За деревней, на бугре, где раньше стояла старая колхозная ферма, растащенная на кирпичи ещё в девяностых, кипела стройка. Столичный агрохолдинг «Заречье-Агро» купил землю, пригнал технику, привёз бригаду и объявил на весь район, что построит молочный комплекс на четыреста голов.
С самой современной дойкой, с навозоудалением и с чем-то ещё, о чём в Кривцове знали только понаслышке. Деревенские бабы качали головами. Мужики ходили смотреть на экскаватор, как на чудо, и уходили, расспросив, сколько платят.
Бригадиром на стройке был Фёдор Михайлович Гривцов, которого все звали просто Михалыч. Мужик он был крепкий, кряжистый, с лицом, словно вырубленным топором из осокоревого комля, и с руками, в которые въелись цемент и мазут на всю жизнь.
Сорок лет он строил по всей области, и коровники, и школы, и мосты, и больше всего на свете боялся двух вещей: прораба из управления и дождя перед заливкой. Говорил он мало, ругался вполголоса, но так, что у молодых поджилки тряслись. К рабочим относился по-отцовски, то есть кормил, поил, не обижал, но спуску не давал.
Рабочих у него было девять душ.
Старший из них, Матвеич, пятидесяти семи лет, тихий, лысый и вечно простуженный, числился сторожем и жил в вагончике на самой стройке.
Каменщики Серёга и Валерка, братья-близнецы из соседнего района, были рыжие, конопатые и такие одинаковые, что даже мать путала.
Сварщик Толян, человек мрачный и неразговорчивый, ходил в засаленной робе и с вечной беломориной в зубах.
Молодой Ванька Соловьёв, только из армии, светловолосый и застенчивый, таскал кирпичи, месил раствор и краснел, когда с ним заговаривали девчата из деревни.
Был ещё крановщик Петрович, был бетонщик Колька Рябов, был водитель самосвала Гена. И, наконец, повариха Зинаида Тихоновна, которая варила на всю бригаду щи, кашу и компот в огромной кастрюле и считала себя главной на стройке, потому что «кто кормит, тот и командует».
Строили с лета. К октябрю, когда пришли первые заморозки, фундамент был почти готов. Оставалось залить последнюю траншею вдоль восточной стены, самую длинную и глубокую, на которой должно было стоять всё основное здание. Бетон в тот год возили с районного завода, каждая машина стоила денег, и Михалыч рассчитывал залить всё за один день, в пятницу. На пятницу же из Москвы обещал приехать сам директор холдинга с комиссией принимать первый этап.
– Смотри, Фёдор, – предупредил его прораб Григорий Андреевич, дёрганый, суетливый, вечно с телефоном у уха. – Чтоб в пятницу всё было как в аптеке. Хозяин человек строгий. Увидит грязь, ему хватит. Не заплатит, и мы с тобой по миру пойдём.
– Не пойдём, – ответил Михалыч. – Не впервой.
Вот в такую суету, в самый разгар работ, и пришла на стройку собака.
День первый, понедельник
Пришла она тихо, никто и не заметил. Просто в понедельник утром, когда бригада собиралась на завтрак у вагончика и Зинаида Тихоновна гремела половником, из-за штабеля досок вдруг вышла рыжая собака.
Была она не молодая и не старая, средних лет, костистая, с впалыми боками и длинной остроносой мордой. Шерсть на ней торчала клочьями, местами свалялась в колтуны, а левое ухо было надорвано, видно, в давней драке.
Но главное, что бросалось в глаза, это вымя. Набухшее, отвисшее, с тёмными сосками, оно волочилось почти по земле. Собака была кормящая, и глаза у неё были такие, какие бывают у матерей, которым приходится выбирать между голодом и страхом: осторожные, умные, полные настороженной, отчаянной решимости.
Она встала шагах в двадцати от бригады, принюхалась, глядя на кастрюлю, и слегка вильнула хвостом. Не просила, не скулила, только смотрела.
– О, гостья, – сказал Ванька Соловьёв. – Смотрите, мужики. Собачка.
– Гони её, – буркнул Колька Рябов, не поднимая головы от миски. – Не хватало ещё блох развести.
– Так она голодная, – сказал Ванька. – Гляди, рёбра торчат.
– Тут все голодные, – отрезал Колька. – А её кормить, так эта орава за неделю сюда сбежится. Уйди, пошла!
Он поднял с земли комок глины и запустил в собаку. Комок шлёпнул в землю в двух шагах от неё. Собака не убежала, только отскочила, прижав уши, и снова встала, смотря на Кольку долгим тяжёлым взглядом.
– Колька, брось, – сказал Михалыч. – Чего ты к ней привязался?
– А чего она тут шляется? – не унимался Колька. – У меня в детстве такая же шавка ногу прокусила. Сорок уколов в живот. С тех пор я их на дух не переношу. Все они сначала ласковые, а потом хап, и поминай как звали.
– Эта не прокусит, – сказал Ванька.
– Ты, салага, молчи, – оборвал Колька. – Много ты понимаешь.
Собака постояла ещё немного, потом медленно повернулась и, вильнув хвостом, скрылась за досками. Но не ушла совсем. Весь день она то тут, то там мелькала на краю стройки: то у кучи щебня, то возле бетономешалки, то у края траншеи. Ходила кругами, как будто что-то стерегла. Рабочие гоняли её всякий раз, как только она появлялась. Кто камнем, кто окриком, а Толян, мрачно ухмыляясь, окатил её из шланга водой, когда она подошла слишком близко к вагончику.
К вечеру она исчезла. Ванька, закончив работу, вышел к куче досок, оглянулся, вынул из кармана кусок хлеба с котлетой, который припас с обеда, и положил на камень.
– На, – сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. – Ешь, рыжая.
Утром камень был пуст, а хлеб съеден до крошки.
День второй, вторник
Во вторник с утра зарядил мелкий, нудный дождь. Такой, который не льёт, а как будто висит в воздухе мокрой пылью, лезет за шиворот и в рукава, пропитывает всё насквозь. Работать было тошно. Раствор не схватывался, кирпич скользил в руках, а Михалыч ходил по стройке чернее тучи и поглядывал на небо.
– Если к пятнице не разгонит, – бормотал он, – всё насмарку. Бетон в такую погоду не заливают.
Собака появилась ещё до завтрака. Мокрая, жалкая, вся в грязи, с прилипшими к бокам колтунами. Она стояла у края траншеи и глядела в неё, как будто в воду смотрела. Потом забегала вдоль края, заскулила, заметалась.
– Опять она, – сказал Серёга.
– Пришла пугало изображать, – засмеялся Валерка.
– Прогоните её кто-нибудь, – раздражённо сказал Михалыч. – Мешается под ногами.
Валерка взял черенок от лопаты и пошёл к собаке. Та отбежала, но не далеко, остановилась на краю стройки и оглянулась с такой обидой, что даже Валерка на секунду замялся. Но тут же махнул рукой и вернулся к работе.
Днём собака подошла к вагончику. Зинаида Тихоновна, увидев её, замахала половником:
– Уйди, окаянная! Уйди, а то ошпарю!
Собака отпрянула, но не убежала. Только легла на землю у самого забора, положила морду на лапы и смотрела. Не на еду, не на людей, а куда-то мимо них, вглубь стройки, как будто ждала чего-то.
– Что-то она такая, – сказал Матвеич, выглянув из вагончика, – странная. Не побирушка. Побирушка бы уж давно у котла крутилась. А эта… как будто по делу пришла.
– По какому такому делу? – усмехнулся Толян. – Собака она и есть собака.
– Не скажи, – покачал головой старик. – Собака, она никогда просто так не ходит.
К вечеру дождь усилился. Рабочие разошлись по своим углам. Кто в вагончик, кто в деревню, в снятую избу на постой. Ванька Соловьёв, выйдя последним, снова оставил хлеб на камне. Он покосился по сторонам, не видит ли кто, и вдруг заметил, что из-под кучи досок высунулась рыжая морда. Собака смотрела на него не мигая.
– Ну чего ты? – тихо сказал Ванька. – Ешь. Не бойся.
Она вышла из-под досок, мокрая, дрожащая, подошла к камню и съела хлеб в два укуса. Потом посмотрела на Ваньку и вдруг, совсем чуть-чуть, вильнула хвостом.
– Умница, – сказал он. – Завтра ещё принесу.
Но на следующий день он пришёл с двумя котлетами, и тут же выяснилось, что не он один такой хитрый.
День третий, среда
В среду с утра ударил первый настоящий заморозок. Земля стала твёрдой, как камень, лужи покрылись плотным льдом, а на траве лежал белый, колючий иней. Небо было чистое, ясное, холодное, и Михалыч, выйдя на крыльцо вагончика, вдохнул полной грудью и впервые за три дня улыбнулся.
– Ну, слава богу, – сказал он. – Распогодилось. К пятнице просохнет, как раз.
Но собака была на месте. Она стояла у траншеи, так же как вчера и позавчера, и на этот раз в ней было что-то новое. Что-то отчаянное. Она то ложилась, то вставала, то бегала вдоль края, принюхиваясь, а потом вдруг кинулась вниз, в траншею, и исчезла в ней.
– Опять, – недовольно сказал Колька Рябов. – Всё она в яму лезет. Ей что, там мёдом намазано?
– Да чёрт с ней, – сказал Гена. – Пускай лезет.
– Не пускай, – отрезал Колька. – Мне там бетон лить. А она там нагадит.
Он взял здоровенный обломок кирпича и, подойдя к траншее, швырнул его вниз. Раздался глухой стук, и следом отчаянный, короткий визг. Собака вылетела из траншеи, как ошпаренная, поджав хвост, и побежала прочь, прихрамывая на заднюю лапу.
– Колька! – рявкнул Михалыч. – Ты что творишь?
– А что? – огрызнулся Колька. – Не попал же почти.
– Почти! – Михалыч сплюнул. – Ещё раз тронешь собаку, вылетишь отсюда. Понял?
– Да понял, понял, – проворчал Колька. – Чего вы все за неё горой? Тоже мне, зоозащитники нашлись.
Но Ваньке в тот день было особенно горько. Он стоял у кучи кирпича и смотрел, как рыжая хромает вдоль забора, оглядываясь и скуля. И вдруг подумал, что она не просто так лезет в эту траншею. Что-то там у неё есть.
В обед он взял миску с кашей, украдкой вынес её за вагончик, поставил на землю и отошёл. Собака выбралась из-за забора, долго смотрела на него, потом на миску, потом опять на него и наконец подошла. Ела быстро, жадно, но всё время поглядывала на траншею, как бы боясь, что её кто-то оттуда окликнет.
– Слушай, – сказал ей Ванька, присев на корточки. – Ты чего там прячешь? Ты скажи мне.
Собака доела, облизала миску, посмотрела на него. В глазах её мелькнуло что-то человеческое, умоляющее, и она вдруг тихонько, совсем по-детски, заскулила и потянулась мордой к его ладони.
– Иван! – раздался голос Зинаиды Тихоновны. – Ты что, собаку кормишь?
– Я… – Ванька вскочил, покраснев. – Я только остаток.
– Остаток! – Зинаида Тихоновна уперла руки в бока. – Я тебе покажу остаток! Я на вас всех тут варю, чтоб вы хоть чем-то живы были, а ты помои распределяешь! Ещё раз увижу, ухи оторву!
Но глаза у неё при этом были не злые. И когда Ванька, потупившись, отнёс миску обратно, она вдруг тихо добавила, отвернувшись:
– В следующий раз, коли уж кормить, так хоть косточку дай. Там, в ведре, от супа осталась.
Ванька изумлённо посмотрел на неё, но она уже гремела кастрюлями и делала вид, что ничего не говорила.
День четвёртый, четверг
Четверг выдался ясный и тихий. Пахло кострами, антоновкой и опавшими листьями.
Михалыч с утра проверял траншею. Он ходил вдоль неё, заглядывал в каждый угол, щупал арматуру, мерил рулеткой глубину, ворчал себе под нос. Завтра бетон, и всё должно быть идеально. Ошибка в этом деле дорого стоит.
– Матвеич, – окликнул он сторожа. – Ты ночью ничего не слыхал? А то мне показалось, будто кто скулил.
Старик присел на бревно, закашлялся, вытер глаза.
– Слыхал, Михалыч, – сказал он. – И не первую ночь. Она, рыжая, там, у восточной стены, ходит. Всё ночь ходит, под утро уходит. Я её видел. Она, знаешь, что делает? Она таскает что-то. Из деревни. То кость, то корку, то тряпку какую-то. Таскает и в одно место кладёт.
– В какое ещё место?
– А вот это, – Матвеич поднял палец, – я тебе не скажу. Потому что не видел. Только знаю: не просто так она к нам ходит. Собака зря к людям не идёт, особенно к таким, которые её камнями встречают. Значит, так нужно. Значит, нет у неё другого выхода.
Михалыч нахмурился, посмотрел в сторону забора, но ничего не сказал. У него на руках была сдача объекта, и лишние тревоги в голову не лезли.
Днём стало известно, что дед Пахом из соседней деревни, тот самый, который знал всё про всех, приходил на стройку узнавать о работе и рассказал Зинаиде Тихоновне, что в Кривцове неделю назад сбили машиной рыжую суку, что жила на задворках у покойной Марфы Ивановны. Хозяйки не стало ещё весной, дом заколотили, и собака кормилась чем придётся. А в конце сентября ощенилась в каком-то тайном месте, и с тех пор деревенские её не видели.
– Щенки, значит, – сказала Зинаида Тихоновна и тут же осеклась, перекрестилась. – Батюшки, так вот оно что. Вот она, бедная, всё для них.
Она сказала это тихо, и услышали только двое: Ванька, который как раз носил воду, и Матвеич.
– Значит, у неё щенки где-то тут, – прошептал Ванька. – Мы её гоняем, а она…
– Тише ты, – сказал Матвеич. – Не ори. Колька услышит, хуже будет.
– Надо найти, – Ванька побледнел. – Надо найти, где они.
– Найдём. – Старик тяжело поднялся с бревна. – Только не при всех. Ночью посмотрим.
Ночью наступил холод. Небо было чистое, звёздное, и над стройкой висела огромная бледная луна. Матвеич вышел из вагончика с фонарём и ватником, накинутым на плечи. Ванька уже ждал его у забора, притоптывая от холода.
– Тихо, – сказал старик. – Смотри.
В свете луны они увидели, как из темноты появляется рыжая тень. Собака шла осторожно, оглядываясь, что-то неся в зубах. Она подошла к восточной траншее, той самой, которую завтра собирались заливать, и спустилась вниз. Не в главную яму, а в узкий боковой ход, где ещё с лета остались брошенные бетонные кольца для будущего водостока, сваленные штабелем у стены. Между двумя кольцами, в тёмной нише, засыпанной сухой травой и ветошью, что-то шевелилось и попискивало.
Ванька осторожно посветил фонарём. В углу, на подстилке из соломы и старой телогрейки, копошились пятеро щенков, толстеньких, слепых, ещё не открывших глаз. Они сбились в тёплый комок, тычась мордочками друг в друга, а рыжая, подойдя, легла рядом и подставила им вымя. Они присосались, зачмокали, и она закрыла глаза, положив голову на лапы.
– Господи, – прошептал Ванька.
– Вот тебе и «блохи», – глухо сказал Матвеич. Голос у него дрогнул. – Пять душ. В самой траншее. А мы завтра туда бетон.
Оба долго молчали, глядя на маленькую, живую, дышащую кучу в холодной ночи.
– Надо сказать Михалычу, – сказал Ванька.
– Скажем. Утром. – Матвеич потёр лицо. – Только ты, Ваня, не горячись. Михалыч у нас человек справедливый, но и железный. У него завтра начальство, бетон, деньги. Он может и не услышать.
– Услышит, – упрямо сказал Ванька. – Я заставлю.
– Ты, – усмехнулся старик. – Ладно. Посмотрим.
Они постояли ещё немного и осторожно ушли. А рыжая, почуяв чужих, подняла голову, посмотрела им вслед, но не шевельнулась, только ещё плотнее прижала к себе щенков.
День пятый, пятница
Утро началось хуже некуда.
Сначала подвела погода. Ночью ударил такой мороз, какого не ждали, и к утру всё покрылось плотным белым инеем, а лужи промёрзли до дна. Михалыч, выйдя из вагончика, потрогал землю носком сапога и выругался.
– Только этого не хватало. Бетон в мороз, – сказал он. – Надо греть. Толян, тащи тепловые пушки, будем прогревать опалубку.
Потом позвонил прораб Григорий Андреевич, и голос у него в трубке дрожал, как у зайца:
– Фёдор, они едут. Уже выехали из района. Через час будут. Сам приедет. И главный инженер, и зоотехник, и ещё кто-то из совета директоров. Ты там смотри, чтобы всё…
– Слышал я, – оборвал Михалыч. – Не мешай работать.
В этот момент к бригадиру подбежал Ванька, бледный, взъерошенный, с красными от бессонницы глазами.
– Михалыч! – выпалил он. – Михалыч, там, в траншее, щенки!
– Какие ещё щенки? – Михалыч даже не обернулся.
– Пять штук. В боковом ходу, между кольцами. Собака рыжая. Она их там родила, а мы её камнями. Михалыч, нельзя заливать. Они же погибнут.
– Ты мне голову не морочь, – раздражённо сказал бригадир. – У меня через час начальство. Бетономешалка уже едет, самосвал на подходе. Какие щенки? Тебе что, делать нечего?
– Да я сам видел! – Ванька схватил его за рукав. – Матвеич видел! Пойдём, покажу!
– Некогда мне! – Михалыч выдернул руку. – Разберёмся потом. Иди работай. Колька! Пригони мешалку к восточной траншее. Начинаем!
– Михалыч! – крикнул Ванька, но бригадир уже шёл прочь, размахивая руками и отдавая команды.
Ванька остался стоять посреди стройки. В груди у него всё сжалось. Он посмотрел в сторону траншеи и увидел рыжую. Она стояла у самого края, вся напряжённая, дрожащая, и смотрела на людей, на технику, на грохочущий самосвал, который уже подъезжал к стройке. Ванька понял, что она тоже всё понимает.
– Господи, – прошептал он. – Что же делать?
И тут у ворот стройки послышался шум мотора.
Приехали трое: три чёрных иномарки, блестящих, как жуки, медленно въехали на строительную площадку, разбрызгивая грязь и ломая тонкий лёд на лужах.
Из первой вышел мужчина лет пятидесяти пяти, невысокий, плотный, в тёмном пальто и вязаной шапке, съехавшей на затылок. Лицо у него было простое, скуластое, немного усталое, лицо человека, который слишком много работал и слишком мало спал. Он огляделся вокруг и вдруг, к удивлению спутников, глубоко вдохнул и улыбнулся.
– Ну вот, – сказал он. – Пахнет по-настоящему. Землёй пахнет. Как у нас в Ляпино.
Это был Пётр Аркадьевич Сомов, генеральный директор агрохолдинга «Заречье-Агро». Родился он в деревне, в семье конюха, в шестнадцать лет пошёл в трактористы, потом выучился на агронома, потом двадцать лет тянул хозяйство из ямы, поднимался медленно, тяжело, и в Москву попал не по блату, а по труду. Богат он был по деревенским меркам сказочно, но в душе так и остался деревенским парнем и на любых объектах смотрел не на бумаги, а на землю и людей.
За ним из машин вышли главный инженер Лукин, сухой, педантичный, с папкой под мышкой, зоотехник Ирина Викторовна, полная женщина с добрыми глазами, и двое молодых юристов в дорогих костюмах, которые тут же провалились туфлями в грязь и заохали.
Прораб Григорий Андреевич выскочил навстречу, кланяясь и размахивая руками:
– Пётр Аркадьевич! Добро пожаловать! Мы вас ждали, всё готово! Вот, пройдёмте, посмотрите…
– Не суетись, Григорий, – мягко сказал Сомов. – Дай осмотреться.
Он двинулся по площадке неторопливо, заложив руки за спину, здороваясь с рабочими за руку. Сначала с Толяном, потом с близнецами, потом с Петровичем. Спрашивал, откуда, сколько лет в строительстве, как кормят. Зинаида Тихоновна, увидев его, вытерла руки о фартук, выбежала из вагончика и с достоинством, гордо, как полководцу, вручила ему кружку горячего чая с шиповником.
– Со стройки, Пётр Аркадьевич, – сказала она. – Пейте, а то замёрзли.
– Спасибо, хозяюшка, – искренне поблагодарил Сомов, отпил и хмыкнул. – Хороший чай. Настоящий.
Михалыч стоял чуть в стороне, вытянувшись, с непроницаемым лицом. Внутри у него всё горело. Бетон, мороз, щенки, о которых говорил Ванька, всё смешалось в голове в один тугой узел. Но показывать он ничего не собирался.
– Ну что, Фёдор Михайлович, – обернулся к нему Сомов. – Показывайте хозяйство.
– Пожалуйста, Пётр Аркадьевич. – Михалыч сделал шаг вперёд. – Вот фундамент. Западная часть готова, вся принята. Южная тоже. Сегодня заливаем восточную траншею. Бетон уже подъехал. Через час начнём.
Они пошли вдоль стройки. Сомов шёл медленно, внимательно смотрел под ноги, щупал арматуру, задавал вопросы. Лукин что-то записывал, юристы отставали на шаг, а прораб семенил сбоку, поминутно вытирая лоб.
Вот они дошли до восточной траншеи. Длинная, глубокая, с аккуратно выставленной опалубкой, она блестела в лучах холодного солнца, как раскрытая рана на земле. У края стоял бетоновоз, крутил барабан, урчал, готовый залить первую порцию.
– Замечательно, – сказал Сомов. – Вот здесь, значит, и будет основной корпус?
– Точно так, – подтвердил Михалыч. – Здесь стена, здесь ворота, здесь…
Он не договорил.
Из-за штабеля досок вылетела рыжая молния.
Собака выскочила на открытое место, грязная, растрёпанная, с оскаленной пастью и вздыбленной шерстью, и бросилась прямо под ноги начальству. Юристы взвизгнули и отскочили. Лукин выронил папку. Зоотехник ахнула. Прораб замахал руками и закричал:
– Пошла! Пошла отсюда! Ах ты, сволочь! Гена, гони её!
Но собака не бросилась ни на кого. Она остановилась в трёх шагах от Сомова, встала между ним и траншеей и вдруг, вместо того чтобы лаять или рычать, села.
– Что это с ней? – тихо спросил Сомов.
– Бешеная, наверное, – испуганно сказал Григорий Андреевич. – Сейчас уберём. Мужики!
– Погоди, – остановил его директор.
Он присел на корточки, как делал когда-то в детстве, глядя на бродячих собак в родном Ляпино, и протянул ей ладонь:
– Ну, чего ты, красавица?
Собака смотрела на него, не отрываясь. Потом медленно, дрожа всем телом, поднялась, подошла, ткнулась носом в его ладонь. Тут же отпрянула, забегала вокруг, отбежала к краю траншеи, обернулась, залаяла коротко, требовательно, снова подбежала, схватила зубами край его пальто и потянула.
– Ишь ты, – тихо сказал Сомов. – Зовёт.
– Пётр Аркадьевич, не надо, – заволновался прораб. – Она заразная, наверное. У неё, может, что угодно…
– Помолчи, Григорий.
Сомов встал и пошёл за собакой. Она тянула его вдоль траншеи, оглядываясь, скуля, и все, кто был на стройке, двинулись следом, притихшие, растерянные. Рабочие побросали инструменты. Зинаида Тихоновна вышла из вагончика, прижав ладони к щекам. Матвеич поднялся с бревна.
Собака остановилась у бокового хода, у тех самых бетонных колец, и спрыгнула вниз, оглянувшись на людей. Замерла.
– Что там? – спросил Сомов.
Никто не ответил. Тогда Ванька, весь красный, вышел вперёд и выдохнул:
– Пётр Аркадьевич, там щенки. Пять штук. Она их там родила. А нам бетон лить.
Сомов посмотрел на него долгим взглядом, потом на Михалыча, который стоял белый, как мел, потом вниз, в траншею. Он спустился по приставной лесенке, присел на корточки и заглянул в нишу между кольцами.
В полутьме, на соломенной подстилке, копошились маленькие комочки. Пятеро щенков, слепых, беспомощных, тёплых, лежали, тесно прижавшись друг к другу, и пищали тоненько, как мышата. Рыжая, спрыгнув следом, легла рядом, положив морду на лапы, и посмотрела на директора так, будто говорила: «Вот. Вот всё, что у меня есть. Делай что хочешь».
Сомов молчал. Молчал долго. Потом поднялся и медленно вылез наверх.
Лицо у него изменилось. Ушла деловитая улыбка, уголки губ дрогнули, и в глазах блеснуло что-то влажное. Он повернулся к бригадиру и сказал негромко, но так, что услышали все:
– Фёдор Михайлович. Вы знали?
Наступила тишина, страшная, звенящая. Даже ветер, казалось, стих. Михалыч стоял, не поднимая глаз, и чувствовал, как горит у него лицо. Сорок лет он строил, сорок лет не боялся ни прораба, ни начальства, ни дождя, ни мороза. А тут стоял, как мальчишка, и не мог выговорить ни слова.
– Мне говорили, – глухо сказал он наконец. – Ваня говорил. Утром. А я не стал слушать. Думал, некогда. Начальство едет, бетон. – Он поднял глаза, и голос его окреп. – Виноват, Пётр Аркадьевич. Целиком и полностью. Пять дней мужики её гоняли. И я не остановил. Камнями кидали, водой поливали. А она всё ходила. Всё возвращалась. Потому что там дети. Пять дней. А мы не поняли. Вернее, не захотели понять.
– И что бы вы сделали, – спросил директор тихо, – если бы я не приехал?
Михалыч помолчал.
– Залил бы, – сказал он честно. – Не заметил бы. Или заметил бы, да постарался бы не заметить. Потому что план. Потому что сроки. – Он вдруг махнул рукой, и в этом жесте была вся горечь. – Хороший я бригадир, нечего сказать.
– Хороший, – вдруг сказал Сомов.
Все вздрогнули.
– Хороший, – повторил директор. – Потому что не соврал. Вы могли бы сказать, что не знали. Могли бы свалить на мужиков. А вы сказали правду. Это дорогого стоит. – Он обвёл взглядом бригаду. – А вы, ребята, что скажете?
Рабочие молчали, опустив головы. Колька Рябов, красный до ушей, переступал с ноги на ногу. Толян мрачно смотрел в землю. Близнецы делали вид, что разглядывают облака.
– Я, – вдруг выдавил Колька, и голос у него сорвался. – Я в неё кирпичом кидал. Вчера. Чуть не попал. – Он всхлипнул, нелепо, по-мальчишески. – Думал, она чужая. А она… – Он не договорил, махнул рукой и отвернулся.
– Она мать, – тихо сказал Матвеич. – Просто мать. Такая же, как все матери. Ничего другого ей не надо было.
Зинаида Тихоновна громко высморкалась в фартук и сердито буркнула:
– Вот я, дура старая, ещё позавчера половником на неё махала. А теперь стыдно.
Сомов положил руку Кольке на плечо.
– Ничего, сынок, – сказал он. – Кто не ошибался, пусть первым бросит камень. Главное, что понял.
Потом он повернулся к главному инженеру:
– Александр Игнатьевич, срок заливки восточной траншеи сдвигаем. Оформите как форс-мажор. Пусть бригада работает над другими участками. Семейство нужно перенести в более спокойное место.
Он снова присел на корточки у края траншеи, где рыжая всё ещё лежала, не сводя с него глаз, и протянул руку. Собака осторожно, не сразу, лизнула ему пальцы.
– Как звать-то её? – спросил он у рабочих.
– Никак, – сказал Ванька. – Мы… не успели.
– Значит, надо придумать, – улыбнулся директор. – Как назовём? Рыжая? Слишком просто.
– Найда, – тихо сказал Матвеич. – Она же нашла, что искала. Нашла человека.
– Найда, – повторил Сомов. – Хорошее имя. Пусть будет Найда.
Вечером, когда начальство уехало, а над стройкой сгустились сумерки, бригада собралась у вагончика. Печка-буржуйка гудела, на плите кипел чайник, пахло щами и хлебом. Настроение было тихое, задумчивое, непривычное. Никто не шутил, не гремел ложками, не травил анекдотов. Люди сидели, каждый в себе, и только изредка перекидывались короткими словами.
– Хороший мужик, – сказал наконец Серёга. – Я думал, там такой сноб приедет. А он в грязи присел…
– Из наших, деревенский, – отозвался Валерка. – Сразу видно. Только деревенский так собаку понимать умеет.
– Да, – задумчиво сказал Толян и вынул изо рта потухшую беломорину. – Я вот гляжу: собаки-то лучше нас. Вот эта рыжая. Пять дней камнями её, водой, палками, а она всё равно приходила. Потому что из-за детей.
– И нас, дураков, всё-таки достала. Не злобой, а упрямством. Вот что значит любовь-то, – сказал Матвеич.
Он сказал это так просто и спокойно, что никто не засмеялся.
А в стороне, в тёплом углу бытовки, куда Ванька с Матвеичем перенесли ночью щенков вместе с корзиной и телогрейкой, лежала Найда. Директор распорядился не оставлять малышей на морозе, и Зинаида Тихоновна тут же расстелила у печки свою тёплую шаль, бормоча, что «дитё без тепла нельзя, хоть и собачье». Рыжая лежала, свернувшись вокруг щенят, и впервые за много дней спала спокойно, а щенки сопели, чмокали, возились и время от времени попискивали во сне.
Колька Рябов, тот самый, что кидал в неё кирпичом, тихо подошёл, присел рядом на корточки и долго смотрел. Потом осторожно, двумя пальцами, поправил сбившуюся шаль.
– Ты уж прости, – сказал он шёпотом. – Прости дурака. Не знал я.
Найда приоткрыла один глаз, посмотрела на него и, вздохнув, снова закрыла. Но хвост её, лежавший на полу, чуть шевельнулся, всего один раз. Колька понял: простила.
Прошла осень. Дожди сменились морозами, морозы снегами, и к декабрю на бугре за Кривцовом вырос огромный, светлый, пахнущий свежим деревом и краской молочный комплекс. Восточную траншею залили
, а Найда со всем выводком переехала в утеплённую будку, которую Матвеич сколотил из остатков опалубки. Будка эта была не будка, а целый терем, с крылечком, с крышей на две стороны и с табличкой, которую Ванька вырезал ножиком: «Найда. Сторож».
Щенков разобрали быстро. Двоих взяли деревенские, одного Зинаида Тихоновна увезла к дочери в город. Четвёртого забрал сам директор Сомов для своей дачи. А пятый, самый маленький, рыжий, с белым пятнышком на лбу, остался на ферме. Его назвали Бетон, в память о том, как всё началось, и Найда, кажется, была этому только рада.
Когда в конце декабря на ферму привезли первую партию коров, пятьдесят чёрно-пёстрых красавиц, приехал сам Сомов, уже без свиты, в простом полушубке. Он вышел из машины, огляделся и увидел у ворот двух собак, большую рыжую и маленького рыжего, которые встречали его, вильнув хвостами.
– Здравствуй, сторож, – сказал он, наклонившись и потрепав Найду за уши. – Как служба?
Найда деловито обнюхала его карманы, нашла гостинец, кусок колбасы, припасённый специально, и ткнулась носом ему в ладонь.
– Молодец, – засмеялся Сомов. – Не забыла.
Из конторы вышел Михалыч, тот самый, что теперь остался на ферме в должности заместителя по хозяйству. Директор сам предложил, и бригадир, поколебавшись, согласился. Он подошёл к Сомову, протянул руку и сказал:
– С прибытием, Пётр Аркадьевич. Всё готово.
– Вижу, – кивнул директор. – Хорошее хозяйство.
Они прошли по ферме, осмотрели коровник, доильный зал, склады. Всюду было чисто, светло, тепло, пахло сеном и молоком. Коровы жевали жвачку и лениво поглядывали на гостей. А за спиной у них, не отставая ни на шаг, трусили две рыжие собаки, большая и маленькая, как самые главные хозяева и надсмотрщики.
– Пойдёмте, – сказал наконец директор. – Чаю выпьем. Зинаида Тихоновна, говорят, пироги испекла.
– Испекла, – улыбнулся Михалыч. – Вас ждёт.
Они пошли к конторе, а следом за ними, важно, неторопливо, как и подобает настоящим сторожам, шла рыжая Найда, а рядом с ней, смешно переваливаясь на толстых лапах, семенил маленький Бетон.
