– Аннушка, ты понимаешь, что упускаешь? Такой шанс раз в жизни выпадает!
Мать стояла у печки, помешивая в чугунке щи, но голос её звучал напряжённо, словно струна перед тем, как лопнуть. Анна сидела у окна на своём привычном месте, где стоял старый стол, заваленный лоскутами ткани. Пальцы её проворно сшивали кромки ситца, машинка «Подольск» мерно постукивала, отбивая ритм, под который в доме текла вся жизнь последние пять лет.
– Мам, я уже говорила. Мне не нужен этот шанс.
– Не нужен? – Мария резко обернулась, ложка в её руке замерла над кастрюлей. – Девка, ты в своём уме? Человек из Москвы приезжает, дом у него трёхэтажный, машина, достаток. А ты говоришь «не нужен»!
Анна подняла глаза от работы. В двадцать три года она выглядела старше: руки загрубели от постоянного труда, в волосах, собранных в простой узел, уже проглядывала первая седина. Лицо усталое, но красивое, с правильными чертами и тёмными глазами, в которых сейчас читалась твёрдость.
– Мне нужен Алексей. Мы с ним дом строим, в июне крышу закончим. Я уже шторы для окон наметила, ткань купила…
– Дом! – Мать всплеснула руками, и капли со щей разлетелись по плите. – С этим плотником твоим вы будете всю жизнь строить! Сегодня дом, завтра баню, послезавтра сарай. А жить когда? А старость мою с отцом кто обеспечит?
Вот оно, подумала Анна, возвращаясь взглядом к своей работе. Вот в чём суть. Не о её счастье речь, не о её судьбе женщины в деревне, которой хочется простого человеческого тепла. О старости. О деньгах. О том, чтобы можно было гордиться перед соседками: дочка в Москву уехала, к богатому.
– Я вам и так помогаю. Шью на заказ, деньги приношу.
– Копейки твои! – отрезала мать и снова повернулась к печке. – А Сергей Петрович обещал отцу новый трактор для хозяйства купить. И нас с собой в город забрать, как ты обживёшься. Понимаешь? Мы бы из этой дыры наконец выбрались!
Машинка застучала громче. Анна нажимала на педаль сильнее, чем нужно, словно пытаясь заглушить материнские слова. За окном виднелись крыши Дальней Слободы, утопавшей в мартовской слякоти. Деревня, в которой она родилась, где знала каждый дом, каждую тропинку. Где все знали друг друга и где чужое мнение значило больше, чем собственное желание.
– Он в субботу приедет знакомиться, – продолжила Мария, уже спокойнее. – Наряд приличный надень. Ту юбку синюю, что сама сшила. И волосы распусти. А то ходишь всё как монашка.
– Я не хочу с ним знакомиться.
– Твоего хотения не спрашивают! – голос матери взлетел снова. – Отец уже слово дал. Сергей Петрович – человек серьёзный, ему жена нужна, хозяйка. Здоровая, крепкая. Он на тебя по фотографии глаз положил.
– По фотографии, – повторила Анна тихо. – Как на корову на ярмарке.
– Что ты сказала?
– Ничего, мам. Ничего.
Она отложила работу и встала. В груди разрасталось глухое раздражение, смешанное со страхом. Родители, эти люди, которые должны были желать ей добра, почему-то видели её счастье в браке по расчёту с незнакомцем, который годился ей в отцы. Пятидесятилетний москвич, дважды разведённый, искал на селе «здоровую бабу», как выразился отец в разговоре с соседом. Анна случайно услышала тогда и запомнила эти слова навсегда.
– Куда пошла? – окликнула мать.
– К Алексею. Нам брёвна надо перебрать для крыши.
– С ума сошла! Вечереет уже. А ну сиди дома, ужин скоро. И вообще, хватит тебе с ним время проводить. Люди говорят уже.
– Что говорят?
Мария отвернулась, но по тому, как напряглись её плечи, Анна поняла, что слова были сказаны не на пустом месте. Деревня жила сплетнями, как дрожжами. Стоило парню с девушкой лишний раз вместе появиться, как уже шушукались: того ли, сего ли. Традиции и современность сталкивались в Дальней Слободе болезненно, но побеждали всегда традиции.
– Говорят, что тебе пора замуж, а ты всё с этим плотником возишься. Дом строите, а штампа в паспорте нет. Нехорошо это.
– Мы же собирались летом расписаться. Как дом закончим.
– Летом, – передразнила мать. – А если Сергей Петрович сейчас предложение сделает? Что тогда?
– Тогда я откажу.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Мария обернулась, и лицо её исказилось от гнева.
– Посмотрим ещё, что ты ему скажешь. Отец с тобой поговорит. Вечером придёт, поговорит.
Анна взяла платок с крючка у двери и вышла, не попрощавшись. Холодный мартовский ветер ударил в лицо, но она только глубже вдохнула. На улице было легче дышать, чем в доме, где воздух пропитался тревогой и чужими ожиданиями.
***
Участок, где они с Алексеем строили дом, находился на краю деревни, у самого леса. Три года назад Анна купила эту землю на деньги, что накопила за шитьё. Тогда все смеялись: зачем девке земля? Замуж выйдет, к мужу переедет. Но она знала, чего хотела. Хотела своего угла, где никто не указывал бы, как жить. Где можно было бы устроить настоящую мастерскую, принимать заказчиц, шить не на коленке у окна, а по-человечески.
Дом рос медленно. Алексей работал сам, лишь изредка друзья помогали. Сруб уже стоял, окна вставлены, оставалось крышу доделать да полы настелить. Внутри пахло свежим деревом и смолой. Анна любила этот запах. Он пах будущим, той жизнью, которую они создавали вместе своими руками.
Алексей стоял у сруба с топором в руках, отёсывал очередное бревно для стропил. Услышав шаги, поднял голову и улыбнулся. У него была простая, открытая улыбка, от которой морщились уголки глаз. Двадцать шесть лет, широкие плечи, сильные рабочие руки. Не красавец, но лицо доброе, надёжное.
– Ань, ты чего такая? – он сразу заметил её настроение. – Что-то случилось?
Она подошла ближе, села на бревно, заваленное у стены.
– Родители этого москвича зовут. В субботу приедет знакомиться.
Алексей опустил топор.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Мать уже весь план расписала: как я должна выглядеть, что говорить. Отец слово дал. Они меня словно продают.
– Не говори так.
– А как говорить? – вспыхнула Анна. – Это же правда! Им не важно, что я чувствую. Им важно, что он из Москвы, что денежный. Мать прямо сказала: нас с собой заберёт, как обживусь. Обживусь, понимаешь? Как вещь какая-то обживается на новом месте.
Алексей подошёл, присел рядом на корточки. Взял её руку в свои большие ладони.
– Ты же знаешь, что мы вместе. Скажи им прямо, что выходишь за меня. Что у нас дом, планы.
– Говорила. Не слышат. Для них это всё несерьёзно. Плотник деревенский, дом недостроенный. А тот – с капиталом. Брак по расчёту для них важнее, чем брак по любви.
Она почувствовала, как слёзы подступают к горлу, но сдержалась. Плакать не хотелось. Хотелось кричать, бить кулаками в стену, чтобы хоть кто-то услышал.
– Я с ним встречусь, – сказала она вдруг. – Пусть сам увидит, что я не подхожу. Скажу, что уже помолвлена.
– А если не поможет?
– Поможет. Должно помочь.
Но в глубине души она не была уверена. Чувствовала, что родители уже приняли решение. И община поддержит их, потому что так принято. Предназначение женщины в деревне виделось всем одинаково: быть послушной, выйти замуж, рожать детей, вести хозяйство. А её стремление к самореализации, желание быть мастерицей, зарабатывать своим трудом – всё это казалось блажью, гордыней даже.
– Не бойся, – тихо сказал Алексей. – Я рядом. Что бы ни было.
Она прижалась к его плечу, и они сидели так молча, пока над деревней не опустились ранние весенние сумерки.
***
В субботу с утра в доме началась суета. Мария вытащила лучшую скатерть, вышитую ещё бабкой, накрыла стол, как на праздник. Пироги с капустой, с мясом, холодец, солёные грибы, домашняя наливка. Анну заставили надеть синюю юбку и белую блузку, волосы распустить и заплести в косу.
– Крась губы хоть, – причитала мать, суетясь вокруг. – Совсем как монахиня. Мужчине понравиться надо!
– Я не хочу ему нравиться, – ответила Анна, но взгляд матери был настолько суровым, что она замолчала.
Отец, Иван Степанович, сидел в кресле и читал газету, делая вид, что не замечает напряжения. Но Анна видела, как он время от времени поглядывает на часы. Он тоже волновался. Для него этот брак означал не только благополучие дочери, но и собственное спокойствие. Сергей Петрович обещал помочь с хозяйством, а это значило, что можно было наконец перестать ломать спину на огороде, купить технику, нанять работников.
Ровно в полдень во двор въехала чёрная машина, блестящая, дорогая. Из неё вышел мужчина грузный, в тёмном костюме и кожаных ботинках. Лицо красноватое, сытое, волосы зачёсаны назад. Он огляделся, словно оценивая имущество, и широко улыбнулся.
– Иван Степаныч! – громко произнёс он, направляясь к крыльцу. – Давно не виделись!
Отец вышел навстречу, они обнялись, похлопали друг друга по плечам. Анна стояла в сенях и смотрела на эту сцену отстранённо, как будто это происходило не с ней. Сергей Петрович держался уверенно, говорил громко, шутил. Когда отец позвал его в дом, он вошёл, вытирая ноги о половик, и его взгляд сразу упал на Анну.
– А вот и невеста, – сказал он, и в его голосе послышалось что-то хозяйское, будто он уже заранее считал её своей. – Красавица. На фотографии и то не так хороша.
Анна промолчала. Мать толкнула её в бок локтем.
– Здравствуйте, – выдавила она.
– Здравствуй, Анечка. Можно я тебя так буду звать? – он подошёл ближе, протянул руку. Ладонь у него была мягкая, ухоженная, с золотым перстнем на безымянном пальце.
Она пожала её коротко и отступила.
– Ну, садитесь, гости дорогие, – засуетилась Мария. – Проголодались, небось, с дороги-то.
За столом Сергей Петрович ел с аппетитом, нахваливал угощение, рассказывал о Москве. О своём бизнесе, о квартире в центре, о машинах. Говорил, что устал от городских женщин, легкомысленных и алчных. Что хочет найти настоящую, домашнюю, которая умеет и готовить, и дом держать.
– Вот Аня наша мастерица, – вставил отец. – Шьёт отлично. Вся деревня к ней ходит.
– Шьёт? – Сергей Петрович повернулся к Анне. – Это хорошо. Жена должна уметь хозяйство вести. У меня дом большой, прислуга есть, конечно, но за всем глаз нужен. Женский глаз.
– Сергей Петрович, – заговорила Анна, собравшись с духом. – Мне нужно вам кое-что сказать.
– Говори, говори, – он великодушно кивнул.
– Я помолвлена. У меня есть жених. Мы с ним дом строим, планируем летом расписаться.
Повисла тишина. Мать побледнела, отец сжал кулаки под столом. Сергей Петрович на секунду опешил, но быстро взял себя в руки.
– Помолвлена? – он усмехнулся. – Ну, девичьи это глупости. Кто жених-то? Местный?
– Плотник, – сухо ответил отец. – Алексей Громов. Но это несерьёзно, Сергей Петрович. Молодость, понимаете. Мы с Марией её образумим.
– Это не глупости, – твёрдо сказала Анна. – Я его люблю. И выйду только за него.
Сергей Петрович отложил вилку, вытер рот салфеткой. Посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.
– Любовь, – протянул он. – Ты на любви далеко не уедешь, девонька. Любовь проходит, а быт остаётся. Что твой плотник может тебе дать? Дом недостроенный? Жизнь в деревне? А я предлагаю тебе Москву, достаток, комфорт. Подумай головой.
– Я уже подумала.
Он нахмурился.
– Иван Степаныч, вы же обещали…
– Обещал, обещал, – забубнил отец. – Анна, выйди пока. Нам надо поговорить.
– Нет, – она не сдвинулась с места. – Я останусь. Это ведь обо мне речь.
– Выйди, говорю! – рявкнул отец так, что мать вздрогнула.
Анна встала и вышла. Села на крыльце, дрожа от злости и обиды. Изнутри доносились голоса, сначала приглушённые, потом всё громче.
– Упрямая, как осёл! – кричал отец. – В кого она такая?
– Мы её уломаем, – успокаивал Сергей Петрович. – Дай срок. Я подарки привёз, вот увидит, само пройдёт. А этого плотника… можно и отвадить. У меня связи есть.
– Какие связи? – встрепенулась мать.
– Разные. Не волнуйтесь. Если девка уперлась, значит, надо с парнем поговорить. По-мужски. Он поймёт, кто в доме хозяин.
Анна похолодела. Она встала и зашла обратно.
– Если вы тронете Алексея, я уеду. Навсегда.
– Ты никуда не уедешь, – отец встал из-за стола. – Ты моя дочь и будешь делать так, как я скажу. Хватит тебе дурью маяться. Сергей Петрович – хороший человек, он тебе жизнь обеспечит.
– Я сама себе обеспечу, – выпалила Анна. – Мне не нужен этот брак!
Отец шагнул к ней, и она увидела в его глазах такую ярость, что невольно отступила. Он никогда не бил её, но сейчас, казалось, был готов. Мать схватила его за рукав.
– Ваня, не надо. Соседи услышат.
Он остановился, тяжело дыша.
– Убирайся к себе. И не смей больше мне перечить.
Анна поднялась к себе в комнату и заперлась. Легла на кровать и закрыла глаза. Внизу продолжался разговор, теперь уже тише, вкрадчивее. Сергей Петрович что-то объяснял, родители соглашались. Ей стало страшно. Не за себя – за Алексея.
***
Вечером, когда москвич уехал, оставив на столе конверт с деньгами (задаток, как он выразился), Анна спустилась вниз. Родители сидели на кухне молча. Отец курил у окна, мать вязала.
– Что он вам дал? – спросила Анна.
– Не твоё дело, – ответил отец, не оборачиваясь.
– Моё. Если это касается меня.
Мария положила спицы.
– Он дал нам денег на первый случай. И сказал, что после свадьбы ещё даст. Чтобы мы могли починить дом, купить технику. Он хороший человек, Аня. Заботливый. Почему ты такая упрямая?
– Потому что не хочу быть вещью! – Анна стукнула кулаком по столу. – Вы меня продаёте, как корову! Вам плевать, что я чувствую!
– Мы о твоём будущем думаем, – устало сказала мать. – Ты молодая, глупая. Не понимаешь, что упускаешь. А мы с отцом старые, нам недолго осталось. Хотим хоть под конец жизни в достатке пожить. Это плохо?
– Плохо, когда вы моё счастье меняете на свой достаток.
– Счастье! – фыркнул отец. – Что ты знаешь о счастье? Вот женская самореализация у тебя в голове вместо мозгов. Будешь с плотником нищенствовать, тогда вспомнишь мои слова.
– Лучше с ним нищенствовать, чем с чужим мужиком в роскоши.
Отец бросил окурок в пепельницу и повернулся к ней.
– Слушай меня внимательно. Ты выйдешь за Сергея Петровича. Хочешь – хорошо, не хочешь – силой заставим. Я уже дал слово, и я его держу. А с твоим Алёшкой я поговорю сам.
– Не смей! – вскрикнула Анна.
– Ещё как смею. Я твой отец, и пока ты под моей крышей, будешь жить по моим правилам.
Она развернулась и выбежала из дома. Бежала через всю деревню к участку, где стоял их недостроенный дом. Алексей был там, работал при свете керосиновой лампы. Увидев её, бросил всё.
– Что случилось?
Она рассказала, задыхаясь от слёз и гнева. Он слушал, хмурясь всё больше.
– Не волнуйся, – сказал он, когда она закончила. – Твой отец меня не испугает. Я с ним поговорю, объясню, что мы серьёзно настроены.
– Ты не понимаешь. Они не хотят слушать. Им нужны деньги. Им плевать на наши чувства.
– Тогда уедем, – просто сказал Алексей. – Я давно думал об этом. Здесь работы мало, платят копейки. Можем в город перебраться. Я там работу найду, ты шитьём займёшься. Снимем сначала жильё, потом на своё накопим.
– Уехать из родного дома? – она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
– А что нам тут держит? Если родители против, если община давит… Мы свободные люди, Ань. Имеем право строить свою жизнь так, как хотим.
Она прижалась к нему, и они стояли так посреди недостроенного дома, который должен был стать их семейным гнездом. В голове у Анны проносились мысли. Уехать. Оставить всё. Родителей, деревню, привычную жизнь. Это казалось безумием и одновременно единственным выходом.
***
Следующие дни прошли в тяжёлом молчании. Родители не разговаривали с Анной, только передавали через мать короткие указания. Она продолжала шить, принимать заказы, но чувствовала, как вокруг неё сгущается атмосфера. Соседки начали шептаться. Однажды, когда она шла по улице, услышала за спиной:
– Гордая больно. Москвича не хочет, плотнишку выбрала. Дура набитая.
– Вот пусть и живёт с ним в нищете. Родителей не уважает, значит, и счастья не будет.
Анна ускорила шаг, стиснув зубы. Давление общества чувствовалось всё сильнее. В магазине на неё косо смотрели, в церкви отец Василий после службы отвёл в сторону и долго говорил о послушании, о том, что дети должны чтить родителей. Она слушала и молчала, понимая, что её мнение никого не интересует.
А потом случилось то, чего она боялась больше всего.
В среду вечером Алексей не пришёл на участок. Она ждала до темноты, потом пошла к нему домой. Дверь открыла его мать, женщина худая и вечно недовольная.
– Алёши нет. В больнице он.
– Как в больнице? – у Анны похолодело внутри.
– А так. Избили его вчера вечером. Трое неизвестных подкараулили у леса, морду набили. Говорят, рёбра сломаны.
Анна бросилась бежать в больницу, что находилась в соседнем селе, за пять километров. Добралась на попутке, ворвалась в приёмный покой. Алексей лежал в палате, лицо в синяках, рука в гипсе.
– Кто это сделал? – она упала на колени у кровати.
– Не знаю, – он с трудом пошевелил губами. – Трое в масках. Говорили, чтобы я от тебя отстал. Сказали, что если не отстану, в следующий раз хуже будет.
Она закрыла лицо руками. Всё внутри перевернулось от ужаса и ярости. Она знала, кто стоял за этим. Отец. Или Сергей Петрович. Или оба вместе. Они решили убрать препятствие.
– Прости меня, – прошептала она. – Это из-за меня.
– Не из-за тебя, – он попытался улыбнуться, но скривился от боли. – Из-за того, что люди думают, будто могут распоряжаться чужими судьбами. Ань, давай уедем. Как только меня выпишут. Сразу уедем.
– Да, – она кивнула, вытирая слёзы. – Уедем. Обязательно уедем.
Вернувшись домой поздно ночью, она застала родителей на кухне. Отец пил чай, мать перебирала крупу. Оба сделали вид, что ничего не произошло.
– Вы знаете, что Алексея избили? – спросила Анна с порога.
– Знаем, – равнодушно ответил отец. – Жалко парня, конечно. Но нечего было с чужой невестой путаться.
– Чужой?! – голос её сорвался на крик. – Я не чужая! Я ничья! Я сама себе принадлежу!
– Ты моя дочь и будешь делать так, как я сказал, – отец стукнул кулаком по столу. – Хватит истерик. Сергей Петрович ждёт ответа. Я дал согласие. Свадьбу назначили на май.
– Я не выйду за него! – Анна почувствовала, как внутри что-то ломается окончательно. – Слышишь? Не выйду! И не заставите!
Отец встал, подошёл к ней вплотную.
– Заставим. Или думаешь, ты одна такая умная? В деревне все на нашей стороне. Староста уже сказал, что ты позоришь семью. Если не образумишься, сама виновата будешь.
– Позорю? – Анна шагнула назад, глядя на отца так, словно видела его впервые. – Я работаю с утра до ночи, деньги в дом приношу, никого не обманываю, не ворую. Чем я позорю семью?
– Тем, что отказываешься от хорошей партии, – вмешалась мать. – Тем, что ведёшь себя как гордячка. Люди говорят, что ты возомнила себя невесть кем. Швея на селе, подумаешь! Все шьют, ничего особенного.
Эти слова ударили больнее, чем всё остальное. Мать никогда не ценила её труд, её мастерство. То, что Анна вкладывала душу в каждый стежок, что к ней ездили заказчицы даже из соседних районов, что она мечтала открыть настоящее ателье, где могла бы учить других девушек ремеслу, всё это для матери было пустым звуком.
– Вы не понимаете, – тихо сказала Анна. – И не хотите понять. Для вас я просто товар, который можно выгодно продать.
– Не говори глупости, – поморщилась мать. – Мы желаем тебе добра.
– Какого добра? Жить с нелюбимым человеком? Быть красивой собственностью для его комфорта? Отказаться от себя, от своих планов?
– От каких планов? – отец махнул рукой. – От этого недостроя на краю деревни? От нищеты с плотником? Очнись, Анна. Жизнь не сказка. Женщина должна быть при муже, при доме. Это её предназначение. А не мечты о каких-то ателье.
– Моё предназначение решать мне.
– Нет, – твёрдо сказал отец. – Пока ты в моём доме, его решаю я.
Она поднялась к себе в комнату и заперла дверь. Достала из шкафа старый чемодан, начала складывать вещи. Много брать не собиралась. Самое необходимое: одежду, документы, швейные принадлежности. Машинку «Подольск» придётся как-то вывезти отдельно. Ножницы, нитки, мелки, лекала, всё то, чем она зарабатывала на жизнь. Это было важнее любых нарядов.
Утром она пошла в больницу. Алексей уже чувствовал себя лучше, хотя лицо всё ещё было опухшим.
– Через три дня выписывают, – сказал он. – Рёбра не сломаны, просто трещина. Заживёт.
– Мы уедем в субботу, – Анна села на край кровати. – Я уже начала собираться. У меня есть немного денег, что накопила. Их хватит на первое время. Ты сможешь ехать?
– Смогу, – он взял её руку. – Ань, а родители? Ты им скажешь?
– Нет. Просто уйду. Если скажу, они не пустят. Или что-нибудь придумают. Может, тебя опять… – она не договорила.
– Понимаю. Значит, в субботу рано утром. Я закажу машину до города. Там на вокзал, и поедем, куда глаза глядят.
– Да, – она кивнула. – Главное, уехать отсюда. Подальше от этого давления, от этих взглядов.
Они сидели молча, держась за руки. За окном больничной палаты шёл дождь, размывая последние остатки снега. Март заканчивался, впереди была весна, время перемен. Анна чувствовала страх и одновременно странное облегчение. Решение было принято.
***
В четверг вечером к их дому подъехала машина. Анна выглянула в окно и увидела, как из неё вышел Сергей Петрович. Он был не один, с ним пришли ещё двое мужчин, крепких, в кожаных куртках. Отец встретил их у калитки, они о чём-то поговорили, потом все направились к дому.
Анна спустилась вниз. В гостиной собралась целая компания: родители, Сергей Петрович, его люди, староста деревни Пётр Семёнович, ещё несколько соседей. Все смотрели на неё с осуждением.
– Садись, Анна, – строго сказал староста. – Нам с тобой надо серьёзно поговорить.
Она осталась стоять.
– Мы собрались здесь, чтобы образумить тебя, – продолжил староста. – Ты позоришь не только свою семью, но и всю деревню. Сергей Петрович, человек уважаемый, сделал тебе честь, предложил руку и сердце. А ты отказываешь. Почему?
– Потому что не люблю его.
– Любовь! – фыркнул один из соседей. – Любовь придёт. А если не придёт, так и не надо. Главное, чтобы муж обеспечивал, чтобы семья крепкая была.
– Я не хочу такую семью, – сказала Анна. – Я хочу быть с Алексеем. Мы любим друг друга, строим дом…
– Дом! – перебил староста. – Какой дом? Недострой, который вы тянете третий год? А Сергей Петрович предлагает готовое жильё, в Москве!
– Мне не нужна Москва.
Сергей Петрович встал. Подошёл к ней, посмотрел сверху вниз. В глазах его читалось раздражение.
– Послушай, девочка. Я терпеливый человек, но терпение моё заканчивается. Я потратил время, деньги, приезжал сюда дважды. Твои родители дали согласие. Свадьба назначена. Ты будешь моей женой. И точка.
– Нет, – она отступила на шаг. – Не буду.
– Будешь, – он улыбнулся, но улыбка была холодной. – Видишь ли, у меня есть документы, которые твой отец подписал. Договор о намерениях. Я уже вложил деньги в вашу семью. Считай, я купил тебя.
В комнате повисла тишина. Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног.
– Что… что вы сказали?
– То, что ты слышала. Твой отец получил от меня деньги. Немалые деньги. За то, что ты станешь моей женой. Так что теперь ты либо выходишь за меня, либо твоя семья возвращает долг. С процентами. – Он повернулся к отцу. – Иван Степаныч, сколько у вас есть? Пятьдесят тысяч? Сто? Я дал двести. Плюс проценты, плюс моральный ущерб. Потянете?
Отец побледнел. Мать схватилась за сердце.
– Сергей Петрович, но мы же договаривались…
– Мы договаривались, что твоя дочь выйдет за меня. А она отказывается. Значит, либо она передумывает, либо вы возвращаете деньги. Завтра.
– Откуда у нас такие деньги?! – вскрикнула мать. – Мы всё потратили! На ремонт, на хозяйство!
– Ваши проблемы, – пожал плечами Сергей Петрович. – У меня есть документы, есть свидетели. Могу в суд подать. Тогда вообще всё потеряете. И дом, и землю.
Анна смотрела на отца, и в его глазах читалась паника. Он действительно взял деньги. Действительно продал её. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Получил деньги и потратил их, рассчитывая, что дочь покорится.
– Папа, – тихо сказала она. – Ты правда это сделал?
Он не ответил, только отвернулся.
– Так что, девочка, – Сергей Петрович снова повернулся к ней. – Решай. Либо ты моя жена, либо твоя семья на улице окажется.
Она посмотрела на родителей, на соседей, на старосту. Все молчали. Никто не встал на её защиту. Никто не сказал, что это неправильно, что нельзя так поступать с человеком. Община, которая должна была поддерживать своих, оказалась на стороне денег и силы.
– Я подумаю, – выдавила она. – До субботы.
– До субботы так до субботы, – кивнул Сергей Петрович. – Но учти, если откажешься, твоим родителям несдобровать. А твоему Алёшке тем более. Мои ребята могут быть очень убедительными.
Он кивнул своим людям, и они вышли. Соседи потянулись следом, бормоча что-то утешительное отцу. Староста похлопал его по плечу и ушёл последним. Анна осталась одна с родителями.
– Как вы могли? – спросила она, и голос её дрожал. – Как вы могли взять эти деньги?
– Мы думали, что ты согласишься, – мать заплакала. – Думали, что всё будет хорошо. Что ты поймёшь, что это для твоего же блага…
– Для моего блага?! Вы продали меня!
– Не говори так! – отец сорвался на крик. – Мы хотели тебе лучшей жизни! Устали мы, Анна, понимаешь? Устали вкалывать на этой земле, без просвета. А тут шанс выбраться, и детей обеспечить, и самим пожить по-человечески…
– За счёт моего счастья.
– Счастье! – он махнул рукой. – Ты опять за своё. Какое счастье с плотником? Да ты через год от него устанешь, как он копейки будет приносить!
– Я сама зарабатываю, – холодно сказала Анна. – И буду зарабатывать. Мне не нужен богатый муж.
– А семье твоей он нужен! – отец ударил кулаком по столу. – Понимаешь ты это или нет?!
Она поняла. Поняла окончательно и бесповоротно, что родители выбрали не её, а себя. Что для них отношения с дочерью, её любовь, её судьба женщины в деревне, которая пытается найти своё место в жизни, весь этот брак по любви, о котором она мечтала, всё это не имело значения перед возможностью получить деньги.
– Я уйду, – сказала она тихо. – Уйду, и вы меня больше не увидите.
– Не уйдёшь, – мать схватила её за руку. – Ты же понимаешь, что если уйдёшь, нас разорят? Дом отберут? Мы на старости лет на улице окажемся?
– А я на всю жизнь в клетке окажусь? – Анна высвободила руку. – Извините, мама. Но я не могу пожертвовать собой ради ваших долгов.
Она поднялась к себе. Закрыла дверь, придвинула к ней стул. Села на кровать и обняла колени. Внутри всё горело, словно её саму вывернули наизнанку и посыпали солью. Родители, которых она любила, которым доверяла, оказались способны на такое предательство.
Она достала телефон, написала Алексею: «В субботу утром. Не раньше. Жди у дома в пять утра. Только не подходи близко, они следят».
Ответ пришёл почти сразу: «Буду. Держись».
Держись. Легко сказать. Анна легла на кровать и закрыла глаза. До субботы оставалось два дня. Два дня, которые могли решить всю её жизнь.
***
Пятница прошла в напряжённом ожидании. Родители не разговаривали с ней, только поглядывали с надеждой, словно ждали, что она передумает. Вечером пришла соседка, тётя Клава, добрая женщина, которая всегда относилась к Анне хорошо.
– Аннушка, – сказала она, присев рядом на лавку у дома. – Я понимаю, как тебе тяжело. Но подумай о родителях. Они ведь не от злости это сделали. Хотели как лучше.
– Хотели для себя, – устало ответила Анна.
– Может, и для себя. Но они старые, больные. Кто о них позаботится?
– Тётя Клава, а кто обо мне позаботится? – Анна посмотрела ей в глаза. – Если я выйду за этого человека, я умру. Не сразу, конечно. Но медленно, день за днём. Моя душа умрёт. Я стану послушной женой, красивой вещью в его доме. И всё, что я умею, всё, чем живу, исчезнет. Вы же знаете, как я люблю шить. Это не просто работа для меня. Это моя жизнь. Моя женская самореализация, если хотите. А он не позволит мне этим заниматься. Ему нужна хозяйка, а не мастерица.
Тётя Клава вздохнула.
– Трудно тебе, девонька. Очень трудно. Но скажу честно: в деревне тебя теперь никто не поймёт. Все на стороне родителей. Считают, что ты гордая, что нос задрала. Если откажешь Сергею Петровичу, житья тебе здесь не будет.
– Знаю, – кивнула Анна. – Поэтому и уеду.
– Совсем?
– Совсем.
Тётя Клава помолчала, потом достала из кармана платок, вытерла глаза.
– Жалко тебя. И жалко твоих родителей. Все виноваты, и все пострадают. Такая вот жизнь.
Она ушла, а Анна осталась сидеть на лавке, глядя на закат. Небо горело оранжевым и красным, облака плыли медленно, словно корабли в огненном море. Где-то там, за этим небом, была другая жизнь. Город, где никто не знал её истории. Где можно было начать всё заново. Где её труд оценили бы по достоинству, где она могла бы стать настоящей швеей на селе… нет, уже не на селе. В городе. Открыть ателье, принимать заказы, учить девушек ремеслу. Жить с Алексеем в маленькой квартире, но в любви и уважении. Это было возможно. Нужно было только решиться.
Она решилась уже давно. Ещё тогда, когда увидела избитого Алексея в больничной палате. Когда поняла, что её родной дом стал для неё тюрьмой. Оставалось только уйти.
***
Суббота. Половина пятого утра. Анна встала, не включая света. Оделась в тёплую куртку, надела сапоги. Взяла чемодан, в котором лежали документы, деньги, швейные инструменты. Спустилась вниз тихо, стараясь не скрипеть половицами. Родители спали. В их комнате тихо похрапывал отец.
Она остановилась у их двери, положила руку на косяк. Хотелось войти, попрощаться, сказать что-то последнее. Но слов не находилось. Да и какие слова могли бы что-то изменить? Они сделали выбор. Она сделала свой.
Вышла на крыльцо. Рассвет только начинался, небо на востоке светлело. Холодно. Морозец ещё держался по утрам, хотя днём уже пригревало солнце. У калитки стоял Алексей с рюкзаком за плечами. Лицо его ещё было помято синяками, но глаза светились решимостью.
– Готова? – спросил он тихо.
– Да. Только машинку надо забрать.
Они вернулись к дому, Анна поднялась в свою комнату. Машинка «Подольск» стояла у окна, тяжёлая, в чёрном чугунном корпусе. Анна погладила её, словно прощаясь. Эта машинка была с ней столько лет, на ней она сшила сотни вещей. Оставить её было невозможно.
Алексей поднялся следом, помог вынести. Они спустились, вышли во двор. И тут дверь в доме распахнулась. На пороге стоял отец в халате, растрёпанный, с красными глазами.
– Стой! – крикнул он. – Куда собралась?!
Анна остановилась.
– Уезжаю, пап. Не пытайся остановить.
– Стой, говорю! – он сбежал с крыльца, схватил её за руку. – Ты не можешь просто так уйти! Ты должна вернуть долг!
– Я ничего не должна. Это ты взял деньги, тебе и отдавать.
– У меня нет этих денег! – он тряс её за плечи. – Понимаешь?! Нет! Если ты уйдёшь, нас разорят!
– Папа, отпусти, – она попыталась высвободиться, но он держал крепко.
– Иван Степаныч, – Алексей шагнул вперёд. – Отпустите её.
– А ты заткнись! – рявкнул отец. – Это из-за тебя всё! Если бы не ты, она бы согласилась!
– Она бы не согласилась, – спокойно сказал Алексей. – Потому что не любит его. И не должна жертвовать собой ради ваших долгов.
– Ради долгов?! – отец отпустил Анну и набросился на Алексея. – Ты ничего не понимаешь, щенок! Я всю жизнь на этой земле горбатился! Всю жизнь! А теперь, когда появился шанс пожить по-человечески, эта дура всё рушит!
Он замахнулся, но Алексей успел увернуться. Анна вскрикнула.
– Папа, прекрати!
– Не прекращу! – отец снова полез на Алексея, но тот, несмотря на травмы, оказался сильнее. Оттолкнул старика, и тот упал на землю.
– Пошли, – Алексей схватил чемодан и машинку. – Быстрее.
Они побежали к калитке. Сзади кричал отец, из дома выбежала мать, причитая. Соседи начали выглядывать из окон. Но Анна не оглядывалась. Бежала вперёд, к машине, что ждала их на краю деревни. Шофёр, мужик средних лет, молча открыл багажник, они забросили вещи.
– В город, – сказал Алексей. – На вокзал.
– Садитесь, – кивнул шофёр.
Они сели. Машина тронулась. Анна прижалась к окну, глядя на удаляющуюся Дальнюю Слободу. Деревню, где она родилась и выросла. Где остались её родители, её дом, её прошлое. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Пусть текут.
Алексей взял её за руку.
– Всё будет хорошо, – сказал он тихо.
– Откуда ты знаешь? – она посмотрела на него.
– Не знаю. Но верю. Мы вместе. Мы сильные. Мы справимся.
***
Город встретил их шумом и суетой. Они сняли комнату в общежитии на окраине, маленькую, с одним окном и общей кухней. Денег хватило на первый месяц. Алексей сразу начал искать работу, ходил по стройкам, предлагал свои услуги. Анна развесила объявления: «Швея. Ремонт и пошив одежды. Недорого».
Первые недели были тяжёлыми. Денег почти не оставалось, заказов не было. Анна сидела в комнате, перебирала свои инструменты, вспоминала деревню. Родителей. Интересно, что с ними сейчас? Вернули ли они деньги Сергею Петровичу? Или он действительно отобрал у них дом?
Она не звонила. Не писала. Связь была оборвана полностью. Иногда во сне слышала голос матери, просящей вернуться, и просыпалась в слезах. Алексей обнимал её, успокаивал. Говорил, что они начнут заново, что всё наладится.
И постепенно начало налаживаться. Алексей устроился на стройку, зарплата была небольшая, но стабильная. Анна получила первый заказ, потом второй. Сарафанное радио сработало, и скоро к ней стали обращаться соседки по общежитию, потом их знакомые. Она шила аккуратно, быстро, недорого. Люди ценили это.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне, пили чай с дешёвым печеньем, Анна сказала:
– Знаешь, я иногда думаю, правильно ли мы поступили.
Алексей поставил кружку.
– Сомневаешься?
– Нет. То есть да. Не знаю, – она провела рукой по лицу. – Мне жалко родителей. Жалко, что так всё вышло. Но если бы я осталась, я бы умерла внутри. Понимаешь?
– Понимаю, – он взял её руку. – Ты сделала то, что должна была сделать. Ты выбрала себя. Это не эгоизм. Это… самоуважение.
– Самоуважение, – повторила она. – Да, наверное. Просто трудно. Чувствую себя предательницей.
– Ты не предатель. Это они предали тебя, когда решили продать. Ты просто не дала им этого сделать.
Они помолчали. За окном шумел город, гудели машины, кричали дети во дворе. Жизнь текла своим чередом, безразличная к их маленькой драме.
– Думаешь, у нас получится? – спросила Анна. – Построить ту жизнь, о которой мечтали?
– Получится, – уверенно сказал Алексей. – Может, не сразу. Может, будет трудно. Но мы справимся. Главное, мы вместе. И мы свободны. Свободны выбирать, как жить.
Она кивнула. Свобода. Дорогое слово, за которое приходится платить. Разрывом с семьёй, осуждением общины, уходом из родного дома. Но эта цена была меньше, чем цена покорности. Она знала это точно.
– Я хочу открыть своё ателье, – сказала она вдруг. – Настоящее. С вывеской, с клиентами. Хочу, чтобы люди знали: здесь работает мастер. Не просто швея на селе, а настоящая портниха.
– Откроешь, – улыбнулся Алексей. – Я тебе помогу. Накопим денег, снимем помещение. Будет у тебя ателье.
Она улыбнулась в ответ, и впервые за долгое время улыбка была искренней.
***
Прошёл месяц. Потом второй. Жизнь понемногу устаканивалась. Анна получала всё больше заказов, Алексею повысили зарплату. Они переехали в квартиру побольше, однокомнатную, но свою, без соседей. Анна устроила там маленькую мастерскую: поставила машинку у окна, развесила лекала, разложила ткани. Это было её царство, и никто не мог сказать ей, что она делает неправильно.
Однажды вечером позвонила мать. Анна долго смотрела на телефон, решая, брать ли трубку. Наконец взяла.
– Алло.
– Аннушка, – голос матери был старым, усталым. – Это я.
– Я знаю, мам.
– Как ты там? Живая?
– Живая. Работаю.
Пауза.
– Мы с отцом… мы вернули деньги, – сказала мать наконец. – Продали корову, технику. Еле-еле набрали. Сергей Петрович больше не беспокоит.
– Понятно, – Анна не знала, что ещё сказать.
– Аннушка, я… я хотела извиниться. Мы с отцом были неправы. Очень неправы. Просто… мы так мечтали о лучшей жизни. Думали, что если ты выйдешь за него, всем будет хорошо.
– Всем, кроме меня, – тихо сказала Анна.
– Да. Кроме тебя. Прости нас. Если сможешь.
Слёзы снова подступили к горлу.
– Я не знаю, мам. Не знаю, смогу ли. Вы меня продали. Как вещь.
– Знаю. Это ужасно. Мы поняли это, когда ты ушла. Когда остались одни, без тебя. Дом пустой, холодный. Я каждый день хожу мимо твоей комнаты и вспоминаю, как ты там сидела у окна, шила. Как машинка стучала. Теперь тишина.
Анна закрыла глаза. Ей хотелось сказать, что она тоже скучает. Что ей больно. Что она до сих пор просыпается по ночам и думает о них. Но слова застревали в горле.
– Мам, мне нужно время, – выдавила она. – Понимаешь? Я не могу просто взять и простить. Слишком много боли.
– Понимаю, доченька. Понимаю. Просто знай, что мы любим тебя. И что дверь нашего дома всегда открыта.
– Спасибо, – прошептала Анна. – Мне надо идти.
Она положила трубку и разрыдалась. Алексей, который всё это время молча стоял в дверях, подошёл и обнял её.
– Тяжело, да? – спросил он.
– Очень, – она уткнулась ему в плечо. – Я злюсь на них, но я их люблю. И это разрывает меня.
– Со временем станет легче.
– Ты думаешь?
– Знаю.
Они стояли так, обнявшись, посреди их маленькой квартиры. За окном город гудел своей бесконечной жизнью, равнодушной к их маленькой драме. Но здесь, в этих стенах, было тепло и тихо. Было то, ради чего стоило уйти, разорвать связи с родным домом, принять на себя давление общества и осуждение.
Была свобода быть собой.
***
Прошло полгода. Осень раскрасила город в жёлтые и красные тона. Анна стояла у окна своей мастерской, которую они с Алексеем наконец смогли снять. Небольшое помещение на первом этаже жилого дома, с вывеской «Ателье Анны». Внутри стояли две машинки, манекен, столы для раскроя. На стенах висели образцы тканей, фотографии готовых изделий.
Клиенты приходили регулярно. Анна шила платья, костюмы, переделывала старые вещи, учила молодых девушек основам кройки и шитья. Это была именно та жизнь, о которой она мечтала. Работа, которая приносила не только деньги, но и радость, удовлетворение. Женская самореализация, о которой раньше приходилось только фантазировать.
С родителями она так и не помирилась до конца. Звонили редко, разговоры были короткими, натянутыми. Мать передавала новости из деревни: кто женился, кто родил, кто умер. Отец молчал, не брал трубку. Анна понимала, что простить её он не может. Или не хочет.
Иногда ей снилась Дальняя Слобода. Дом, в котором она выросла. Участок у леса, где они с Алексеем строили их общий дом. Интересно, что с ним сейчас? Стоит ли он заброшенный, зарастает травой? Или кто-то другой достроил, живёт там?
– О чём задумалась? – голос Алексея вернул её к реальности. Он вошёл в мастерскую с пакетом продуктов.
– О доме, – призналась она. – О том, что мы не достроили.
– Жалеешь?
Она покачала головой.
– Нет. Просто иногда вспоминаю. Мы столько сил вложили.
– Построим новый, – он обнял её за плечи. – Когда накопим. Купим участок за городом, построим дом. Настоящий, большой. С мастерской для тебя и столярной для меня.
– Ты правда так думаешь?
– Конечно. Мы же не останавливаемся, правда? Мы идём дальше.
Она прислонилась к нему. Идти дальше. Да, именно это они и делали каждый день. Шаг за шагом строили новую жизнь. Без оглядки на прошлое, без страха перед будущим.
– Алёш, а мы правильно поступили? – спросила она, хотя задавала этот вопрос уже в сотый раз.
– Ань, перестань сомневаться, – он повернул её к себе лицом. – Посмотри вокруг. У тебя своё ателье. У меня хорошая работа. Мы вместе. Мы счастливы. Разве это не ответ?
– Но родители…
– Родители сделали свой выбор. Ты сделала свой. Это их право, винить тебя. Но это не значит, что ты была неправа. Ты просто отказалась жить по чужим правилам.
Она кивнула. Он был прав. Брак по расчёту, который пытались ей навязать, был бы смертью для её души. Отношения с родителями, построенные на шантаже и корысти, не могли быть здоровыми. Давление общества, которое требовало от неё покорности и жертвенности просто потому, что так принято, было невыносимым.
Она сделала единственно возможный выбор. Выбор в пользу себя. В пользу своей судьбы женщины, которая хотела быть не просто придатком мужа, а личностью. Мастерицей. Партнёром, а не собственностью.
– Знаешь, – сказала она вдруг, – я не жалею. Правда не жалею. Да, мне больно из-за родителей. Да, иногда я скучаю по деревне. Но если бы я осталась, меня бы уже не было. Понимаешь? Меня, настоящей. Вместо меня была бы послушная жена богатого мужика, которая живёт в золотой клетке и делает вид, что счастлива.
– А сейчас?
– Сейчас я живу.
Он улыбнулся и поцеловал её в макушку.
– Тогда пошли домой. Я голодный.
Они закрыли мастерскую и пошли по улице, держась за руки. Вечерело. Город зажигал огни, витрины магазинов светились тёплым светом. Люди спешили по своим делам, равнодушные к чужим историям. И это было хорошо. Здесь никто не судил, не осуждал, не пытался навязать свои представления о том, как должна жить женщина.
Здесь можно было просто быть собой.
Поздним вечером, когда Алексей уже спал, Анна сидела у окна с чашкой чая. Смотрела на огни города и думала о том, что было и что будет. Путь, который она выбрала, был нелёгким. Она потеряла семью, родной дом, привычный мир. Но она обрела себя.
Телефон завибрировал. Сообщение от матери: «Доченька, как ты там? Скоро зима. Береги себя. Мы с отцом думаем о тебе. Может, на Новый год приедешь?»
Анна долго смотрела на экран. Приехать. Вернуться в деревню, где все знают её историю. Где шепчутся за спиной, где её считают гордячкой и неблагодарной дочерью. Где родители, возможно, до сих пор не поняли, что были неправы.
Нет. Ещё рано. Может, когда-нибудь она найдёт в себе силы простить, вернуться, попытаться восстановить отношения. Но не сейчас. Сейчас ей нужно было окрепнуть, утвердиться в правильности своего выбора. Доказать себе, что она может жить самостоятельно, что её решение уехать из родного дома не было ошибкой.
Она набрала ответ: «Мама, я тоже думаю о вас. Но пока не готова приехать. Прости. Береги себя и папу. Обнимаю».
Отправила и выключила телефон. Допила чай и легла рядом с Алексеем. Он сонно обнял её, прижал к себе.
– Всё хорошо? – пробормотал он.
– Да, – прошептала она. – Всё хорошо.
И это была правда. Не абсолютная, не безоговорочная, но правда. У них была крыша над головой, работа, любовь. У неё была возможность заниматься любимым делом, быть портнихой, мастерицей, создавать красоту своими руками. Традиции и современность сталкивались в её жизни, но она выбрала современность, право на собственный выбор.
Брак по любви, который они с Алексеем строили, был не сказкой. Были трудности, усталость, сомнения. Но это были их трудности, их выбор, их жизнь. Не навязанная, не купленная, не продиктованная чужой волей.
Своя.
***
Утро встретило их солнцем, пробивающимся сквозь тонкие занавески. Алексей собирался на работу, Анна готовила завтрак. Обычное утро обычных людей, которые просто живут и радуются каждому дню.
– Сегодня вечером сходим куда-нибудь? – предложил Алексей, застёгивая куртку. – В кино, может?
– Давай, – улыбнулась Анна. – Только после работы. У меня ещё три заказа нужно закончить.
– Договорились.
Он поцеловал её на прощание и вышел. Анна убрала со стола, оделась и тоже отправилась в мастерскую. По дороге встретила соседку, которая заказывала у неё платье на юбилей.
– Анечка, а когда моё платье будет готово? – спросила та.
– К пятнице точно, – пообещала Анна. – Последние штрихи остались.
– Ты золотые руки, девочка. Я всем подругам про тебя рассказываю.
– Спасибо, – Анна улыбнулась.
Это было приятно. Признание, уважение к её труду. То, чего она так не хватало в деревне, где все воспринимали её шитьё как блажь, как хобби, которое можно в любой момент бросить ради «настоящего» женского предназначения, рождения детей и ведения хозяйства.
Здесь её ценили как профессионала. И это дорогого стоило.
Она открыла мастерскую, включила свет, поставила чайник. Села за машинку и начала работать. Ткань скользила под пальцами, игла мерно стучала, создавая ровные стежки. Этот звук успокаивал, приводил мысли в порядок.
Жизнь продолжалась. Не идеальная, не безоблачная, но честная. Жизнь, где она сама решала, как ей быть. Где её выбор имел значение. Где она была не вещью, не товаром, не средством обогащения родителей.
Где она была собой.
И этого было достаточно.
***
Вечером они с Алексеем действительно пошли в кино. Смотрели какую-то лёгкую комедию, смеялись, ели попкорн. После вышли на улицу, и город встретил их прохладным ветром и первыми снежинками.
– Зима началась, – сказал Алексей, подставляя ладонь под падающий снег.
– Да, – Анна запрокинула голову, глядя на небо. Снежинки кружились в свете фонарей, медленно опускаясь на землю.
– Знаешь, а мне нравится зима в городе, – продолжил он. – Огни, витрины, люди в спешке. Живое всё.
– Мне тоже, – призналась она. – Хотя в деревне зима была красивее. Тише, что ли.
– Скучаешь?
Она задумалась.
– Иногда. По тишине, по снегу чистому, по звёздам, которых здесь не видно. Но не по людям. Точнее, по родителям скучаю, но не по тем, какими они стали. А по тем, какими были раньше. Когда я была маленькой, и они любили меня просто так, без условий.
– Может, они и сейчас любят, – осторожно сказал Алексей. – Просто не знают, как это показать. Люди ведь разные. Кто-то умеет любить правильно, а кто-то нет.
– Наверное, – она взяла его под руку. – Но мне от этого не легче. Я сделала выбор, и он разделил нас. Теперь между нами пропасть, и я не знаю, можно ли её когда-нибудь преодолеть.
– Время покажет, – он прижал её руку. – Главное, что ты не жалеешь.
– Не жалею, – твёрдо сказала она. – Ни на секунду.
Они шли по заснеженному городу, два человека, которые выбрали друг друга вопреки всему. Вопреки давлению, вопреки традициям, вопреки мнению тех, кто считал, что знает, как им жить лучше.
Их будущее было туманным. Никто не мог гарантировать, что всё сложится хорошо. Может, через год они поймут, что совершили ошибку. Может, Алексей потеряет работу, и им придётся голодать. Может, Анна не справится с конкуренцией, и ателье придётся закрыть.
А может, всё будет хорошо. Может, они построят дом, о котором мечтали. Может, у них родятся дети, и они вырастят их в любви и уважении. Может, Анна станет знаменитой портнихой, и к ней будут приезжать заказчицы со всего города.
Никто не знал.
Но они шли вперёд. Рука об руку. И это было главное.
– Алёш, – сказала Анна вдруг. – Ты веришь, что мы справимся? Со всем, что будет дальше?
Он остановился, повернулся к ней.
– Верю. Потому что мы не одни. Мы вместе. А вместе можно пережить что угодно.
Она посмотрела ему в глаза и увидела там уверенность, силу, любовь. И поняла, что он прав.
Они справятся.
Потому что выбрали друг друга. Потому что выбрали свободу. Потому что выбрали жизнь, где их голоса слышны, где их мечты важны, где их счастье не зависит от чужих денег и чужих ожиданий.
– Пошли домой, – сказала она, улыбаясь сквозь слёзы.
– Пошли.
