Звонок в дверь прозвучал в десять утра субботы – именно в то время, когда Лера обычно пила второй кофе, устроившись на диване с ноутбуком. Она замерла, чашка застыла на полпути к губам. Игорь был в душе, шум воды заглушал всё остальное. Звонок повторился – настойчивый, длинный, будто кто-то держал палец на кнопке дольше необходимого.
Лера поставила чашку на стол, разгладила домашнюю футболку и пошла открывать. Уже у двери она знала, кто там. Знала по этому особенному звонку – не короткому и вежливому, а требовательному, как будто гость имел полное право войти без приглашения.
– Лерочка, здравствуй, дорогая!
Анна Петровна переступила порог прежде, чем Лера успела ответить. Она была в тёмно-синем пальто, из-под которого виднелась домашняя кофта в цветочек, и в коричневых туфлях на небольшом каблуке – уличных, со следами подтаявшего снега на подошве. В руках она держала пластиковый контейнер с чем-то домашним, судя по запаху – пирог с капустой.
– Анна Петровна, здравствуйте…
Лера отступила на шаг, инстинктивно давая дорогу, но взгляд её тут же упал на следы, которые оставляли туфли на светлом ламинате прихожей. Мокрые, грязноватые отпечатки, один за другим, вглубь квартиры.
– Вы бы, может, переобулись? – Голос Леры прозвучал тихо, но чётко. Она указала на аккуратную полку с гостевыми тапочками у входа.
– Ой, что ты, я же ненадолго! – Анна Петровна отмахнулась, не останавливаясь. – Да и полы у вас, я гляжу, не такие уж чистые.
Она сделала ещё несколько демонстративных шагов к кухне, оставляя за собой цепочку влажных следов. Лера замерла. Внутри неё что-то сжалось – не просто раздражение, а острое, физическое ощущение нарушенной границы. Этот пол она мыла вчера вечером, на коленях, тряпкой, потому что швабра не вычищала стыки между плитками так, как ей нравилось. Этот пол был частью её дома, её пространства, её правил. И эта женщина только что растоптала их своими мокрыми туфлями.
– Игорёк дома? – донеслось из кухни. Анна Петровна уже поставила контейнер на стол и оглядывалась по сторонам с видом хозяйки, оценивающей порядок в доме.
Дверь ванной открылась, и вышел Игорь – влажные волосы, домашние штаны и футболка, босиком. Увидев мать, он на мгновение застыл, и Лера успела заметить, как промелькнуло в его глазах – не радость, а паника.
– Мам, привет, – он быстро подошёл, поцеловал её в щёку. – Ты бы предупредила, что приедешь.
– Да я так, на минутку. Пирог испекла, думаю, дай зайду, проведаю. А то вы тут совсем про меня забыли.
– Мам, мы же в среду у тебя были…
– В среду. – Анна Петровна вздохнула так, будто речь шла о прошлом месяце. – На полчаса забежали и сразу ушли. Я чай даже не успела заварить.
Игорь виновато посмотрел на Леру. Та стояла в дверном проёме кухни, скрестив руки на груди. Он знал этот жест – защитный, сдерживающий. Попытался сгладить ситуацию:
– Мам, давай я тебе тапочки принесу, а то скользко же в туфлях по дому.
– Да ладно тебе, Игорёк, не маленькая. – Анна Петровна уже снимала пальто, и Игорь поспешил взять его, повесить на вешалку в прихожей. Когда он вернулся, мать уже сидела за столом, разворачивая пирог. – Лерочка, а чайку поставишь? Или ты, Игорёк, сам поставь, раз уж невестка занята.
Лера молча прошла к чайнику. Игорь беспомощно переводил взгляд с одной на другую. Включился чайник, загудел, заполняя тишину.
– Как живёте-то? – спросила Анна Петровна, оглядываясь. Её взгляд цепко выхватывал детали: книгу, оставленную на подоконнике, кружку Леры на журнальном столике в гостиной, видневшейся из кухни. – Игорь, ты похудел. Тебя тут кормят хоть?
– Мам, я не похудел.
– Похудел, похудел. Я мать, мне виднее. – Она повернулась к Лере. – Надо суп варить. Мужчине суп нужен каждый день, борщ там, щи. А вы, наверное, всё эти салатики свои?
Лера ставила на стол чашки – осторожно, чтобы не стукнуть слишком громко, хотя очень хотелось. Игорь поспешно вмешался:
– Мам, Лера отлично готовит. Нам всего хватает.
– Ну-ну. – Анна Петровна отрезала кусок пирога, положила на тарелку, придвинула Игорю. – Вот, поешь хоть сейчас, раз уж я принесла. С капустой, как ты любишь.
Игорь послушно взял вилку. Лера налила чай, села напротив, не притронувшись к пирогу. Анна Петровна это заметила:
– Ты что, не будешь? Я, между прочим, с утра пекла.
– Спасибо, я не голодна.
– Ну как знаешь. – Женщина пожала плечами и отпила чай. – У меня, знаете, одной-то как… Тоскливо. Телевизор смотрю, а там одно враньё. К соседке зайду – она больная вся, жаловаться только может. Вот и думаю: хоть бы к детям съездить, порадоваться.
– Мам, мы рады тебя видеть, – пробормотал Игорь сквозь пирог.
– Рады, – эхом повторила Анна Петровна, но в голосе её прозвучало сомнение. Она снова оглянулась, на этот раз в сторону гостиной. – А у вас тут… порядок, конечно, но как-то холодно. Не по-домашнему. Вот у меня ковры везде, шторы тяжёлые – уютно. А тут всё такое… голое.
Лера стиснула зубы. Игорь поспешно проглотил кусок:
– Нам так нравится, мам. Это стиль такой, минимализм.
– Минимализм. – Анна Петровна повторила слово с усмешкой, будто речь шла о чём-то несерьёзном. – В моё время минимализм был у тех, кто купить не мог. А сейчас, видишь, это модно стало.
Молчание. Чайник остывал. Анна Петровна допила чай, встала, отнесла чашку к мойке. Лера проводила её взглядом, заметив, как та критически оглядела немытую с утра сковородку.
– Ладно, я, пожалуй, поеду. Дела у меня. – Она прошла в прихожую, Игорь поспешил за ней с пальто. Натягивая его, Анна Петровна обернулась к Лере, стоявшей в дверях кухни: – Ты, Лерочка, не обижайся на меня. Я просто… мать. Волнуюсь за сына. Хочу, чтоб ему хорошо было.
– Ему хорошо, – ровно ответила Лера.
– Ну и хорошо. – Анна Петровна натянула туфли, те самые, мокрые, и Лера увидела, как остатки растаявшего снега капнули на пол. – Ладно, детки, я пошла. Игорёк, ты маме позвони, не забывай.
– Позвоню, мам.
Поцелуи, дверь закрылась. Лера стояла, глядя на следы в прихожей. Игорь вернулся, увидел её лицо.
– Не начинай, – тихо попросил он.
– Я ничего не говорю.
– Но ты хочешь.
Лера прошла мимо него, взяла тряпку из-под раковины, ведро. Игорь стоял, наблюдая, как она молча, методично стирает следы с пола. Каждое движение было резким, злым.
– Лер…
– Она снова, – Лера не поднимала головы. – Снова специально.
– Да она не специально, просто…
– Не говори мне про «просто». – Лера выпрямилась, бросила тряпку в ведро. – Мы просили её сто раз. Сто раз, Игорь. Переобуваться. Это простое, элементарное правило. И она каждый раз делает вид, что не слышит.
– Она старой закалки, ей трудно перестроиться…
– Ей не трудно! – голос Леры сорвался на крик. – Ей просто наплевать. Наплевать на наши правила, на наш дом, на меня. Она считает, что это её территория, что она здесь главная, а я – временная помеха.
– Ты преувеличиваешь.
– Я преувеличиваю? – Лера рассмеялась, коротко и зло. – Игорь, она только что сказала, что наш дом холодный и неуютный. Она критикует, как я готовлю, как мы живём, где стоят наши вещи. И ты сидишь и молчишь. Каждый раз.
– Что я должен делать? Орать на неё? Выгонять?
– Ты должен поговорить с ней. Нормально, серьёзно. Сказать, что это наш дом, наши правила, и если она хочет сюда приходить – пусть их уважает.
– Она мать…
– И что? – Лера шагнула ближе. – Она мать, значит, имеет право нас не уважать? Значит, я должна терпеть эти её замечания, эти взгляды, эти вечные намёки, что я плохая жена?
– Она так не думает.
– Думает, Игорь. Именно так и думает. – Лера отвернулась, обхватила себя руками. – А ты… ты боишься её обидеть. Боишься больше, чем меня.
– Это нечестно.
– Нечестно? – Она резко обернулась. – Знаешь, что нечестно? То, что я чувствую себя чужой в собственном доме. То, что мне приходится защищать свою территорию от твоей матери, как от вражеской армии. То, что ты не на моей стороне.
– Я на твоей стороне, просто…
– Просто ты хочешь всех примирить. Хочешь, чтобы всем было хорошо. Но так не бывает, Игорь. Иногда приходится выбирать.
Он молчал. Лера взяла ведро, пошла выливать воду. Когда вернулась, Игорь всё ещё стоял в прихожей, глядя в пол – туда, где ещё недавно были следы.
– Я поговорю с ней, – тихо сказал он.
– Когда?
– Скоро.
– Это не ответ.
– Лера, дай мне время…
– Времени было четыре года, – устало ответила она и прошла в спальню, закрыв за собой дверь.
***
Анна Петровна ехала в маршрутке, глядя в окно на серые дома, мимо которых они проезжали. В руках она держала пустой контейнер – Игорь настоял, чтобы она забрала остатки пирога, хотя она принесла его специально для них. Настояла, чтобы забрала. То есть, конечно, это Игорь настоял, но Анна Петровна прекрасно знала, чья это была идея.
Лера. Всегда Лера.
Анна Петровна вздохнула, поправила на коленях сумку. Четыре года. Четыре года назад Игорь привёл её домой – высокую, худую девочку с короткими волосами и настороженными глазами. «Мама, это Лера. Мы встречаемся». Анна Петровна сразу почувствовала – что-то не то. Не так. Слишком холодная, слишком замкнутая. Не улыбалась, не пыталась понравиться. Сидела за столом, отвечала на вопросы односложно, а потом поблагодарила и ушла первой, даже не дождавшись Игоря.
«Она стесняется», – сказал тогда сын. Но Анна Петровна знала: это не стеснение. Это оценка. Лера смотрела на неё, как на препятствие, которое нужно либо обойти, либо преодолеть.
И вот теперь – свадьба, своя квартира, своя жизнь. И Анна Петровна в этой жизни – гость. Нежеланный гость. Которому делают замечания про обувь, как ребёнку.
Она посмотрела на свои туфли. Чёрт возьми, да они почти чистые! Ну, немного мокрые, но это же не грязища какая-то. Да и что такого – пол помыть? У Анны Петровны дома всю жизнь все ходили как хотели, и ничего, все живы-здоровы. А тут – правила, границы, «пожалуйста, переобуйтесь». Как будто она, мать, должна спрашивать разрешения войти к собственному сыну.
Маршрутка резко затормозила. Анна Петровна схватилась за поручень. Её остановка. Она вышла, побрела к своему подъезду – старому, обшарпанному, с облупившейся краской на стенах. Поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь квартиры.
Тишина. Пустота. Ковры, тяжёлые шторы, фотографии на стенах – Игорь в школе, Игорь с дипломом, Игорь на свадьбе (на этой фотографии Лера улыбается, но как-то натянуто, как будто позирует для журнала, а не радуется самому счастливому дню). Анна Петровна сняла пальто, туфли, прошла на кухню. Включила чайник. Села за стол – тот самый, за которым когда-то сидели втроём: она, муж и Игорь. Теперь муж три года как умер, Игорь ушёл в свою новую, чистую, холодную жизнь, и осталась она. Одна.
Анна Петровна налила себе чай, посмотрела на телефон. Может, позвонить соседке? Но соседка жаловаться начнёт, на давление, на врачей. Может, включить телевизор? Но там опять новости – плохие, страшные. А может…
Может, просто сидеть и понимать, что её больше не ждут.
Что Лера выиграла.
***
Лера лежала на кровати, уставившись в потолок. Игорь так и не зашёл – наверное, сидел в гостиной, делал вид, что работает за компьютером, хотя она знала: он просто не хотел продолжать разговор.
Устала. Лера так устала от этой войны. Холодной, вежливой, с улыбками и «Лерочка, дорогая», за которыми скрывалось одно: «Ты чужая. Ты не наша».
Четыре года. Четыре года она пыталась. Приглашала Анну Петровну на праздники, готовила её любимые блюда, слушала бесконечные истории про то, каким замечательным был Игорь в детстве. Пыталась понравиться, наладить контакт, стать… если не дочерью, то хотя бы приятным человеком.
Не получилось.
Потому что Анна Петровна не хотела дочь. Она хотела сохранить сына при себе. А Лера была той, кто украл его.
И вот теперь – эти бесконечные визиты без предупреждения. Эти замечания. Эти следы на полу, которые были не просто грязью, а символом: «Мне плевать на твои правила. Это мой сын, моя территория, и ты здесь временна».
Лера закрыла глаза. В голове пульсировала головная боль. Она думала о том, что скажет Игорь матери. Если вообще скажет. Наверное, что-то мягкое, обтекаемое: «Мам, ну пожалуйста, Лера просит…» А Анна Петровна вздохнёт, согласится, а потом в следующий раз снова придёт в уличной обуви. Потому что правила – для других. Не для неё.
Дверь спальни приоткрылась. Игорь заглянул:
– Лер, ты спишь?
– Нет.
Он вошёл, сел на край кровати. Молчал. Лера повернулась к нему:
– Ты правда поговоришь с ней?
– Да.
– Серьёзно поговоришь? Не «мама, пожалуйста», а нормально объяснишь, что это наша квартира, наши правила?
– Я… постараюсь.
– Постараешься. – Лера села. – Игорь, ты понимаешь, что если ничего не изменится, мы просто… я не знаю. Я не могу так жить. Не могу каждый раз чувствовать себя врагом в собственном доме.
– Она не враг.
– Для меня – враг. – Лера посмотрела ему в глаза. – Потому что она не видит во мне человека. Она видит во мне препятствие. И ты позволяешь ей так думать.
– Это несправедливо…
– Справедливо, – перебила его Лера. – Каждый раз, когда ты молчишь, когда ты оправдываешь её, когда ты просишь меня потерпеть – ты на её стороне. А я остаюсь одна.
Игорь молчал. Потом встал, прошёлся по комнате.
– Хорошо. Я поговорю. На этой неделе поеду к ней и поговорю. Серьёзно.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Лера кивнула. Хотела верить. Но внутри, где-то глубоко, жил холодный голос, который шептал: он не сделает этого. Он испугается, пожалеет её, отложит. И всё останется как есть.
А она… что она будет делать тогда?
***
Игорь так и не поговорил с матерью на той неделе. Нашлась причина – у Анны Петровны разболелась нога, она пожаловалась по телефону, и Игорь решил, что сейчас не время «нагружать её проблемами». Лера промолчала. Научилась молчать.
Прошло две недели. Анна Петровна не приезжала – Игорь ездил к ней сам, по субботам, оставался на пару часов. Лера сначала обрадовалась: наконец-то покой. Но потом заметила, как меняется Игорь. Возвращался он мрачным, молчаливым. За ужином рассказывал: мать жалуется на одиночество, на здоровье, на то, что сын её забыл.
– Она говорит, что мы её бросили, – сказал он однажды вечером, разгребая вилкой макароны по тарелке. – Что она одна, никому не нужна.
– Ты к ней ездишь каждую субботу.
– Ей этого мало.
– А сколько ей нужно?
Игорь не ответил. Лера поняла: виновата она. Конечно, она. Это она не пускает свекровь, это она создала напряжение, это она плохая невестка.
На третью неделю Анна Петровна приехала снова.
Раннее воскресное утро. Звонок в дверь – теперь уже знакомый, настойчивый. Лера, в пижаме и с чашкой кофе, пошла открывать. Знала, кто там.
– Лерочка, здравствуй. – Анна Петровна стояла на пороге с двумя огромными сумками. Лицо её было натянуто-приветливым. – Я тут яблок вам привезла, с дачи соседка передавала. И банку варенья. Игорь варенье любит.
– Здравствуйте. Игорь ещё спит.
– Ничего, я подожду. – Анна Петровна шагнула внутрь. В сапогах. Зимних, тяжёлых, со следами дорожной соли на подошве.
– Анна Петровна, – Лера загородила путь. – Разуйтесь, пожалуйста.
– Ой, да я тяжёлое несу, сейчас поставлю…
Она прошла вперёд, грузно опустила сумки прямо на пол в прихожей – на чистый, вымытый вчера пол. Следы потянулись за ней – серо-белые разводы от соли. Лера смотрела, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна ярости.
– Уф, тяжёлые-то какие, – Анна Петровна выпрямилась, потёрла поясницу. – Ну что, чай поставишь?
Лера стояла молча. Анна Петровна вопросительно на неё посмотрела:
– Что-то не так?
– Обувь, – тихо сказала Лера. – Я просила разуваться.
– Ой, Лерочка, ну что ты в самом деле. Я же не специально. Сейчас сниму. – Она наклонилась, медленно, демонстративно медленно, начала расшнуровывать сапоги. – Прямо как маленькую, честное слово. У меня всю жизнь дома все в чём хотят ходили, и ничего.
– Это не ваш дом, – вырвалось у Леры прежде, чем она успела себя остановить.
Анна Петровна застыла. Подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то острое, больное.
– Не мой дом, – повторила она медленно. – Понятно.
– Я не то имела в виду…
– Нет-нет, всё ясно. – Анна Петровна стянула сапоги, швырнула их к стенке, встала босиком. – Значит, не мой дом. Значит, здесь чужая. Поняла.
Из спальни вышел Игорь, заспанный, в одних трусах:
– Что тут происходит?
– Ничего, сынок. – Анна Петровна прошла мимо Леры на кухню, не глядя на неё. – Просто твоя жена объяснила мне, что я здесь не хозяйка. На всякий случай, чтобы не забыла.
– Лера… – Игорь обернулся к жене. В его взгляде была мольба: не сейчас, пожалуйста, не сейчас.
– Я попросила её разуться, – Лера указала на следы. – В сотый раз.
– И я разулась! – донеслось из кухни. – Что ещё надо? Справку принести, что я обувь сняла?
Игорь закрыл глаза, провёл рукой по лицу. Лера развернулась и пошла в спальню. Хлопнула дверью – сильнее, чем собиралась.
***
За завтраком все молчали. Анна Петровна пила чай, глядя в окно. Игорь судорожно что-то жевал. Лера не вышла из спальни. Через полчаса Анна Петровна собралась уходить.
– Мам, подожди, – Игорь догнал её у двери. – Ты не обижайся. Лера не хотела…
– Всё нормально, Игорёк. – Она погладила его по щеке. – Я понимаю. Молодая жена, свой дом. Не хочет свекровь под ногами. Это нормально.
– Это не так…
– Так, сынок. Так. – Она надела пальто, сапоги – теперь аккуратно, на коврике у двери. – Ладно, я поехала. Ты давай, не пропадай совсем. А то мне без тебя тоскливо.
Когда дверь закрылась, Игорь вернулся в спальню. Лера сидела на кровати с ноутбуком, делала вид, что работает.
– Довольна? – спросил он.
– Чем?
– Ты её обидела.
– Я попросила разуться.
– Она разулась!
– После того, как настала по всей прихожей! – Лера захлопнула ноутбук. – Игорь, ты это видел? Она специально сначала прошлась в грязных сапогах, потом поставила сумки на пол, и только потом, когда я второй раз попросила, разулась. Специально!
– Ей тяжело было…
– Ей не тяжело! Ей просто наплевать на мои просьбы. На наши правила. Она считает, что имеет право делать здесь что хочет, потому что ты её сын.
– А я что, должен её гнать?
– Ты должен с ней поговорить! Наконец-то! Как ты обещал три недели назад!
– Я собирался…
– Когда? Когда, Игорь? Когда она окончательно меня достанет? Когда я съеду отсюда?
– Не говори глупостей.
– Это не глупости. – Лера встала. – Я устала. Устала чувствовать себя чужой. Устала воевать. Устала от того, что ты выбираешь её, а не меня.
– Я не выбираю…
– Выбираешь. Каждый день. – Она прошла мимо него к двери. – Я пойду уберу за твоей мамой. Опять.
***
Следующие две недели Анна Петровна приезжала дважды. Каждый раз – без предупреждения. Каждый раз – с какими-то дарами: то пироги, то банки с компотом, то старые вещи Игоря («вдруг пригодятся»). И каждый раз – проблема с обувью.
То она «забывала» разуться сразу, делая несколько шагов внутрь.
То снимала сапоги, но ставила их не на коврик, а рядом, на пол, откуда растекалась лужица талой воды.
То приходила в домашних тапочках, но… поверх них были надеты бахилы. Прозрачные, целлофановые, шуршащие. Она стояла на пороге, глядя на Леру с вызовом:
– Вот, я даже бахилы надела. Теперь-то вы довольны?
Лера смотрела на это – на нелепые бахилы поверх вытертых домашних тапок, на лицо свекрови, в котором читалось торжество, – и понимала: это издевательство. Формальное выполнение просьбы, которое на деле было плевком в лицо.
– Снимите бахилы, – сказала она тихо.
– Что? Я же старалась, специально надела…
– Снимите. Это выглядит идиотски.
Анна Петровна побледнела:
– Ты… ты назвала меня идиоткой?
– Я сказала, что это выглядит идиотски. Снимите бахилы и наденьте гостевые тапочки.
– Игорь! – Анна Петровна повернулась к сыну, вышедшему из комнаты. – Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
– Лера, ну зачем ты… – начал было Игорь.
– Нет. – Лера шагнула вперёд. – Хватит. Анна Петровна, вы прекрасно понимаете, чего я прошу. Снимите бахилы, снимите свои тапочки и наденьте наши гостевые. Или не заходите вообще.
Повисла тишина. Анна Петровна смотрела на Леру, потом на сына. Игорь растерянно молчал. Наконец свекровь медленно присела, сняла бахилы, сняла тапочки, надела гостевые – новые, мягкие, которые Лера купила специально. Выпрямилась. Лицо её было бледным, губы поджатыми.
– Довольна? – спросила она.
– Спасибо, – ответила Лера.
Анна Петровна прошла внутрь, прямо в кухню. Села за стол. Игорь беспомощно переминался у двери. Лера пошла ставить чайник – автоматически, как делала уже много раз. Но внутри бурлило: победа. Маленькая, унизительная для обеих, но победа.
Анна Петровна просидела полчаса. Почти не разговаривала. На прощание сказала Игорю:
– Сынок, ты приезжай ко мне. Здесь мне… неуютно.
После её ухода Игорь и Лера не разговаривали три дня.
***
Дело шло к февралю. Игорь ездил к матери каждую субботу, возвращался всё более мрачным. Рассказывал, что она плачет, жалуется на здоровье, говорит, что её выгнали из жизни сына. Лера молча слушала. Вины не чувствовала. Чувствовала пустоту.
А потом был день рождения Игоря.
Они планировали провести его вдвоём – тихий ужин дома, вино, фильм. Лера заказала торт, приготовила любимое блюдо мужа. Накрыла стол. Игорь принял душ, надел чистую рубашку. Они только сели, только разлили вино…
Звонок в дверь.
Игорь застыл с бокалом в руке. Лера медленно поставила свой бокал на стол.
– Ты ей говорил, что мы будем вдвоём?
– Говорил.
– И что?
– Она сказала, что не придёт, что понимает.
Звонок повторился – длинный, настойчивый.
Лера встала, пошла открывать. Знала, кого увидит.
Анна Петровна стояла на пороге с огромным тортом в руках и лицом, полным решимости. На ногах – чёрные кожаные сапоги, грязные от дорожной слякоти. Талый снег стекал с подошвы прямо на коврик.
– Здравствуй, Лерочка, – она шагнула вперёд, не дожидаясь приглашения. – Я сыну на день рождения. Думала, а как же без матери? Испекла торт, вот, принесла.
– Анна Петровна, – Лера загородила дорогу. – Мы сегодня отмечаем вдвоём.
– Вдвоём? – Женщина изобразила удивление. – Как это вдвоём? Я же мать. Я его родила, вырастила, всю жизнь ему отдала…
– Я знаю. Но сегодня мы хотели быть вдвоём. Я вам говорила.
– Говорила, говорила… – Анна Петровна попыталась протиснуться мимо. – Игорёк! Сынок, иди сюда!
Игорь появился в прихожей. Лицо его было несчастным.
– Мам…
– Игорёк, поздравляю тебя, родной! – Анна Петровна протянула ему торт. – Вот, с тобой любимым, с вишней.
– Мам, мы договаривались…
– Что договаривались? Что я, родная мать, не могу прийти к сыну на день рождения? – Голос её дрогнул. – Я одна сижу дома, жду, когда ты вспомнишь про меня, а вы тут…
– Анна Петровна, – Лера сделала шаг вперёд. – Разуйтесь или уходите.
Анна Петровна обернулась. В её глазах полыхнуло:
– Что?
– Вы стоите в грязных сапогах на моём пороге. Либо разувайтесь, либо уходите. Прямо сейчас.
– Ты… – Анна Петровна задохнулась. – Ты выгоняешь меня? В день рождения сына?
– Я прошу вас соблюдать правила. Если вы не можете – да, я прошу вас уйти.
– Игорь! – Анна Петровна повернулась к сыну. – Ты слышишь это? Твоя жена выгоняет твою мать!
Игорь стоял между ними – бледный, растерянный. Открывал рот, закрывал. Молчал.
– Это мой дом! – закричала Анна Петровна. – Ты понимаешь? МОЙ! Я его родила, я его вырастила, это мой сын, моя кровь! И ты, чужая… ты никто! Временная! Сегодня ты здесь, завтра уйдёшь, а я останусь! Я – мать!
– Это НЕ ваш дом, – Лера не повышала голоса, но каждое слово звучало как удар. – Это мой и Игоря дом. Мы его снимаем, мы в нём живём, мы устанавливаем здесь правила. И если вы не желаете их соблюдать – уходите. Уходите прямо сейчас.
– Игорь…
– Мам, – наконец выдавил из себя он. – Мам, пожалуйста…
– Что «пожалуйста»? – Анна Петровна развернулась к нему, торт опасно накренился в её руках. – Ты выберешь её? Эту… эту стерву, которая меня выгоняет?
– Не называйте меня так, – тихо сказала Лера.
– А как я должна тебя называть? – Слёзы потекли по лицу Анны Петровны. – Ты разрушила нашу семью! Увела сына! Выгнала мать! И он… он молчит! Стоит и молчит!
Она швырнула торт Игорю в руки, развернулась к двери. Дёргала ручку, не попадая. Игорь кинулся помогать. Лера стояла неподвижно, чувствуя, как холодеет внутри.
– Всё, – прошептала Анна Петровна, выходя. – Всё. Больше сюда ни ногой. Живите, как хотите. Без матери. Без семьи.
Дверь хлопнула. Игорь стоял с тортом в руках. Медленно повернулся к Лере:
– Ты довольна?
– Что?
– Ты добилась своего. Выгнала мою мать.
– Я… – Лера не узнала собственный голос. – Я попросила её снять обувь.
– В день моего рождения. Ты устроила скандал в день моего рождения.
– Я не устраивала…
– Ты выгнала её! – он шагнул вперёд. – Ты сказала ей уходить!
– А ты молчал! – крикнула Лера. – Ты стоял и молчал, как всегда! Не защитил ни её, ни меня! Просто стоял!
– Что я должен был сделать?
– Выбрать! Наконец-то выбрать!
– Я не могу выбирать между матерью и женой!
– Можешь. Просто ты трус.
Повисла тишина. Игорь медленно опустил торт на тумбочку у входа. Прошёл в комнату. Лера слышала, как он достаёт куртку, ботинки.
– Ты куда?
– К матери. Извиняться.
– Игорь…
– Не надо. – Он вышел в прихожую, одетый. Посмотрел на неё долгим, усталым взглядом. – Не надо ничего говорить. Мне нужно побыть одному. То есть, с мамой. С кем-то, кто не ставит условий.
Он ушёл. Лера осталась одна в квартире, накрытой к празднику, с двумя бокалами вина на столе и холодным ужином.
Села на пол в прихожей. Смотрела на следы от сапог Анны Петровны – грязные, тёмные разводы. Потом медленно взяла тряпку. Начала вытирать. Методично, тщательно, стирая каждый след. Но внутри стереть ничего не получалось.
***
Две недели Анна Петровна не приезжала. Не звонила. Игорь ездил к ней каждый день – после работы, на час-два. Возвращался молчаливым. Они с Лерой почти не разговаривали. Спали на разных краях кровати. Ели в разное время. Квартира превратилась в общежитие, где два человека просто сосуществуют.
Лера сначала чувствовала облегчение: наконец-то покой. Никаких визитов, никаких замечаний, никаких следов на полу. Но постепенно облегчение сменилось тревогой. Потом виной. Странной, непонятной виной.
Она выгнала пожилую женщину. Мать своего мужа. Человека, который просто хотел видеть сына.
Нет, не просто. Она хотела контролировать. Она не уважала границы. Она…
Но всё равно. Вина не уходила.
Игорь рассказывал обрывками: мать плохо спит, похудела, говорит, что больна. Врачи ничего не находят, но она жалуется на сердце. Лера слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. А вдруг правда случится что-то? Вдруг она довела старую женщину до…
Нет. Она не старая. Ей шестьдесят пять. Она здорова. Это манипуляция.
Но вдруг нет?
Ночью Лера лежала без сна, прокручивая в голове все эти месяцы войны. Следы на полу. Замечания. Обиды. И свою собственную реакцию – холодную, жёсткую, непримиримую. Может, нужно было уступить? Закрыть глаза? Это всего лишь обувь, в конце концов. Просто грязь на полу. Можно помыть. Это не стоит того, чтобы разрушить семью.
Или стоит? Потому что это не про обувь. Это про границы. Про уважение. Про право быть хозяйкой в собственном доме.
Но почему тогда так тошно?
Игорь однажды сказал:
– Она спрашивает, можно ли приехать. Попрощаться с тобой. Говорит, что больше не будет мешать.
– Попрощаться?
– Ну, в смысле… в последний раз увидеться. Она решила, что больше сюда не придёт.
– И ты ей сказал?
– Что я должен был сказать? Что ей можно? Это твоё решение, Лера. Ты её выгнала.
Лера промолчала. А внутри, как червь, точила мысль: а что, если она правда больше не придёт? Что, если это конец? И что, если однажды, через годы, когда Анны Петровны не станет, она будет вспоминать этот момент и думать: из-за чего? Из-за следов на полу?
Нет. Не из-за следов. Из-за неуважения. Из-за того, что её не слышали.
Но слышала ли она сама? Пожилую женщину, которая осталась одна, без мужа, которая цеплялась за сына, потому что больше не за кого? Которая ходила в уличной обуви не из вредности, а потому что всю жизнь так ходила и не понимала, почему теперь нельзя?
Лера не знала. Голова раскалывалась от этих мыслей. А решения не было.
И тогда, в одну из таких бессонных ночей, когда Игорь храпел на своей половине кровати, а Лера смотрела в потолок, в её голову пришла мысль. Чудовищная. Абсурдная. Совершенно, полностью безумная.
Мысль о ловушке.
Не чтобы покалечить. Нет, конечно нет. Просто… продемонстрировать. На физическом, примитивном уровне показать: вот что бывает, когда не снимаешь обувь. Вот реальные, физические последствия пренебрежения правилами безопасности. Поскользнулась, испугалась, поняла – и всё. После этого будет разуваться. Не из уважения, так из страха. Из инстинкта самосохранения.
Лера тут же одёрнула себя: это же сумасшествие. Это опасно. Это низко. Это…
Но мысль не уходила. Сидела в голове, обрастала деталями. Небольшой участок пола. Немного масла. Незаметно. В прихожей, у самого входа, где Анна Петровна всегда делает первый шаг.
Нет. Это безумие.
Но что-то внутри, злое и отчаявшееся, шептало: а вдруг это единственный способ?
***
Прошла ещё неделя. Игорь всё так же ездил к матери, всё так же возвращался молчаливым. Лера работала, убиралась, готовила, существовала в этой квартире, которая больше не казалась домом. Между ними легла стена – невидимая, но плотная. Они здоровались по утрам и желали спокойной ночи. Больше ничего.
И мысль не уходила.
Лера ловила себя на том, что представляет: прихожая, скользкий пол, Анна Петровна делает шаг в своих грязных сапогах, нога уезжает, она падает. Не сильно. Не смертельно. Просто… падает. Пугается. Осознаёт. И всё. Урок усвоен.
Это же не преступление. Ну, формально – да, можно натянуть статью про умышленное причинение вреда. Но кто узнает? Кто докажет? Скользко было, поскользнулась. Бывает. Лера же не специально.
Хотя специально.
Она боролась с собой. Утром просыпалась и думала: нет, это безумие, я нормальный человек, я так не поступаю. Днём работала и ловила себя на мысли: а вдруг? Вечером лежала в постели и представляла в деталях.
Прошло три дня. Четыре. Неделя. Мысль въелась, не отпускала. Лера начала замечать, что смотрит на пол в прихожей с какой-то странной оценкой: вот здесь, у порога, плитка гладкая. Если натереть маслом…
Нет. Нет. Нет.
Но однажды вечером, когда Игорь в очередной раз уехал к матери, Лера села на кухне с чашкой остывшего чая и поняла: она устала. Устала бороться. Устала чувствовать вину. Устала быть плохой в этой истории. Устала от того, что слова не работают, просьбы не работают, границы не работают. Ничего не работает.
Нужно что-то другое.
Что-то такое, что подействует на уровне инстинктов, а не разума.
Лера достала телефон. Открыла заметки. Написала список:
1. Масло (дешёвое, без запаха)
2. Тряпка (старая, выбросить после)
3. Когда: рано утром, за час до возможного визита
4. Где: участок 50×50 см у самого порога
5. Как: тонким слоем, незаметно, дождаться высыхания
6. После: сразу вытереть всё
Она смотрела на список. Сердце колотилось. В горле пересохло. Это реально. Она реально это планирует.
Стёрла список. Закрыла телефон. Встала, прошлась по кухне. Села обратно. Открыла телефон. Написала список заново.
Боролась до ночи. Когда Игорь вернулся, она лежала в кровати, притворяясь спящей. Он раздеся, лёг, не касаясь её. Она слушала его дыхание, ровное, спокойное, и думала: он даже не знает. Не знает, что у неё в голове. Не знает, до чего она дошла.
Наутро Лера проснулась с решением. Твёрдым, холодным, пугающим. Сделает. Один раз. Последний шанс. Если это не сработает – всё, она сдастся, примет, смирится. Но попробует.
После завтрака, когда Игорь ушёл на работу, Лера оделась и пошла в магазин. Купила дешёвое подсолнечное масло без запаха. Обычную пластиковую бутылку. Ничего особенного. На кассе улыбнулась кассирше. Расплатилась наличными. Никаких следов.
Вернулась домой. Поставила масло под раковину, за бутылки с моющими средствами. Спрятала. Как будто оно постыдное. Оно и было постыдным.
Весь день Лера работала, но мысли были в другом месте. Вечером приготовила ужин. Игорь пришёл, они поели молча. Он сказал:
– Мама собирается приехать. Завтра или послезавтра. Хочет забрать вещи, которые оставляла – контейнеры, сумку.
Лера замерла с вилкой у рта:
– Предупредит?
– Не знаю. Сказала, что позвонит. Но ты же знаешь маму.
Знаю. Приедет без предупреждения.
– Хорошо, – только и сказала Лера.
Игорь странно на неё посмотрел:
– Ты нормально себя чувствуешь?
– Да. Просто устала.
– Лер… – он помолчал. – Может, нам стоит поговорить? Нормально, спокойно. Решить, что делать дальше.
– Дальше с чем?
– С нами. С мамой. Со всем этим.
Лера посмотрела на него – на усталое лицо, на виноватые глаза, на руки, сжимающие вилку. И поняла: он сдался. Он не знает, что делать. Он разрывается, и это его убивает.
– Поговорим, – тихо сказала она. – После того, как она приедёт. Договорились?
– Договорились.
Они доели в молчании.
***
На следующее утро Игорь ушёл на работу в восемь. Лера осталась дома – у неё была удалённая работа, можно было работать когда угодно. Она выпила кофе. Прибралась. Села за ноутбук. Пыталась сосредоточиться на проекте – дизайн сайта для клиента, логотип, цветовая гамма. Но глаза сами уходили к прихожей.
В десять она не выдержала. Встала. Прошла на кухню. Достала бутылку масла из-под раковины. Долго смотрела на неё. Потом достала старую тряпку.
Руки дрожали.
Лера вернулась в прихожую. Села на корточки перед порогом. Смотрела на гладкую бежевую плитку. Вот здесь. Прямо здесь Анна Петровна всегда делает первый шаг. Правой ногой, потому что дверь открывается влево, и естественное движение – шагнуть правой.
Лера открыла бутылку. Капнула масло на тряпку. Запах почти отсутствовал. Слабый, нейтральный. Никто не заметит.
Она коснулась тряпкой плитки. Провела – лёгкий блеск остался. Ещё раз. Ещё. Равномерно, тонким слоем, на участке размером с лист бумаги. Прямо у порога. Незаметно почти. Но достаточно.
Закончила. Встала. Посмотрела на дело рук своих. Ничего особенного – обычный пол. Чуть блестит, но это можно списать на чистоту.
Лера пошла в ванную. Вымыла руки. Долго, тщательно, до скрипа. Смотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, глаза лихорадочно блестят. Она не узнавала себя.
Что она делает?
Это безумие. Нужно вытереть. Прямо сейчас. Пока не поздно.
Лера пошла обратно в прихожую. Остановилась. Смотрела на скользкий участок. Потом развернулась, пошла на кухню. Выбросила тряпку в мусорное ведро. Спрятала масло обратно. Села за стол. Ждала.
***
Звонок в дверь раздался в одиннадцать. Лера вздрогнула – хотя ждала. Сердце забилось так, что слышала его стук в висках. Она встала, подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Анна Петровна. Одна. В тёмном пальто, с пластиковым пакетом в руке. Лицо серьёзное, закрытое.
Лера открыла дверь.
– Здравствуйте, – сказала она. Голос дрогнул.
– Здравствуй. – Анна Петровна не улыбалась. – Я за вещами. Игорь сказал, у вас мои контейнеры остались.
– Да. Проходите.
Анна Петровна шагнула к порогу. Лера отступила. Время замедлилось. Она видела каждую деталь: как свекровь переступает порог, правой ногой, в чёрном зимнем сапоге с небольшим каблуком, как подошва касается пола – скользкого, предательского пола…
И тогда это произошло.
Нога Анны Петровны дёрнулась вперёд, будто её выбили. Она взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие. Пакет полетел в сторону. Лера видела, как на лице свекрови мелькнул ужас – чистый, детский ужас перед падением. А потом она рухнула.
Не элегантно, не мягко. Грузно, тяжело, всем телом. Бок ударился о край тумбочки. Голова – о стену. Глухой, мясистый звук. Потом тишина.
Лера стояла, не в силах пошевелиться. Секунда. Две. Три. Анна Петровна не двигалась. Лежала на полу прихожей, нелепо, как сломанная кукла. Глаза закрыты. Из-под головы – тонкая струйка крови.
– Анна Петровна, – прохрипела Лера. – Анна Петровна!
Она бросилась к ней, упала на колени. Трясущимися руками коснулась плеча свекрови:
– Вы меня слышите? Анна Петровна!
Женщина застонала. Открыла глаза – мутные, невидящие. Губы шевельнулись:
– Что… что случилось?
– Вы упали. Не двигайтесь. Сейчас, я… я сейчас.
Лера кинулась на кухню, схватила полотенце, намочила под краном. Вернулась. Анна Петровна уже пыталась приподняться, но Лера остановила её:
– Не надо! Лежите!
– У меня… голова… – прошептала Анна Петровна. Рука её дрожала, поднимаясь к затылку. Коснулась крови. – Я… истекаю кровью?
– Нет, нет, совсем немного. Царапина. – Лера прижала полотенце к ране. – Лежите спокойно.
Анна Петровна смотрела на неё снизу вверх. В её глазах был не гнев. Был страх. Чистый, старческий страх.
– Я умираю?
– Нет! Нет, вы не умираете. Просто поскользнулись.
– Поскользнулась… – Анна Петровна повторила слово, будто пытаясь понять. Её взгляд скользнул к полу, где она упала. К мокрому пятну от полотенца, к едва заметному блеску. – Скользко было?
– Да, – выдохнула Лера. – Я… я не заметила. Наверное, масло пролила, когда готовила. Я не знала.
Врала. Прямо в лицо. В эти старые, испуганные глаза.
– Больно, – прошептала Анна Петровна. – Бок болит.
– Я вызову скорую.
– Не надо. – Свекровь попыталась сесть, Лера помогла ей. – Не надо скорую. Просто… помоги подняться.
Они поднимались долго, осторожно. Анна Петровна держалась за Леру, и та чувствовала, как та дрожит – мелко, старчески. Довела её до дивана в гостиной, усадила. Принесла воды. Села рядом.
Анна Петровна пила, не отрываясь. Потом поставила стакан, провела рукой по лицу:
– Я думала, шею сломаю.
– Нет, нет… – Лера услышала дрожь в собственном голосе. – Вы просто ушиблись. Сейчас приложим лёд.
– Голова кружится.
– У вас сотрясение может быть. Нужно к врачу.
– Не надо врача. – Анна Петровна закрыла глаза. – Посижу. Пройдёт.
Они сидели молча. Лера смотрела на эту женщину – растрёпанные седые волосы, бледное лицо, руки, прижатые к больному боку. Старая. Напуганная. Беззащитная.
Что она наделала?
– Вот видите, – прошептала Лера, и голос её сорвался. – Можно и шею сломать. На таком полу. Дети бегают, поскользнуться можно… Я же не из вредности. Я же… я просто боюсь.
Анна Петровна открыла глаза. Посмотрела на неё долгим взглядом:
– Боишься чего?
– Что кто-нибудь упадёт. Покалечится. – Лера отвернулась. – Поэтому я прошу… разуваться. Обувь скользкая, мокрая. Опасно.
Молчание. Потом Анна Петровна медленно кивнула:
– Понятно.
Больше ничего. Просто «понятно». Она не обвинила. Не закричала. Не заплакала. Просто поняла. Или сделала вид, что поняла.
Лера принесла лёд, завёрнутый в полотенце. Приложила к боку свекрови. Та поморщилась, но не отстранилась. Они сидели так минут двадцать. Молча. Только тиканье часов на стене и неровное дыхание.
Потом Анна Петровна сказала:
– Помоги дойти до двери.
– Вы уверены? Может, полежите ещё?
– Нет. Поеду домой.
Лера помогла ей подняться. Они медленно пошли к прихожей. У порога Анна Петровна остановилась, посмотрела на пол. На то место, где упала. Лера видела, как что-то мелькнуло в её глазах – подозрение? Понимание? Но она ничего не сказала.
– Мне позвонить такси? – спросила Лера.
– Нет. Сама дойду до остановки.
– Вы уверены?
– Уверена.
Анна Петровна надела пальто – медленно, с болью. Посмотрела на свои сапоги, стоящие у двери. Потом на Леру. И сказала:
– Пол вытри. А то кто-нибудь ещё упадёт.
Лера кивнула, не в силах ответить.
Анна Петровна открыла дверь, вышла. Обернулась:
– Спасибо, что помогла подняться.
Дверь закрылась. Лера осталась одна. Стояла в прихожей, глядя на мокрые следы от полотенца, на пятна крови на стене, на скользкий участок пола, который чуть не убил человека.
Потом упала на колени и начала вытирать. Долго, тщательно, до блеска. Стирала масло, стирала следы, стирала доказательства. Но внутри стереть ничего не получалось.
***
Вечером Игорь вернулся с работы. Лера сидела на кухне с чаем, который даже не пыталась пить.
– Привет, – сказал он, входя. – Что-то случилось?
– Почему ты спрашиваешь?
– У тебя лицо… – он сел напротив. – Лера, что случилось?
– Твоя мама приезжала.
– Да? Как прошло?
Лера подняла на него глаза:
– Она упала. Поскользнулась в прихожей. Ударилась.
Игорь вскочил:
– Что? Как упала? Она в порядке?
– Ушиблась. Я хотела вызвать скорую, но она отказалась. Сказала, что сама доедет домой.
– Боже мой… – Игорь схватил телефон. – Я сейчас позвоню.
– Подожди. – Лера остановила его. – Она в порядке. Я проверяла. Синяк будет, но ничего серьёзного.
– Откуда ты знаешь? Ты врач?
– Игорь, пожалуйста…
– Нет! – он развернулся к ней. – Моя мать упала у нас дома, и ты мне спокойно об этом рассказываешь, как о погоде!
– Я не спокойно. Я… – голос Леры сорвался. – Я напугана. Я чувствую себя ужасно. Но она отказалась от помощи, сказала, что справится.
Игорь набрал номер. Отошёл к окну, говорил быстро, тихо. Лера слышала обрывки: «…упала… да, я знаю… нет, скорую… приеду сейчас». Потом он отключился, повернулся:
– Еду к ней.
– Хорошо.
– Ты не едешь?
– Она не захочет меня видеть.
– Лера…
– Игорь, поезжай. Проверь, как она. Позвони мне, если что-то нужно.
Он ушёл, хлопнув дверью. Лера осталась одна. Села на пол в прихожей – на том самом месте, где несколько часов назад лежала Анна Петровна. Обхватила колени руками. Смотрела на чистый, блестящий пол.
Я это сделала. Я специально. Я могла её убить.
Слёзы не шли. Было только холодное, тошное осознание: она перешла черту. Сделала что-то, чего никогда не простит себе. Ради чего? Ради следов на полу? Ради границ?
Игорь вернулся поздно. Лера всё ещё сидела в прихожей.
– Она в порядке, – сказал он устало. – Синяк на боку, шишка на голове. Говорит, что болит, но терпимо. Я настоял, чтобы завтра к врачу сходила.
– Хорошо.
– Лера, как это произошло?
– Я говорила. Поскользнулась.
– Почему там было скользко?
– Не знаю. Наверное, масло пролилось. Я готовила утром.
Игорь посмотрел на неё долго. Потом кивнул:
– Ладно. Пойдём спать.
Они легли в постели, не касаясь друг друга. Лера лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Игорь уснул быстро – устал. А она лежала и думала: он поверил. Он даже не заподозрил. Потому что не может представить, что она способна на такое.
А она способна.
***
Неделя прошла в странной, тяжёлой тишине. Анна Петровна не звонила. Игорь ездил к ней каждый день, возвращался и коротко докладывал: синяк проходит, головная боль почти прошла, врач сказал, что всё нормально. Лера слушала и кивала. Они почти не разговаривали.
Вины не становилось меньше. Она росла, как опухоль, пожирая изнутри. Лера плохо спала, плохо ела. Работала машинально. По ночам вставала, шла в прихожую, смотрела на этот проклятый пол. Чистый, безобидный, ничего не помнящий. А она помнила. Помнила стук падающего тела. Помнила кровь на стене. Помнила старческий страх в глазах.
Игорь однажды спросил:
– Ты себя плохо чувствуешь?
– Почему?
– Ты похудела. И бледная какая-то.
– Устала просто.
– Может, к врачу?
– Не надо. Пройдёт.
Он не настаивал. У него были свои проблемы.
На девятый день Игорь сказал:
– Мама спрашивает, можно ли приехать. Хочет поговорить.
Лера замерла:
– Со мной?
– С нами обоими.
– О чём?
– Не знаю. Не сказала. Просто просит разрешения приехать. Официально, – он усмехнулся горько, – с предупреждением.
– Пусть приезжает.
– Ты уверена?
– Да.
Лера была не уверена. Была в ужасе. Но отказать не могла. Нужно было встретиться. Нужно было… что? Извиниться? Признаться? Попросить прощения?
За что? За то, что чуть не убила человека из-за грязных следов на полу?
Анна Петровна приехала в субботу днём. Позвонила заранее, за час. Лера убиралась, хотя квартира была чистой. Нервничала. Игорь тоже нервничал, ходил по комнатам, поправлял вещи.
Звонок в дверь прозвучал ровно в два. Лера пошла открывать. Остановилась у двери, глубоко вдохнула. Открыла.
Анна Петровна стояла на пороге. В том же тёмном пальто, только чуть постаревшая за эту неделю. Или Лере показалось. Лицо серьёзное, закрытое. В руках – ничего. Никаких пирогов, никаких сумок.
– Здравствуйте, – сказала Лера.
– Здравствуй.
Они смотрели друг на друга. Потом Анна Петровна перевела взгляд вниз, на порог. На свои ноги в старых чёрных сапогах. Лера видела, как что-то дрогнуло в её лице – страх? Решимость?
Анна Петровна медленно присела на корточки. Держась за косяк двери – чтобы не упасть. Расшнуровала один сапог. Сняла. Поставила аккуратно у стенки. Потом второй. Встала, придерживаясь за стену. Из кармана пальто достала тапочки – простые, домашние, серые. Не бахилы. Не её старые. Новые, купленные специально.
Надела их, держась за дверь. Выпрямилась. Посмотрела на Леру.
Не было в этом взгляде вызова. Не было обиды. Было что-то другое – тяжёлое, выстраданное понимание.
– Проходите, – выдохнула Лера, отступая.
Анна Петровна сделала шаг внутрь. Осторожно, медленно, проверяя пол под ногами. Ещё шаг. Остановилась в прихожей.
– Игорь здесь?
– Да, сейчас выйдет.
Игорь вышел из комнаты:
– Мам, привет. – Подошёл, обнял её. Лера видела, как Анна Петровна напряглась в его объятиях, потом расслабилась. – Как ты?
– Нормально. Синяк прошёл почти.
– Это хорошо.
Неловкое молчание. Потом Анна Петровна спросила:
– Можно мне… на кухне посидеть? Если не помешаю.
– Конечно, – Лера шагнула в сторону. – Чай?
– Да. Спасибо.
Они прошли на кухню. Анна Петровна села за стол – на то же место, где сидела всегда. Игорь сел напротив. Лера ставила чайник, доставала чашки. Руки дрожали.
– Я хотела поговорить, – начала Анна Петровна, когда Лера села с ними. – О том, что случилось.
– Мам, это несчастный случай…
– Погоди, Игорёк. – Она подняла руку. – Дай мне сказать.
Он замолчал. Анна Петровна посмотрела на Леру:
– Я думала всю неделю. О том, что произошло. И о том, что было до этого.
Лера кивнула, не в силах говорить.
– Я вела себя неправильно, – сказала Анна Петровна. Голос её был ровным, но Лера слышала, как тяжело даются эти слова. – Я не слушала тебя. Не уважала твои правила. Думала, что это моя территория, потому что Игорь мой сын.
– Мам…
– Игорь, пожалуйста. – Она снова подняла руку. – Но это не моя территория. Это ваша. Ваша с Лерой. Я должна была это понять раньше. Не после… не после падения.
Тишина. Чайник закипел, щёлкнул. Никто не пошёл наливать.
– Когда я упала, – продолжала Анна Петровна, глядя в стол, – я испугалась. Подумала, что умираю. И знаешь, о чём я подумала в тот момент? Не о боли. О том, что я сама виновата. Что если бы я разулась, как ты просила, этого бы не случилось.
Лера закрыла глаза. Нет. Не так. Ты не виновата. Это я. Это я сделала скользко. Специально.
– Я понимаю теперь, – сказала Анна Петровна. – Ты боялась именно этого. Что кто-то упадёт, поскользнётся. Покалечится. Я думала, ты просто придираешься. А ты… беспокоилась.
Лера открыла глаза. Анна Петровна смотрела на неё. В её взгляде не было обвинения. Только усталость и что-то вроде мира.
– Прости меня, – сказала Анна Петровна. – За всё. За то, что не слушала. За то, что делала вид, что не понимаю. За то, что была… трудной свекровью.
– Не надо… – прошептала Лера.
– Надо. – Анна Петровна выпрямилась. – Мне нужно было это сказать. Чтобы мы могли жить дальше. Нормально. Если ты, конечно, позволишь мне приходить.
– Конечно позволю.
– С разутыми ногами?
Лера попыталась улыбнуться. Не получилось:
– С разутыми.
– Хорошо. – Анна Петровна кивнула. – Тогда… тогда я бы хотела, если можно, иногда приезжать. Не часто. Может, раз в неделю. С предупреждением. И ненадолго. Чтобы увидеть сына. И тебя тоже, – она добавила тише. – Если ты не против.
– Я не против, – Лера услышала, как её голос ломается. – Анна Петровна, мне так жаль…
– О чём?
– О том, что… что всё так получилось. Что вы упали. Что мы…
– Всё нормально. – Анна Петровна протянула руку через стол, коснулась руки Леры. Кожа у неё была сухая, тёплая. – Это прошло. Главное – что дальше.
Лера кивнула. Не могла говорить. Горло сжала спазм. Игорь смотрел на них обеих, и на его лице было что-то вроде облегчения.
– Ну что, – Анна Петровна убрала руку, – чай-то будем пить или нет?
Лера встала, налила чай. Они пили молча, но это была другая тишина. Не напряжённая. Просто… тихая. Анна Петровна рассказала что-то о соседке, о её новом коте. Игорь рассказал про работу. Лера слушала, вставляла короткие реплики.
Через час Анна Петровна собралась уходить.
– Игорёк, помоги мне, – попросила она, вставая. – Что-то спина заныла.
Он подхватил её под руку, повёл к прихожей. Лера шла за ними. У двери Анна Петровна сняла гостевые тапочки, аккуратно поставила на место. Надела свои сапоги, держась за Игоря. Натянула пальто.
– Ну всё, – сказала она. – Я поехала.
– Позвони, когда доберёшься, – попросил Игорь.
– Позвоню.
Она повернулась к Лере:
– Лерочка…
– Да?
– Спасибо, что пустила.
Лера не ответила. Кивнула только. Анна Петровна открыла дверь, вышла на лестничную клетку. Обернулась:
– В следующий раз позвоню заранее. Обещаю.
– Хорошо.
Дверь закрылась. Игорь обнял Леру за плечи:
– Ну вот. Всё хорошо.
Лера прислонилась к нему, глядя на дверь. На аккуратно стоящие у стены гостевые тапочки, которыми наконец воспользовались.
Всё хорошо.
Но почему же так тошно?
Вечером, когда Игорь уснул, Лера вышла в прихожую. Села на пол у порога. Провела рукой по плитке – чистой, сухой, безопасной. Смотрела на аккуратно стоящие тапочки.
Выиграла. Добилась своего. Анна Петровна теперь разувается. Звонит заранее. Соблюдает правила. Всё, чего она хотела.
Но цена.
Лера закрыла лицо руками. Она чуть не убила человека. Могла убить. Сознательно, холодно, методично. Ради чего? Ради границ? Ради уважения?
Нет. Ради контроля. Ради победы в войне, которую она сама развязала.
Анна Петровна не знает. Думает, что это был несчастный случай. Прощает Леру за грубые слова, за холодность, за выгнанную её в день рождения сына. Но не за то, что Лера реально сделала. Потому что не знает.
И Лера никогда не скажет.
Будет носить это внутри. Всю жизнь. Каждый раз, когда свекровь придёт и аккуратно, держась за стенку, разуется на пороге, Лера будет вспоминать: она делает это не из уважения. Она делает это из страха. Страха, который Лера в неё вбила.
Так кто же выиграл в этой войне?
Лера встала. Прошла в спальню. Легла рядом с Игорем, не касаясь его. Закрыла глаза.
Выиграла.
Но победа была пустой. Холодной. И очень, очень одинокой.
—
***
Прошёл месяц. Анна Петровна приезжала каждую субботу – с предупреждением, с небольшими гостинцами, в тапочках. Она была вежливой, сдержанной. Не критиковала, не давала советов без просьбы. Не заходила в комнаты без приглашения. Была… гостем. Именно тем, кем Лера хотела её видеть.
И Лера ненавидела это.
Потому что в глазах свекрови, когда та разувалась на пороге, всегда был этот момент – короткая остановка, взгляд на пол, лёгкое напряжение. Страх. Анна Петровна боялась снова упасть. И Лера знала почему. Потому что она сама сделала её такой.
Игорь был счастлив. «Видишь, всё наладилось! Вы нашли общий язык!» Он не видел. Не понимал, какой ценой.
Лера продолжала жить. Работать. Улыбаться. Но внутри, где-то глубоко, сидела чёрная дыра вины. И она росла.
В одну из суббот, когда Анна Петровна уже собиралась уходить, Лера неожиданно для себя спросила:
– Анна Петровна, а вы… вы действительно простили меня?
Свекровь обернулась, уже одетая:
– За что?
– За то, что… за всё. За то, что выгнала вас. За то, что была резкой.
Анна Петровна помолчала. Потом подошла ближе:
– Лерочка, ты понимаешь… я сама была не права. Очень не права. Я пыталась удержать сына, а получилось, что отпихнула. И тебя тоже обидела. Много раз. Так что… мы обе виноваты. И обе простили. Правда?
– Правда, – прошептала Лера.
Но это была ложь. Потому что прощать нечего, когда второй человек не знает, что ты сделала.
