру она не въедет. Даже если ты сюда рояль притащишь на вертолете и начнешь играть на нем гимн России стоя на голове. Это — МОЁ жилье. Я купила эти обои, я выбрала этот ламинат, я мыла эти окна. И я решаю, кто тут живет, а кто нет. Мои правила. Мой дом.
Ольга Сергеевна задохнулась от возмущения, её грудь ходуном ходила под тонкой блузкой.
— Ты что, думаешь, Игорь останется с тобой, если ты так поступишь с его семьей? С его сестрой? С его матерью? Ты вычеркнешь себя из его жизни навсегда!
— Я думаю, что если он выберет тебя и твои манипуляции — пусть сразу пакует чемоданы и переезжает к тебе. В вашу чудесную двушку с ковром на стене, с сервантом, полным хрусталя, который никто не использует, и с фотографиями предков, которые смотрят осуждающе. Всё в лучших традициях. — Елена усмехнулась, и в её улыбке было столько сарказма, что им можно было резать стекло. — «Назад в СССР», спецвыпуск: «Сноха-демон против Матери-героини». Билеты в партер уже проданы.
И вдруг Игорь сказал то, чего от него никто не ожидал. Абсолютно никто. Ни Елена, привыкшая к его безвольному молчанию, ни Ольга Сергеевна, уверенная в своем абсолютном контроле над сыном.
— Мама… — голос его дрогнул, но в нем впервые за долгие годы прозвучала твердая, металлическая нотка. — Лена права.
Ольга Сергеевна замерла, словно пораженная молнией. Её рот слегка приоткрылся.
— Я свою квартиру сдам Людке. Если ей негде жить — пусть живет в моей. Тут, в этой квартире, им места нет. Всё. Хватит. Не дави на меня, мама. Я устал.
Ольга Сергеевна медленно, очень медленно повернулась к сыну. Её глаза расширились, став похожими на блюдца. В них плескался ужас, недоумение и какая-то детская растерянность кошки, которую внезапно отлучили от миски с молоком и выставили за дверь.
— Что… Что ты сказал?.. — прошептала она, не веря своим ушам. — Ты… Ты против матери?
— Я сказал — хватит, — повторил Игорь, и его голос стал громче, увереннее. Казалось, он сам удивляется тому, что эти слова выходят из его рта. — Это Ленина квартира. Документы на её имя. А Людка… Людка взрослая женщина. Пусть живет в моей однушке. Я поживу у тебя, мама, если надо. Или сниму что-нибудь. Но здесь я оставаться не буду, если вы продолжите этот цирк.
Ольга Сергеевна молча взяла свою сумку, сжала ручки так, что костяшки пальцев побелели. Гневно стуча каблуками, которые издавали звук, похожий на дробь барабана, она развернулась и вышла в коридор. Тяжелый шлейф её духов потянулся за ней, заполняя пространство запахом победы, которая на самом деле оказалась поражением. Или поражения, которое она отказалась признать. Дверь хлопнула так сильно, что с полки упала маленькая фарфоровая фигурка балерины и разбилась вдребезги. Никто даже не обернулся.
Игорь остался стоять посреди кухни. Он выглядел ошеломленным, словно человек, который только что прыгнул с парашютом и обнаружил, что умеет летать. Он явно не ожидал от себя такого демарша, такого бунта. Его руки слегка дрожали.
Елена подошла к чайнику и начала наливать воду. Спокойно, размеренно. Но внутри у неё всё колотилось, сердце билось где-то в горле. Адреналин бурлил в крови.
— Ты уверен? — спросила она, не глядя на мужа, сосредоточившись на струе воды.
— Нет, — честно ответил Игорь, опускаясь на стул. — Не уверен. Мне страшно. Но я устал, Лена. Я так устал быть удобным. Я мужик или кто?
— Мужик бы давно разобрался с этим балаганом, — сказала Елена, наконец поворачиваясь к нему. — А ты только-только начал… Первые шаги. Как тот самый Игорёшенька, про которого говорила твоя мать. Только шаги эти — назад, к самостоятельности.
— Но я начал, — тихо сказал он, и в его глазах мелькнула искра надежды.
Она подошла к нему, положила руку ему на плечо.
— Посмотрим. Посмотрим, насколько тебя хватит.
А где-то за стенкой, в подъезде, мобильный телефон Ольги Сергеевны уже набирал номер Людмилы. Голос матери, искаженный яростью и обидой, несся по проводам:
— Они мне за это ответят, слышишь, доченька? Они пожалеют! Мы их дожмём, я тебе обещаю. Ты только подожди немного… Не сдавайся. Мы ещё повоюем.
***
Прошла неделя. Вроде бы всё затихло. Буря улеглась, оставив после себя ощущение свежести и какой-то странной, непривычной тишины.
Людмила действительно перебралась в однушку Игоря на Щёлковской. Правда, только с двумя младшими детьми — третьего, самого старшего, подростка с трудным характером, она увезла к бабушке в Воронеж, «на время». Это «время» в лексиконе Людмилы обычно растягивалось до бесконечности, часто совпадая с очередными проблемами её бывших мужей, но об этом в семье старались не говорить вслух. Ольга Сергеевна тоже затихла. Подозрительно затихла. Никаких звонков в семь утра, никаких сообщений с цитатами из святых отцов или статей о вреде эгоизма. Это затишье напоминало то, что бывает перед самым сильным ураганом, когда воздух становится неподвижным и звонким.
А в квартире Елены снова повеяло спокойствием. Даже воздух казался легче, чище. Исчезло постоянное напряжение ожидания нового скандала. Игорь старался быть мягким, но уже по-другому. Не как тряпка, а как человек, который пытается загладить вину. Он готовил кофе, приносил фрукты, даже сам заправлял постель — редкость, достойная упоминания в Книге рекордов Гиннесса по категории «Брачная скука и внезапные чудеса».
— Тебе кофе с корицей или без? — спросил он однажды утром, стоя на кухне в одних тренировочных штанах и с полотенцем на плече. Солнце светило в окно, освещая пылинки, танцующие в воздухе.
— С корицей, — ответила Елена, улыбаясь уголками губ. — Как в старые добрые времена, когда ты ещё не сдавал свою квартиру маме под торжественные обещания о спасении человечества и поддержке семейных уз.
Он усмехнулся, и эта улыбка сделала его лицо моложе лет на пять.
— Я понял. Ирония — твоё второе имя. Твоё хобби. Твой образ жизни.
— Нет, — покачала головой Елена, беря чашку. — Это мой щит. Мой доспех. От вас всех. От этого мира, который постоянно пытается залезть ко мне в душу грязными сапогами.
Трогательная сценка. Почти как в рекламе стирального порошка или средства для мытья посуды: он — слегка помятый, но старающийся; она — мудрая, немного уставшая, но принимающая его усилия. Идеальная картинка для журнала о счастливой семье.
Но вечером всё испортилось. Случайно. Будто кто-то невидимый подбросил гранату в салат с крабовыми палочками, который они мирно поедали под легкий джаз.
Они сидели за ужином. На столе стояло недорогое вино, нарезка сыра, оливки. Атмосфера была почти идиллической. До того момента, пока не зазвонил телефон Игоря. Звук был резким,突兀ным, разрезающим тишину.
Игорь взглянул на экран, и его лицо мгновенно изменилось. Румянец сошел, плечи опустились, взгляд стал бегающим. Он тут же потупил глаза в тарелку.
— Кто? — спросила Елена, хотя уже знала ответ. Интуиция, отточенная годами жизни в этой семье, работала безотказно.
— Мама, — пробормотал Игорь, не поднимая головы.
— Ну конечно, — кивнула Елена, откладывая вилку. — А может, это Людмила решила выслать благодарственное письмо в стихах? Или приглашение на новоселье с участием духового оркестра, клоунов и фаер-шоу? «Спасибо, братец, за крышу над головой»?
Игорь вяло усмехнулся, но смех вышел натужным. Он встал из-за стола и вышел в коридор, чтобы поговорить.
Елена сидела и слушала. Стены в квартире были не самыми толстыми, и приглушенные голоса доносились вполне отчетливо. Она слышала знакомое «угу», «да-да», «разберусь», «понял, мам», «не волнуйся». Голос Игоря звучал виновато, оправдательно.
А потом — фраза, которая прозвучала как выстрел, как удар кувалдой по стеклу, поставившая жирный, красный восклицательный знак в конце этого вечера:
— Да, мам, я завтра приеду. Да, шкаф разберу и перевезу. Ну а куда Людка вещи положит? Им там совсем пусто, одна кровать и стол. А это же наша семья. Надо поддерживать. Нельзя же так…
Шкаф. Разберу. Перевезу.
Елена выдохнула, словно после сильного удара в солнечное сплетение. Воздух вышел из легких со свистом. Она медленно поставила бокал с вином на стол. Стекло звякнуло о дерево. Она встала, чувствуя, как внутри закипает холодная, тяжелая ярость. Пошла в коридор.
Игорь стоял у окна, спиной к ней, и говорил что-то ещё, но, увидев её отражение в стекле, оборвался. Он обернулся, и на его лице было написано такое выражение, будто его застукали школьники с бутылкой коньяка в портфеле. Виноватое, испуганное, детское.
— Какой шкаф, Игорь? — спросила Елена тихо. Слишком тихо.
— Ну… Тот, — Игорь замялся, зачесал затылок. — В гостиной. Старый, деревянный. Тебе он всё равно не нравился, ты говорила, что он громоздкий. Мамина идея — перевезти его в мою однушку. У Людки там вообще нет мебели, детям некуда вещи складывать. А это же наша семья, Лена. Надо делиться. Нельзя быть такой жадной.
— То есть, — медленно, расставляя каждое слово, произнесла Елена, — ты решил отдать мой шкаф. Из моей квартиры. По маминой наводке. Без моего спроса. Без моего согласия.
— Лена, ну что за «мой», «твой»? — Игорь сделал шаг к ней, пытаясь взять её за руки, но она отдернула их. — Это всего лишь шкаф. Дерево и гвозди. Мы семья. Надо помогать. Что тебе стоит?
— А давай начнём с твоей почки? — предложила Елена, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Там у Людки один из бывших мужиков сидел пару лет, может, у него теперь диабет или что-то ещё. Ты тоже — поделись. Семья же. Отдай почку, чего мелочиться. Или печень? У тебя их две доли, одной хватит, правда?
Игорь вздохнул, закатил глаза.
— Ты утрируешь. Ты всегда всё доводишь до абсурда.
— Нет, Игорь. Я не утрирую. Я учусь. У твоей мамы. Она — мастер манипуляции высшего пилотажа. За одну неделю она умудрилась выселить твою жену из зоны морального комфорта и вселить туда свою беспокойную свору. А теперь ещё и мебель вывозить решила. Что дальше? Кастрюли? Чайный сервиз, который мне подарила моя тётя? Или мы Людку на выходные будем звать ночевать в нашу спальню? Тоже ведь делиться надо? Семья — понятие растяжимое.
Игорь поставил телефон на тумбочку в прихожей и попытался обнять Елену, прижать к себе, но она стояла как каменная статуя.
— Ну не начинай, ну… — заныл он. — Это всего лишь шкаф. Старая рухлядь. Я думал, ты поймёшь. Людка — в тяжёлой ситуации. Ей трудно.
— Людка в тяжёлой ситуации с тех пор, как первый раз вышла замуж по залёту в восемнадцать лет, — отрезала Елена. — Потом — развелась, залетела снова. И снова. И снова. Это у неё хобби такое — от случайных мужиков детей делать, а потом искать, кто за них шкаф купит, кто квартиру даст, кто жизнь устроит. А ты — просто идеальная мебельная фея. Добрым волшебником себя возомнил? Раздаешь шкафы направо и налево, только палочки не хватает.
Он отвернулся, обиженно надув губы.
— Ты такая злая стала, Лена. Раньше ты была другой. Мягче. Добрее.
— Нет, Игорь. Я просто больше не хочу быть доброй за чужой счёт. Особенно — за счёт собственного комфорта, собственных нервов и собственной территории. Моя доброта закончилась там, где началась ваша наглость.
Они долго молчали. Тишина в прихожей была густой, давящей. Слышно было только тиканье часов и тяжелое дыхание Игоря.
— Я всё равно шкаф отвезу, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала упрямая нотка. — Я уже пообещал маме. Слово мужика.
— Отвези, — спокойно согласилась Елена. — Только без меня. И без ключей от этой квартиры. Потому что если ты вывезешь отсюда хотя бы одну ручку, одну полку, один гвоздь — я немедленно поставлю новые замки. Смену личинок. И ты — будешь жить у мамы. Там, где шкафы. Там, где ковры на стенах. Там и твоя семья. А здесь — мой дом. И правила устанавливаю я.
Игорь побледнел. Его лицо стало серым, нездоровым.
— Ты шутишь? Ты не можешь так поступить. Мы же муж и жена.
— А ты — нет. И это страшнее всего, — ответила Елена, глядя ему прямо в глаза. — Ты выбрал их. Выбрал маму, выбрал сестру, выбрал их проблемы вместо нашего спокойствия. Так живи с ними.
Он не спал всю ночь. Вертелся с боку на бок, вздыхал, стонал, вставал пить воду, ходил по квартире, словно призрак. Елена спала спокойно. Крепко, глубоко. Как дама, которая наконец-то поставила точку. Жирную, черную точку. На шкафе. И, возможно, на всём этом браке, который давно трещал по швам.
Утром он ушёл тихо, стараясь не шуметь. Шкаф не тронул. Побоялся.
Но в обед, когда Елена пила чай на кухне, раздался звонок. На экране высветилось имя «Людмила».
Елена медленно поставила чашку, вытерла руки о полотенце и взяла трубку двумя руками, словно держала гранату с выдернутой чекой.
— Алло. Лена? — голос Людмилы был визгливым, истеричным. — Ты что, совсем охренела, сестрица? Это ж ИГОРЬ предложил нам шкаф! Сам предложил! А ты тут корону нацепила и сидишь, как королева Елизавета на троне. Кто ты вообще без него, а? Ноль без палочки! Домохозяйка несчастная!
Елена молчала секунду, давая ей выговориться. Потом заговорила низким, спокойным голосом, в котором чувствовалась сталь.
— Я? Я — владелица этой квартиры. Собственница. А ты — гостья в его однушке. Временная жилица. Поэтому закрой рот и не звони мне больше. А то будет плохо. Очень плохо. Я найду способ сделать твою жизнь в той однушке невыносимой. Начну с проверки сантехники и вызова пожарных инспекторов.
— Ты… ты… психопатка! — завизжала Людмила. — Да я на тебя в суд подам! Да я всем расскажу, какая ты стерва!
— Зато у меня есть мебель. И крыша над головой. А ты — без того и без другого, если будешь продолжать качать права. Попрощайся со шкафом, Людок. Он остаётся здесь. Как памятник твоей наглости.
И Елена бросила трубку, не дожидаясь ответа. Гудки в трубке звучали как музыка.
Вечером пришёл Игорь. Бледный, осунувшийся, с синяками под глазами. Вид у него был такой, будто он прошел марш-бросок в полной выкладке.
— Лена. Надо поговорить, — сказал он с порога, не раздеваясь.
— Если это опять про мебель — говори с грузчиками. Я вызвала бригаду, они готовы вывезти весь хлам, если ты решишь освободить место для новой жизни. Они тебя поймут лучше меня.
— Нет, — Игорь покачал головой. Голос его дрожал. — Я… Я подал на развод.
Елена замерла. Время словно остановилось. Звук холодильника, тиканье часов — всё исчезло. Осталась только эта фраза, повисшая в воздухе.
— Что?.. — переспросила она, хотя всё прекрасно услышала.
— Ты не хочешь делиться. Не хочешь помогать близким. Мы с мамой посоветовались и решили, что так будет лучше для всех. Я останусь у неё. Квартира — твоя, ладно, забирай. Но я больше не могу жить в этом холоде. Где какой-то старый шкаф важнее семьи, важнее человеческих отношений. Где нет места состраданию.
Елена медленно встала. Без истерик. Без слёз. Без драматических жестов. Она чувствовала странную легкость, словно с её плеч сняли огромный рюкзак с камнями.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Только без претензий. Всё, что в квартире, — моё. Мебель, техника, посуда. Ты расписался на брачном контракте ещё в 2008 году, помнишь? Добрачная собственность. Всё моё. Не приходи больше. Даже за носками. Даже за зарядкой. Двери для тебя закрыты.
— Я думал… — Игорь посмотрел на нее обиженным взглядом. — Я думал, ты поплачешь. Или скажешь, что любишь. Что удержишь меня.
— Нет, Игорь. Я же говорила — я учусь. А теперь ещё и взрослею. Прощай. Будь счастлив со своей семьей. Со шкафом. С мамой.
Он ушёл. Без шкафа. Без крика. Как призрак, растворившись в темноте подъезда. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Елена подошла к шкафу. Тому самому, старому, деревянному, с резными ножками, который достался ей ещё от бабушки. Провела рукой по шершавой поверхности, по старой, облезлой ручке. И вдруг — со всей силы, с какой только могла, дернула дверцу.
— Вот теперь ты точно мой, — прошептала она. — Никому не отдам. Ни шкаф, ни свободу. Ни свою жизнь.
***
Прошло два месяца.
Шкаф остался на месте. Стоял в гостиной, как памятник Елениному терпению, как монумент её победе над обстоятельствами.
Ключи от квартиры были заменены на новые, современные, с чипами. Игорь был удалён из всех социальных сетей, из контактов в телефоне, и, самое главное, из сердца. Там образовалась пустота, но она быстро заполнилась чем-то новым, свежим. Людмила звонила ещё пару раз, пыталась выпросить хотя бы тумбочку или журнальный столик, угрожала судом, полицией, прессой, но в ответ слышала только короткие гудки и абсолютное, ледяное равнодушие. Ольга Сергеевна даже вызывала участкового, пытаясь доказать, что Елена удерживает «семейное имущество». Участковый, мужчина лет пятидесяти, уставший от жизни и чужих проблем, приехал, выпил предложенный чай, осмотрел документы и сказал:
— Ну, гражданка, здесь всё законно. Всё на вас оформлено. Договор дарения, свидетельство. Тут даже ментов вызывать стыдно. Это не преступление, это бытовой конфликт. У вашей семьи, я так понимаю, классический бытовой запор. Решайте сами, без нас.
Елена в ответ только усмехнулась и проводила его до двери.
Она начала жить. В первый раз за долгие годы — по-настоящему. Для себя.
По утрам — свежие фрукты, тишина, йога на балконе под пение птиц. Никаких криков, никаких требований. По вечерам — хорошие фильмы, долгая ванна с пеной, иногда — бокал хорошего вина под книгу. Из друзей — только кошка, которую она нашла на лестничной клетке худую и испуганную, и гордо назвала Октавией. Кошка оказалась умной, независимой и совершенно не требовательной, идеальным компаньоном для новой жизни Елены.
Но однажды вечером, когда за окном уже смеркалось и город зажигал огни, в дверь позвонили. Долго. Настаивая. Громко, требовательно.
Елена нахмурилась. Она не ждала гостей. Октавия шипела на дверь. Елена открыла, не ожидая ничего хорошего, готовая к новому скандалу.
На пороге стояла… Ольга Сергеевна.
Но это была не та властная, грозная женщина, которая месяц назад громила квартиру своим присутствием. Она казалась меньше ростом, сгорбленной. Лицо её было серым, землистым, глаза запали. Плащ висел на ней как на вешалке.
— Мне надо поговорить, — сказала она тихо. Голос её был слабым, хриплым.
— Желательно — с юристом, — холодно ответила Елена, не пуская её внутрь. — Я тут не принимаю заказов на мебельную гуманитарную помощь. Шкаф не продается, не сдается и не дарится.
— Я серьёзно, Елена, — Ольга Сергеевна оперлась о косяк, словно ей трудно было стоять. — У меня рак.
Пауза. Длинная, тягучая, как список претензий свекрови за последние десять лет. Воздух в прихожей стал тяжелым.
— Проверено? — спросила Елена, и в её голосе прозвучала осторожность. — Или как обычно — давление 130 на 80 и «звон в ушах от вашей плохой энергетики»? Может, это снова «нервы»?
Ольга Сергеевна поникла. Плечи её опустились окончательно. Она присела прямо на табурет в прихожей, который стоял у зеркала. Без приглашения, конечно, но сил спорить уже не было.
— Настоящий. Диагноз. Врачи сказали. Опухоль в печени. Метастазы пошли. Мне жить… может, полгода. Может, меньше. Химиотерапия нужна, операции… Деньги большие.
Елена долго смотрела на неё. Сердце её сжалось. Не от жалости — жалеть эту женщину было сложно, слишком много боли она принесла. Сжалось от мысли, как всё запутано, как странно устроена жизнь. Вчера ты враг, сегодня — умирающий человек.
— Вы чего пришли? — спросила Елена, смягчая тон, но сохраняя дистанцию. — Проститься? Или попросить шкаф на поминки заранее подготовить?
— Ты злая, Лена, — прошептала Ольга Сергеевна, глядя в пол.
— Я честная, — поправила её Елена. — Жизнь научила.
Ольга Сергеевна подняла глаза. В них стояли слёзы, настоящие, не театральные.
— Мне надо, чтобы ты поговорила с Игорем. Пожалуйста. Он сломался. Совсем. Он пьёт. Запой у него. Бросил работу, его выгнали. Живёт у Людки на балконе, застекленном, там холодно. Она на него орёт, дети его боятся. Я не думала, что он так… что он так тряпкой станет без тебя. Я его сломила, я знаю. Я давила, давила, а он взял и сломался.
Елена молчала. Только приподняла бровь. Ей было больно слышать это, но она не показывала вида.
— Он любил тебя, — продолжала Ольга Сергеевна, и голос её дрогнул. — Просто… не мог между нами выбрать. Ты сильнее. Характер у тебя. А я старше. Я его мать. Я тянула его, как могла, хотела как лучше. Но переборщила. Задушила любовью.
— Вы его не тянули, — тихо сказала Елена. — Вы его держали, как пса на цепи.短кую цепь. А я — его пыталась отпустить. Хотела, чтобы он свободным был. Самостоятельным. Но он выбрал цепь. Ему так удобнее было. Не думать, не решать.
— Скажи ему что-нибудь, — взмолилась Ольга Сергеевна, протягивая руку, но не касаясь Елены. — Он не спит. Он плачет ночами. Он всё понял, поздно только. Говорит, что потерял всё.
Елена тяжело вздохнула. Посмотрела на эту старую, больную женщину, которая ещё недавно готова была её уничтожить. Жизнь — жестокая штука. Она ставит всё на свои места, но цена иногда слишком высока.
— Завтра, — наконец сказала Елена. — Пусть придёт. В последний раз. Я с ним поговорю. Но не ради вас. Ради него. И ради себя, чтобы закрыть эту главу окончательно.
На следующий день Игорь пришёл. Тонкий, осунувшийся, небритый. В старой куртке, которая помнила лучшие времена. От него пахло перегаром и дешевым табаком. Глаза его были красными, воспаленными.
— Ты правда согласилась встретиться? — спросил он, стоя на пороге и боясь переступить его.
— У тебя десять минут, — строго сказала Елена. — Потом — только через адвоката. Если будут вопросы по разделу имущества, хотя делить там нечего.
Он прошёл в комнату. Остановился у шкафа. Смотрел на него долгим, печальным взглядом.
— Помнишь, — начал он тихо, — мы в этот шкаф прятали шампанское, когда ты ещё на работу в офис ходила? И ты думала, что я его не найду. А я пил по глотку каждое утро. Из кружки с кошкой. Чтобы храбрости набраться перед днем.
— Помню, — кивнула Елена. — Ты ещё потом устроил себе выходной, потому что «отравился салатом». А я знала, в чём дело, но молчала. Думала, само пройдет.
Они оба грустно усмехнулись. Воспоминания были острыми, как осколки стекла.
— Я всё испортил, Лена, — сказал Игорь, опуская голову. — Я слушал не тебя, а маму. Её страхи, её комплексы. А надо было наоборот. Слушать тебя. Она сейчас умирает. И говорит, что была неправа. Признает ошибки. Это как финальный аккорд нашей семейной какофонии. Фальшивый аккорд.
— Это не какофония, — покачала головой Елена. — Это было «караоке по заявкам». Кто громче кричал, кто больше давил на жалость — тот и пел свою песню. А я просто ушла в зал, потому что у меня от ваших песен болела голова. Тошнило от этого фальша.
Он сел на диван, опустил голову в ладони. Руки его дрожали.
— Ты можешь меня простить? — спросил он, не поднимая глаз. — Не возвращаться. Я не прошу вернуться. Я знаю, что всё кончено. Просто… простить. Чтобы мне легче было. Чтобы не носить этот камень.
Она смотрела на него. На седые волосы, которых раньше не было. На глубокие мешки под глазами. На руки, которые когда-то казались ей сильными, а теперь были тонкими и слабыми.
— А ты можешь простить себя? — спросила она. — Без этого — всё бесполезно. Моё прощение ничего не изменит, если ты сам себя съешь изнутри.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на шкаф.
— Можно… я его открою? — попросил он робко. — Просто так. Вспомнить. Последний раз.
Она кивнула.
Он медленно подошел, открыл дверцу. Внутри, как и прежде, лежали старые пледы, коробки с документами, бумажные фотографии, где они вдвоем в Сочи в 2010-м, смеющиеся, молодые, счастливые. Смешные кружки, которые они покупали на ярмарках. Пыльная коробка с надписью «Лена. Лето», где хранились её старые письма, открытки.
Он улыбнулся, и эта улыбка была печальной, прощальной. Закрыл дверцу. И встал.
— Спасибо, Лена. Я ухожу. И, наверное, уже навсегда. Постараюсь завязать. Начать жизнь заново, хоть и поздно. Но шкаф… пусть он будет у тебя. Это последнее место, где мы были счастливы. Где всё было по-настоящему. Не трогай его пока.
Он ушёл. Дверь закрылась.
Она долго сидела в тишине. Потом подошла к шкафу. Открыла его. Достала ту самую коробку с надписью «Лена. Лето».
В ней лежали её письма. К нему. Написанные от руки, на красивой бумаге. Когда они только начали жить вместе. Когда верили, что любовь — это навсегда. Что семья — это крепость, защищающая от всего мира. А не коммуналка с голосами тёщи и сестры из-за стены, где каждый тянет одеяло на себя.
Она достала один лист, развернула его. Почерк был молодым, уверенным.
«Я не боюсь бедности. Я боюсь одиночества в толпе. Давай будем вместе против всего мира, а не по разные стороны от шкафа. Давай построим свой мир, где будем только мы двое».
Глупая. Молодая. Влюбленная. Наивная.
Она аккуратно сложила лист, положила обратно в коробку. Закрыла коробку. Поставила её на полку.
И громко, со всей силой, захлопнула дверцу шкафа. Звук получился глухим, окончательным.
— Всё, — сказала она вслух, обращаясь к пустой комнате. — Закончено. Прошлое осталось в прошлом.
На следующий день она вызвала мастеров из службы вывоза мусора.
— Этот шкаф, — показала она на громоздкое сооружение, — на помойку. Вместе со всем содержимым. Коробки тоже. Всё.
Мастера, крепкие ребята в спецовках, удивленно переглянулись, но вопросов задавать не стали. Работа есть работа. Они ловко разобрали шкаф, вынесли доски, пакеты с хламом. В комнате стало просторнее, светлее. Исчезла тень, которая висела здесь столько лет.
На его месте, у окна, Елена поставила новую, современную полку из светлого дерева. На полке — книги, которые она давно хотела прочитать. И одна фотография в простой рамке. Где она — одна. Красивая, уверенная. С Октавией на коленях. Они обе смотрят в камеру и будто бы улыбаются.
И она больше никогда не делилась своей мебелью. И жизнью — тоже. Потому что поняла главную вещь: чтобы быть счастливой, иногда нужно просто закрыть дверь. И выбросить старый шкаф.
