– Опять эту дешевку купила, – донесся голос Людмилы Петровны. – Я же говорила, беру только в «Фермерском дворе». Там хоть проверяют.
Анна не обернулась. Досыпала в сковороду соль, прикрутила огонь.
– В «Фермерском» на триста рублей дороже, Людмила Петровна. А пенсия у нас одна на троих.
– Вот именно, одна. Моя пенсия. И тратить ее на какую-то требуху из магазина «У Виктора Петровича»… Сережа не должен это есть.
Анна выключила конфорку, вытерла руки о полотенце. Обернулась. Свекровь сидела за столом, накрытым клеенкой с выцветшими розочками, и смотрела поверх очков. Взгляд был холодным, оценивающим, как всегда. Как десять лет подряд.
– Сергей ест то, что я готовлю, – сказала Анна ровно. – И никогда не жаловался.
– Он просто воспитанный, – отрезала Людмила Петровна и снова уткнулась в газету. – В отличие от некоторых.
Анна прикусила губу. Хотелось ответить, что воспитанность – это не молчать, когда мать унижает жену. Что воспитанность – это защитить человека, с которым живешь под одной крышкой. Но она промолчала. Как молчала всегда. Выложила печень на тарелки, поставила на стол хлеб, налила чай. Села напротив.
Людмила Петровна взяла вилку, ткнула в печень, поморщилась.
– Пересолено.
Анна посмотрела на свою тарелку. Печень была нормальной. Она знала, что свекровь скажет так в любом случае. Даже если бы принесла блюдо из ресторана.
– Извините, – сказала она тихо. – В следующий раз буду внимательнее.
Людмила Петровна фыркнула, отодвинула тарелку.
– Не буду это есть. Давай мне йогурт, который в холодильнике. Тот, что Сережа вчера принес.
Анна встала, открыла холодильник. Йогурт был один, маленький, с клубникой. Она сама его туда положила, купила на свои деньги, отложенные с подработки. Хотела съесть вечером, когда останется одна на кухне.
Поставила баночку перед свекровью.
– Спасибо, – сухо бросила та.
Входная дверь хлопнула. Послышались шаги, и в кухню вошел Сергей. Высокий, чуть сутулый, с усталым лицом. Он кивнул обеим, повесил пиджак на спинку стула.
– Привет. Что на ужин?
– Печень, – ответила Анна. – Сейчас подогрею.
– Не ешь, Сереженька, – встрял голос Людмилы Петровны. – Она пересолила. Я тебе творог достану, хороший, свежий.
Сергей взглянул на Анну. Она видела в его глазах знакомую растерянность. Он не хотел конфликта. Никогда не хотел.
– Да ладно, мам, – пробормотал он. – Поем, что есть. Голодный как волк.
Людмила Петровна поджала губы, но промолчала. Анна молча подогрела тарелку, поставила перед мужем. Сергей начал есть, уткнувшись в телефон. Свекровь доедала йогурт, время от времени бросая на невестку быстрые, колючие взгляды.
Анна пила чай. Смотрела в окно. За стеклом темнело, фонари уже зажглись. Где-то внизу кричали дети, хлопали двери подъездов. Обычный вечер. Обычная жизнь. Десять лет одного и того же.
Она вспомнила, как они с Сергеем познакомились. Ей было двадцать два. Она только устроилась библиотекарем в районную библиотеку, снимала комнату в коммуналке. Он пришел за книгой для курсовой. Симпатичный, застенчивый. Они разговорились. Он пригласил в кино. Потом еще. Потом сказал, что любит. Она поверила. Ей так хотелось поверить.
Когда он привел ее к матери, Людмила Петровна смерила ее взглядом с головы до ног и спросила: «Родители где?» Анна ответила честно: в детском доме выросла. Лицо свекрови сразу окаменело. «Понятно, – сказала она. – Ну что ж, Сережа сам решает».
Но с тех пор каждый день, каждый разговор был пропитан этим «понятно». Ты не из семьи. Ты ниоткуда. Ты временная.
Сергей доел печень, вытер рот салфеткой.
– Вкусно, – сказал он, но не посмотрел на Анну.
– Ложись пораньше, Сереженька, – сказала Людмила Петровна. – Ты же завтра в командировку.
– Да, в шесть утра выезжаю.
Анна подняла глаза.
– Какая командировка?
– А, да. На неделю. В Казань. Забыл сказать.
Он встал, ушел в комнату. Людмила Петровна осталась сидеть, глядя на невестку. В ее взгляде было что-то торжествующее.
– Вот и останемся вдвоем, – сказала она. – Будешь мне обеды готовить. Только не такие, как сегодня.
Анна собрала тарелки, понесла к раковине. Руки дрожали. Она боялась этой недели. Боялась остаться с этой женщиной без Сергея, без хотя бы его молчаливого присутствия.
***
Сергей уехал рано утром. Анна проводила его до двери, он чмокнул ее в щеку, как обычно. Пообещал звонить. Она знала, что не будет.
Вернулась на кухню. Людмила Петровна уже сидела за столом, в халате, с растрепанными седыми волосами.
– Кашу сварила? – спросила она вместо приветствия.
– Сейчас сварю.
Анна достала овсянку, залила молоком. Включила плиту. За окном моросил дождь, серый и унылый, как ее настроение.
– И не забудь в аптеку сходить, – продолжала свекровь. – У меня таблетки от давления заканчиваются. «Кардиосан». Только не бери дженерик, слышишь? Оригинал.
– Хорошо.
– И молоко купи. То, что вчера взяла, прокисло.
– Оно свежее было…
– Не спорь. Прокисло. Или ты хочешь меня отравить?
Анна сжала зубы. Помешала кашу. Разложила по тарелкам. Поставила перед свекровью. Села напротив.
Людмила Петровна попробовала, скривилась.
– Жидкая. Сколько раз говорить, я не люблю жидкую кашу.
– Вчера говорили, что густая невкусная.
– Вчера была пересушенная. А это жидкая. Неужели так сложно сварить нормально?
Анна не ответила. Ела молча. Каша была нормальной. Она варила ее каждый день, знала пропорции наизусть. Но это не имело значения.
После завтрака свекровь ушла в свою комнату, включила телевизор. Анна помыла посуду, оделась, пошла в аптеку. На улице было холодно, ветер трепал ей волосы. Она зашла в «Здоровье и К», купила «Кардиосан», зашла в магазин «У Виктора Петровича», взяла молоко, хлеб, пару яблок.
Вернулась домой. Людмила Петровна лежала на диване, бледная, с закрытыми глазами. Телевизор работал, показывали какой-то сериал.
– Людмила Петровна, вам плохо? – спросила Анна, подходя ближе.
Та открыла глаза.
– Голова кружится. И тошнит. Наверное, от твоей каши.
– Может, врача вызвать?
– Не надо. Просто принеси таблетку от давления и воды.
Анна принесла. Свекровь выпила, снова закрыла глаза. Анна постояла, глядя на ее лицо. Оно было серым, морщины резко обозначились. Людмила Петровна постарела за последний год. Стала раздражительнее, злее. Или Анна просто устала терпеть и замечала больше.
Она вышла из комнаты, закрыла дверь. Прошла на кухню, села у окна. Достала телефон, посмотрела на экран. Никаких сообщений. Сергей молчал.
Она набрала ему: «Как доехал?»
Ответа не было.
***
К вечеру Людмиле Петровне стало хуже. Она почти не вставала, жаловалась на слабость, отказалась от ужина. Анна измерила ей давление – было повышенное, сто семьдесят на сто. Она забеспокоилась, позвонила Сергею. Он не взял трубку. Написала: «Твоей маме плохо. Давление высокое. Может, приехать?»
Ответ пришел через час: «Не могу. Переговоры. Вызови врача, если надо».
Анна вызвала скорую. Приехали через сорок минут. Молодой врач осмотрел Людмилу Петровну, послушал сердце, проверил давление еще раз.
– Гипертонический криз, – сказал он. – Нужно в стационар.
– Я никуда не поеду, – прохрипела свекровь. – В больнице только хуже сделают.
– Людмила Петровна…
– Не уговаривай. Я дома полежу, отдохну. Ты мне укол сделай, – обратилась она к врачу.
Тот покачал головой.
– Я могу оставить рекомендации. Но лучше в больницу. В вашем возрасте…
– Я сказала, не поеду.
Врач вздохнул, написал назначения, велел вызывать, если станет совсем плохо. Уехал. Анна осталась одна с упрямой, больной женщиной, которая ненавидела ее десять лет подряд.
Она позвонила Сергею снова. Он взял трубку на восьмой гудок.
– Сережа, твоя мама отказалась ехать в больницу. Врач говорит, надо, а она…
– Ну и пусть дома лежит. Ты же рядом. Присмотришь.
– Но у нее криз. Это серьезно.
– Аня, я не могу сейчас. У меня важная встреча завтра. Справишься. Ты же умная.
Он отключился. Анна стояла посреди коридора с телефоном в руке и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, горькая волна. Обида. Злость. Бессилие.
Она вернулась в комнату свекрови. Та лежала с закрытыми глазами, дышала тяжело.
– Людмила Петровна, я приготовлю вам легкий бульон. И чай с лимоном.
– Не надо. Не хочу ничего.
– Надо поесть. Хоть немного.
Людмила Петровна открыла глаза, посмотрела на нее.
– Зачем ты здесь? Иди к себе. Не стой надо мной.
Анна вышла. Но через полчаса вернулась с чаем. Поставила на тумбочку. Свекровь не взглянула.
Ночью Анна почти не спала. Слушала каждый шорох из соседней комнаты. Вставала, подходила, проверяла. Людмила Петровна спала беспокойно, стонала во сне. Утром Анна приготовила манную кашу, жидкую, как любила свекровь когда-то, в редкие минуты хорошего настроения. Принесла.
– Поешьте. Вам нужны силы.
– Не буду я есть твою стряпню.
– Людмила Петровна, пожалуйста.
– Оставь меня.
Анна оставила тарелку на тумбочке и ушла. Села на кухне, уронила голову на руки. Ей хотелось плакать. Хотелось убежать. Хотелось, чтобы кто-то обнял и сказал: ты молодец, ты справляешься.
Но некому было сказать.
***
Дни потекли медленно, вязко. Людмила Петровна не вставала. Анна ухаживала за ней: меняла белье, подавала судно, обтирала влажным полотенцем, давала таблетки строго по часам. Свекровь почти не разговаривала. Лежала, глядя в потолок. Иногда бормотала что-то невнятное. Иногда отталкивала Анну, когда та пыталась помочь перевернуться.
Сергей звонил раз в день, спрашивал коротко: «Как там?» Анна отвечала: «Стабильно». Он говорил: «Ну и хорошо» – и отключался.
Анна ходила в аптеку, в магазин, готовила еду, которую почти никто не ел. Стирала белье, развешивала на балконе. Смотрела на серое небо и думала, что жизнь ее похожа на это небо. Без просветов, без красок.
Она вспоминала, как мечтала о семье. В детском доме, когда лежала в темноте и слушала дыхание других девочек, она представляла, как будет у нее свой дом. Теплый, уютный. Муж, который любит. Дети. Может, собака. Она представляла, как будет печь пироги, как все будут сидеть за столом и смеяться.
Ничего из этого не сбылось. Детей не было. Муж был, но любил ли он ее? Она не знала. Дом был, но чужой. Свекровь сделала его чужим с первого дня.
«Ты временная», – помнила Анна те слова. Сказанные не вслух, но взглядом, интонацией, каждым жестом.
А теперь она ухаживала за этой женщиной. Почему? Сама не знала. Может, потому что уйти – значит признать, что Людмила Петровна права. Что Анна и правда ниоткуда, никому не нужна, неспособна любить и быть любимой.
Или потому что в детском доме ее научили: когда тяжело кому-то рядом, ты не бросаешь. Потому что если все будут бросать, останешься один.
Она не знала.
Но продолжала вставать по ночам, продолжала варить бульоны, продолжала менять мокрое белье и терпеливо вытирать руки свекрови, когда та расплескивала воду.
***
На пятый день Людмиле Петровне стало легче. Она начала есть понемногу, даже села в кровати. Посмотрела на Анну, когда та принесла обед.
– Ты что, все время здесь торчишь?
– Я рядом. На кухне или в комнате.
– Зачем?
Анна не нашлась, что ответить.
– Вдруг вам плохо станет.
Людмила Петровна фыркнула.
– Подлизываешься. Думаешь, я завещание на тебя перепишу?
Анна поставила тарелку на тумбочку.
– Нет. Не думаю.
– То-то. Квартира моя. Сережина. А тебе здесь делать нечего.
Анна вышла, закрыла дверь. Прислонилась к стене, зажмурилась. Внутри все сжалось в комок. Обида, злость, усталость. Хотелось закричать. Хотелось разбить что-нибудь. Но она просто стояла и дышала.
Потом пошла на кухню, села у окна. Достала телефон, написала Сергею: «Твоей маме лучше. Но она все равно злая».
Ответа не было.
***
Через неделю Сергей вернулся. Загорелый, отдохнувший. Зашел к матери, поговорил с ней минут пятнадцать, вышел.
– Ну что, мама идет на поправку, – сказал он Анне. – Видишь, справилась.
– Да, – ответила она. – Справилась.
Он не услышал горечи в ее голосе. Или не захотел услышать.
Людмила Петровна начала вставать. Сначала ненадолго, потом все больше. Сидела в своей комнате, смотрела телевизор. Анна продолжала готовить, убирать, стирать. Все вернулось на круги своя.
Но что-то изменилось. Анна чувствовала это. Людмила Петровна перестала делать едкие замечания. Молчала больше обычного. Смотрела на невестку долгим, странным взглядом. Анна не понимала, что это значит.
***
Однажды вечером, когда Сергея не было дома, Людмила Петровна позвала Анну.
– Иди сюда.
Анна вошла. Свекровь сидела на диване, укутанная пледом, бледная.
– Садись.
Анна села на край кровати.
– Что-то случилось?
Людмила Петровна молчала. Потом заговорила, медленно, с трудом подбирая слова.
– Почему ты за мной ухаживала?
Анна растерялась.
– Как это – почему? Вы же болели.
– Я знаю, что болела. Но ты могла уйти. Позвонить Сереже, сказать, что не справляешься. Свалить все на меня. Я бы на твоем месте ушла.
Анна посмотрела на нее.
– Я не могла.
– Почему?
Анна подумала. Подбирала слова, которые объяснили бы то, что она сама до конца не понимала.
– Потому что вы беспомощная лежали. И некому было помочь. Если не я, то кто?
Людмила Петровна смотрела на нее долго. Потом отвернулась.
– Иди. Устала я.
Анна вышла. У нее было странное чувство, будто что-то важное произошло, но она не поняла, что именно.
***
Ночью началась метель. Ветер выл в трубах, снег бился в окна. Анна лежала в темноте и не могла уснуть. Рядом похрапывал Сергей. Она слушала его дыхание и думала, что они чужие. Спят в одной кровати, но чужие.
Вдруг из комнаты Людмилы Петровны донесся стон. Потом грохот. Анна вскочила, побежала туда. Включила свет. Свекровь лежала на полу у кровати, лицо перекошено, глаза закрыты.
– Людмила Петровна!
Анна опустилась на колени, потрясла ее за плечо. Та не реагировала. Дыхание хриплое, неровное. Анна метнулась обратно, растолкала Сергея.
– Твоей маме плохо! Вызывай скорую!
Он вскочил, схватил телефон. Набрал номер. Говорил сбивчиво, путал адрес. Анна вернулась к свекрови, попыталась поднять ее, но та была тяжелая, безвольная. Кое-как уложила на кровать, накрыла одеялом. Измерила давление. Тонометр показал сто девяносто на сто двадцать.
– Скорую вызвал? – крикнула она Сергею.
– Да! Говорят, из-за метели задержка. Могут приехать через час.
– Час?!
Анна посмотрела на Людмилу Петровну. Та дышала тяжело, хрипло. Губы синели. Это был не просто криз. Это было что-то страшнее.
Она выбежала в коридор, схватила телефон, набрала скорую сама. Объяснила ситуацию. Диспетчер повторила то же самое: задержка, метель, машины не успевают.
Анна бросила трубку. Посмотрела на Сергея. Он стоял посреди комнаты, бледный, растерянный.
– Что делать? – спросил он.
Анна приняла решение мгновенно.
– Везу ее в больницу сама.
– Ты с ума сошла? Там метель!
– И что? Она умрет, если ждать.
– Анна, это опасно…
Она не слушала. Побежала одеваться. Натянула куртку, сапоги, схватила ключи от машины. Старенький «Волжанин» стоял во дворе. Она не водила его уже полгода, но сейчас это был единственный шанс.
Сергей помог ей одеть мать, завернуть в одеяло. Вдвоем они спустили Людмилу Петровну вниз, усадили на заднее сиденье. Свекровь почти не реагировала, только стонала тихо.
– Я с вами, – сказал Сергей.
– Нет. Оставайся. Если что, вызывай скорую снова.
Она захлопнула дверь, села за руль. Завела машину. Мотор закашлялся, но завелся. Она выехала со двора.
Метель была ужасающей. Снег летел густой стеной, дворники не успевали сметать. Видимость – метров пять. Анна ехала медленно, вглядываясь в белое месиво впереди. Руки сжимали руль так, что побелели костяшки пальцев. Она молилась. Не знала, кому, но молилась.
На светофоре машину занесло. Анна вывернула руль, притормозила, выровнялась. Сердце колотилось. Она посмотрела в зеркало заднего вида. Людмила Петровна лежала неподвижно.
– Держитесь, – прошептала Анна. – Потерпите. Еще немного.
Она ехала дальше. Мимо проносились призрачные огни фонарей, редкие машины. Дорога казалась бесконечной. Обычно до больницы минут пятнадцать. Сейчас прошло уже двадцать пять.
Наконец показалось здание. Анна въехала во двор, остановилась у приемного покоя. Выскочила, побежала внутрь.
– Помогите! Женщине плохо!
Выбежали санитары с каталкой. Забрали Людмилу Петровну. Анна шла следом, дрожа всем телом. От холода, от страха, от усталости.
В приемном ее остановила медсестра.
– Вы кто больной?
– Невестка.
– Документы есть?
Анна судорожно полезла в карман. Достала паспорт свекрови, полис. Медсестра взяла, начала заполнять бумаги. Анна стояла, чувствуя, как подкашиваются ноги.
– Садитесь, – велела медсестра. – Вы бледная. Вам плохо?
– Нет. Все нормально.
Но она села. Закрыла глаза. Перед глазами плыли белые круги. Она дышала глубоко, пытаясь успокоиться.
Через какое-то время вышел врач.
– Вы с Людмилой Петровной Сергеевой?
– Да.
– У нее инсульт. Ишемический. Положение тяжелое. Хорошо, что быстро привезли. Счет шел на минуты.
Анна кивнула. Слова не шли.
– Можно к ней?
– Пока нет. Мы делаем все необходимое. Подождите здесь.
Врач ушел. Анна осталась сидеть в холодном коридоре. Вокруг сновали люди, кто-то стонал за дверью, кто-то разговаривал по телефону. Она не слышала. Она думала об одном: успела. Привезла. Теперь Людмила Петровна будет жить или нет – это уже от нее не зависело.
Она достала телефон, позвонила Сергею. Он взял сразу.
– Где вы?
– В больнице. У твоей мамы инсульт.
Молчание.
– Приеду утром, – сказал он наконец. – Метель же…
– Да. Приезжай утром.
Она положила трубку. Поняла, что плачет. Слезы текли сами, тихо, без всхлипов. Она вытерла их рукавом, встала, подошла к окну. За стеклом бушевала метель. Белая, слепая, равнодушная.
***
Людмилу Петровну положили в реанимацию. Анна осталась в коридоре. Дежурная медсестра принесла ей чай в пластиковом стаканчике. Анна пила, обжигая губы, и не чувствовала вкуса.
Утром приехал Сергей. Бледный, небритый. Обнял Анну, спросил:
– Как она?
– Тяжело. Но стабильно.
Он пошел к врачам, разговаривал с ними долго. Вернулся, сказал:
– Говорят, критический период три дня. Потом будет ясно.
Анна кивнула.
Они сидели рядом молча. Пили кофе из автомата. Сергей несколько раз пытался заговорить, но останавливался. Анна смотрела в стену и думала, что они стали совсем чужими. Может, всегда были.
На третий день Людмилу Петровну перевели в палату. Разрешили навестить. Анна вошла. Свекровь лежала маленькая, худая, с трубками и проводами. Лицо серое, осунувшееся. Глаза закрыты.
Анна подошла, села на стул у кровати. Взяла холодную руку свекрови в свою.
– Людмила Петровна, это я. Анна. Вы слышите меня?
Людмила Петровна открыла глаза. Посмотрела. Взгляд был мутным, но осмысленным. Губы шевельнулись.
– Ты… привезла?
– Да. Я привезла вас.
– Метель была?
– Была.
Людмила Петровна закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке.
– Зачем?
Анна не поняла.
– Что – зачем?
– Зачем спасала? Я же тебя… всю жизнь…
Голос оборвался. Людмила Петровна закашлялась. Анна налила воды в стакан, поднесла к губам. Свекровь сделала маленький глоток.
– Не надо было, – прошептала она. – Оставила бы. Я заслужила.
Анна сжала ее руку.
– Нет. Никто не заслуживает умирать.
Людмила Петровна смотрела на нее долго. Потом отвернулась к стене.
– Иди. Устала ты. Иди домой.
Анна встала, вышла. В коридоре ждал Сергей.
– Как она?
– Слабая. Но говорит.
– Это хорошо?
– Да. Хорошо.
Они уехали домой. Квартира встретила тишиной и пустотой. Анна разделась, прошла на кухню, села у окна. Смотрела на двор, на снег, на качели, засыпанные сугробом.
Сергей подошел сзади, положил руку на плечо.
– Спасибо, – сказал он.
Анна не ответила. Ей не нужны были слова благодарности. Ей нужно было, чтобы он спросил: как ты? Как тебе было страшно? Как ты вообще справилась?
Но он не спросил.
***
Людмила Петровна провела в больнице три недели. Анна навещала ее каждый день. Приносила фрукты, йогурты, которые свекровь любила. Сергей приезжал реже, ссылаясь на работу.
Постепенно Людмила Петровна начала восстанавливаться. Говорила больше, просила принести тапочки, книгу, пульт от телевизора. Анна выполняла все просьбы. Молча, терпеливо.
Однажды свекровь спросила:
– Ты злишься на меня?
Анна подняла глаза от сумки, в которой искала платок.
– За что?
– За все. За эти годы.
Анна задумалась.
– Злилась. Раньше. Сейчас просто устала.
Людмила Петровна кивнула.
– Я тоже устала. От себя.
Они замолчали. Потом свекровь заговорила снова, медленно, подбирая слова.
– Когда Сережа тебя привел, я испугалась. Подумала: вот, украдет моего сына. А у меня только он был. Муж умер, когда Сережке десять было. Я одна его поднимала. Одна. И боялась, что ты заберешь.
Анна слушала молча.
– Потом злилась, что ты из детдома. Думала: какая от нее семья, если сама ниоткуда. А злость росла, росла… И я не могла остановиться. Понимаешь?
– Понимаю, – тихо сказала Анна.
– Прости меня.
Анна посмотрела на нее. На эту старую, больную женщину, которая столько лет была врагом. И вдруг поняла: она уже простила. Когда именно – не знала. Может, в ту ночь, когда везла через метель. Может, раньше, когда меняла мокрое белье и вытирала холодный пот со лба. Может, прощала постепенно, день за днем, сама не замечая.
– Я простила, – сказала она.
Людмила Петровна заплакала. Тихо, без звука. Анна подошла, обняла ее. Они сидели так, обнявшись, две женщины, которые столько лет были чужими и вдруг стали близкими.
***
Людмилу Петровну выписали в начале марта. Анна встретила ее дома, приготовила любимый суп, постелила свежее белье. Свекровь прошла в свою комнату, огляделась.
– Убрала тут, – сказала она.
– Да. Пыль вытерла, проветрила.
– Спасибо, доченька.
Анна замерла. Доченька. Людмила Петровна никогда ее так не называла. Никогда.
Свекровь села на диван, посмотрела на нее.
– Я серьезно. Ты мне как дочь. Прости, что поздно поняла.
Анна села рядом. Взяла ее руку.
– Не поздно. Главное, что поняли.
Они сидели так, держась за руки, и в комнате было тихо, тепло, по-домашнему.
***
Весна пришла рано в тот год. Снег растаял, во дворе зацвели подснежники. Людмила Петровна стала поправляться. Ходила по квартире, смотрела телевизор, даже начала понемногу готовить. Анна помогала, но уже не из обязанности, а потому что хотела.
Они разговаривали. О пустяках: о погоде, о соседях, о том, что показывают по телевизору. Но иногда и о важном. Людмила Петровна рассказывала про мужа, про молодость, про то, как трудно было растить сына одной. Анна слушала и понимала, что свекровь не была злой. Она была одинокой и испуганной.
Анна рассказывала про детдом. Про холодные коридоры, про казенную кашу, про то, как хотелось, чтобы кто-то пришел и забрал. Людмила Петровна слушала и плакала.
– Прости меня, – повторяла она. – Прости, доченька.
И Анна прощала. Снова и снова.
Сергей почти не менялся. Работал, приходил поздно, ужинал молча. Иногда Анна ловила его взгляд и видела в нем недоумение. Он не понимал, что произошло между ней и матерью. Не понимал, почему они вдруг стали близкими.
Анна не объясняла. Она знала, что он не поймет. Потому что любовь и привязанность для него были чем-то абстрактным, теоретическим. Он умел говорить слова, но не чувствовать.
А она научилась чувствовать. За эти месяцы ухода, тревоги, страха и прощения она поняла что-то важное. Что семья – это не кровь. Это выбор. Это решение каждый день вставать, заботиться, терпеть, прощать.
И она сделала этот выбор. Не для Сергея. Не для квартиры или наследства. Для себя. Чтобы остаться человеком. Чтобы не сломаться.
В мае Людмила Петровна почувствовала себя плохо снова. Вызвали врача, тот осмотрел, покачал головой.
– Сердце слабое. Может, неделя, может, месяц. Готовьтесь.
Анна кивнула. Она уже знала. Видела, как свекровь слабеет с каждым днем. Как желтеет кожа, как гаснут глаза.
Людмила Петровна попросила переставить кровать к окну.
– Хочу на небо смотреть, – сказала она.
Анна переставила. Свекровь лежала, глядя в окно, на голубое майское небо, на облака, на птиц.
– Красиво, – шептала она. – Как давно не смотрела.
Анна сидела рядом, держала ее за руку. Иногда читала вслух. Иногда просто молчала.
Сергей приходил вечерами, стоял у кровати, неловко переминался.
– Мам, может, еще поборешься?
Людмила Петровна качала головой.
– Устала, Сереженька. Очень устала.
Он уходил, и Анна знала, что он плачет в коридоре. Но к ней он не приходил. Не просил поддержки, не делился горем. Они были рядом, но далеко.
***
Людмила Петровна умерла в середине мая, ранним утром. Анна сидела у ее кровати. Свекровь открыла глаза, посмотрела на нее.
– Доченька, – прошептала она. – Спасибо тебе. За все.
– Не за что, – ответила Анна. – Я рада, что успела.
– Успела?
– Полюбить вас.
Людмила Петровна улыбнулась. Слабо, едва заметно. Потом закрыла глаза и больше не открыла.
Анна сидела долго, держа холодную руку. Потом позвонила Сергею. Он приехал, вызвал врача, занялся бумагами. Хоронили скромно, без лишних людей. Анна стояла у могилы и плакала. Не от горя, а от облегчения. Людмила Петровна больше не мучилась. Анна больше не боролась. Все кончилось.
***
Через неделю после похорон нотариус огласил завещание. Квартира досталась Сергею. Анна не удивилась. Она и не ждала ничего.
Но было еще письмо. Для нее.
Нотариус протянул конверт. Анна вскрыла, достала листок, исписанный крупным неровным почерком.
«Доченька моя, Анечка. Прости меня за все. Я была глупой, злой, несправедливой. Ты дала мне то, что я не заслужила – любовь и заботу. Квартиру оставляю Сереже, он мой сын. Но знай: ты мне дороже, чем он. Потому что он любил по обязанности, а ты – по доброте. Будь счастлива. Ты это заслужила. Твоя Людмила Петровна».
Анна сложила письмо, убрала в сумку. Вышла из нотариальной конторы. На улице было солнечно, тепло. Она шла медленно, думала.
Квартира осталась Сергею. Значит, она снова осталась ни с чем. Но почему-то это не пугало. Она чувствовала себя легко, свободно. Как будто сбросила груз, который тащила десять лет.
Дома Сергей сидел на кухне, пил чай.
– Что в письме было? – спросил он.
– Прощание.
Он кивнул, не настаивая. Анна села напротив.
– Сережа, мне нужно кое-что сказать.
Он поднял глаза.
– Я ухожу.
Молчание. Потом:
– Куда?
– Не знаю. Сниму комнату. Найду работу получше. Начну сначала.
– Из-за квартиры?
Анна покачала головой.
– Нет. Из-за нас. Нас давно нет, Сережа. Мы чужие.
Он смотрел на нее, и в его глазах было непонимание. Он не понимал, что она говорит. Не чувствовал.
– Может, не торопиться? – сказал он наконец. – Подумаешь еще.
– Я думала десять лет.
Анна встала, пошла собирать вещи. Их было немного. Одежда, книги, несколько фотографий. Она сложила все в чемодан, вышла в коридор.
Сергей стоял у двери.
– Ты правда уходишь?
– Да.
– А если я попрошу остаться?
Анна посмотрела на него. Увидела растерянность, страх одиночества. Но не любовь.
– Не проси, – сказала она тихо. – Это ничего не изменит.
Она вышла. Закрыла дверь. Спустилась вниз, вышла на улицу. Солнце светило ярко, на деревьях распускались листья. Анна шла, везя за собой чемодан, и думала, что первый раз за много лет не знает, что будет дальше.
Но не боялась. Потому что знала главное: она выстояла. Не сломалась. Осталась человеком. И это дороже любой квартиры, любого наследства.
Она вспомнила последние слова Людмилы Петровны: «Будь счастлива. Ты это заслужила».
И улыбнулась. Потому что поняла: счастье – это не то, что тебе дают. Это то, что ты находишь в себе, когда все остальное рушится.
Она шла по солнечной улице, и впереди была неизвестность. Но она больше не была сиротой. Она была дочерью. Дочерью женщины, которая научилась любить ее перед самой смертью. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.
***
Прошло полгода. Анна сняла маленькую квартиру на окраине, устроилась в библиотеку, где работала когда-то. Жила тихо, скромно. Иногда встречалась с бывшими коллегами, ходила в кино, читала книги.
Сергей звонил пару раз, спрашивал, как дела. Она отвечала коротко: нормально. Он не настаивал. Они не подавали на развод, но и не были вместе. Просто существовали параллельно.
Однажды, осенним вечером, Анна сидела у окна и смотрела на дождь. На столе лежало письмо Людмилы Петровны. Она перечитывала его иногда, когда было грустно или одиноко.
И каждый раз понимала: она сделала правильно. Ухаживая за свекровью, она спасла не ее. Она спасла себя. Доказала себе, что способна любить, прощать, быть сильной.
Это было ее настоящее наследство. Не квартира, не деньги. А знание, что она достойна любви. Что она не временная, не ниоткуда. Что она человек. Настоящий.
И этого хватало, чтобы жить дальше. Без страха, без обид. С открытым сердцем, готовым снова доверять, снова любить. Когда-нибудь. Если встретит того, кто увидит в ней не сироту, а женщину. Сильную, добрую, способную на чудеса милосердия.
Анна посмотрела на свое отражение в темном стекле. И улыбнулась.
Она была свободна.
