— Алиса, да не начинай ты с утра. Папа приехал не отдыхать, ему обследование проходить надо, — сказал Михаил, застёгивая куртку перед работой.
— Я и не начинаю. Я просто попросила, чтобы он не курил на балконе с открытой дверью в комнату. Вся квартира потом пахнет.
— Скажи ему сама.
— Я уже сказала.
— Ну и всё тогда.
— Нет, Миш. Не всё. Он в ответ предложил мне «не выдумывать городские заморочки».
Михаил поморщился, будто разговор был не неприятным, а просто утомительным.
— Он всю жизнь так разговаривает. Не принимай близко к сердцу.
— Очень удобный совет. Особенно когда человек второй день живёт у меня дома и делает вид, что я тут никто.
— У нас дома, — поправил муж.
— Хорошо. У нас. Значит, и правила должны быть наши, а не только твоего отца.
Михаил ничего не ответил. Подхватил сумку, сказал, что опаздывает, и ушёл. А Алиса ещё несколько минут стояла в прихожей и смотрела на закрывшуюся дверь. Разговор был короткий, но уже третий за двое суток, и все три закончились одинаково: Михаил очень быстро находил причину исчезнуть из обсуждения.
Геннадий Петрович приехал к ним из посёлка на две недели. В районной больнице ему посоветовали пройти обследование в областном центре, а ехать туда каждый день было далеко и дорого. Михаил, конечно, сразу предложил остановиться у них. Алиса не возражала. Она знала, что свёкор человек тяжёлый, но думала, что две недели можно пережить. В конце концов, речь шла о здоровье.
Теплоты между ними никогда не было. Геннадий Петрович относился к невестке примерно так же, как к новой мебели сына: вещь вроде полезная, но обсуждать с ней что-то серьёзное незачем. На свадьбе он сказал Алисе, что «главное — мужа кормить и мозги ему не выносить». Она тогда решила не портить праздник и промолчала. Потом подобных замечаний было ещё немало, но встречались они редко, обычно за семейным столом на пару часов. Теперь же свёкор оказался рядом круглые сутки.
Первый конфликт случился вечером в день приезда.
Геннадий Петрович вошёл с улицы, снял шапку, но ботинки оставил на ногах и прошёл в комнату.
— Геннадий Петрович, у нас обувь у двери снимают, — сказала Алиса.
Он оглянулся.
— Я только сумку занесу.
— Хорошо, но пол потом весь в песке будет.
— Не развалишься, уберёшь за мной.
Он сказал это без крика, даже с усмешкой, будто пошутил. Михаил тогда стоял рядом и ничего не сказал.
— Я серьёзно, — ответила Алиса.
— И я серьёзно. Чего ты из пола культ делаешь? Я не по навозу ходил.
— Пап, ну разуйся, чего спорить, — наконец вмешался Михаил, но таким тоном, будто просил уступить капризному ребёнку.
Геннадий Петрович снял обувь, зато потом весь вечер поддевал невестку. То спрашивал, можно ли ему чашку поставить на стол без письменного разрешения, то интересовался, не надо ли расписываться за пользование ванной.
Алиса терпела. Первый день, дорога, человек устал. Хорошо.
На второй день свёкор положил мокрую куртку на спинку мягкого стула. На третий стряхнул пепел в чашку, которая стояла на балконе, а потом оставил её там. На четвёртый снова прошёл в уличных ботинках до спальни, потому что «забыл телефон». За ним оставались грязные следы, песок и ощущение, что он делает всё это уже не по привычке, а специально.
Алиса работала бухгалтером в небольшой логистической компании и часто часть дня проводила дома. Ей не нужна была стерильность. Она не ходила с тряпкой за каждым, не заставляла Михаила ставить кружку строго на определённое место. Но у неё было простое представление о нормальной жизни: если ты гость, не превращай чужой дом в место, где хозяин потом полдня убирает за тобой.
Геннадий Петрович на слово «гость» обижался.
— Я к сыну приехал, а не в гостиницу, — сказал он однажды.
— Так я и не предлагаю вам жить как в гостинице. Я прошу обычные вещи.
— Обычные для кого? Для тебя?
— Для людей, которые снимают обувь в прихожей и не бросают окурки куда попало.
— Я на балконе курю. Всё как твоя душенька пожелала.
— Вы оставляете дверь открытой, и дым идёт в квартиру.
— Проветришь.
— Почему всё время я должна что-то за вами делать?
Он усмехнулся.
— А кто? Мишка с работы придёт и будет полы намывать? Мужик работает.
— Я тоже работаю.
— За компьютером сидишь. Это не мешки таскать.
Алиса тогда ушла в комнату, потому что чувствовала, что ещё минута — и она ответит так, что Михаил вечером опять скажет: «Ну ты же знаешь папу».
Муж действительно всё сводил к этой формуле.
— Папа всю жизнь один меня тянул, — говорил он. — Ему уже шестьдесят один. Чего ты от него хочешь?
— Чтобы взрослый человек вытирал ноги и не хамил.
— Перевоспитывать поздно.
— Я не перевоспитываю. Я хочу нормально жить в собственной квартире.
— Две недели, Алис. Потерпи.
Слово «потерпи» она начала ненавидеть к концу первой недели. Потому что терпеть почему-то должна была только она.
Алиса понимала, откуда у Михаила эта болезненная преданность отцу. Мать ушла из семьи, когда Мише было восемь, и Геннадий Петрович действительно растил сына почти один. Работал на двух работах, сам ездил на родительские собрания, потом помогал с институтом. Михаил рассказывал об этом много раз, и Алиса никогда не пыталась обесценивать прошлое. Когда у свёкра пять лет назад сломалась машина, они вместе с мужем дали ему часть денег на ремонт. Когда потребовалось менять зубные протезы, Михаил тоже помогал, и жена не возражала. Для неё помощь родственнику никогда не была проблемой.
Проблема появилась там, где благодарность сына превратилась в пожизненную индульгенцию отцу. Геннадий Петрович мог сказать что угодно — Михаил объяснял, что он человек старой закалки. Мог приехать без предупреждения — «ну это же папа». Мог при гостях пошутить, что Алиса слишком много работает и поэтому «настоящей семьи пока не получается», — Михаил потом просил жену не цепляться к словам. До этого визита такие эпизоды случались редко, и Алиса закрывала глаза. Но теперь каждый день показывал ей одну и ту же вещь: если спор возникнет между женой и отцом, муж заранее знает, чья правота для него важнее.
Больше всего раздражало даже не хамство свёкра, а реакция Михаила после него. Иногда Геннадий Петрович уходил в комнату, а супруги оставались на кухне, и Алиса пыталась спокойно объяснить, что её задело. Михаил сначала кивал, потом обязательно находил оправдание.
— Он не со зла.
— Какая разница, со зла или нет, если мне неприятно?
— Просто пропусти мимо ушей.
— А почему он не может пропустить мимо ушей мою просьбу снять обувь?
— Потому что он упрямый.
— Значит, его упрямство должны оплачивать мои нервы и время?
— Ты опять считаешь, кто кому сколько должен.
После таких разговоров Алисе хотелось спросить: а что ещё ей считать? Грязь убирает она, запах дыма выветривает она, замечания выслушивает тоже она. Михаилу от поведения отца почти ничего не доставалось. Он приходил вечером в уже прибранную квартиру и поэтому легко рассуждал о терпении. Геннадий Петрович не терпел вообще ничего. Ему не нравилось, что душ надо вытирать после себя — он не вытирал. Не нравилось закрывать балконную дверь во время курения — оставлял щель. Не хотелось переобуваться — проходил в комнату как был. Если Алиса делала замечание, он отвечал грубо или смеялся. А Михаил в это время изображал миротворца, который не занимает ничью сторону, хотя на деле своим молчанием каждый раз занимал сторону отца.
Однажды вечером Алиса не выдержала и спросила прямо:
— Миш, а если бы моя мама приехала и говорила тебе, что зять нужен, чтобы обслуживать её, ты бы тоже предложил потерпеть?
— При чём тут твоя мама?
— При том, что ты даже не замечаешь, как это выглядит со стороны.
— Папа не считает тебя прислугой.
— Он вчера сказал, что женщина в доме должна следить за порядком, а сегодня бросил грязную куртку на кресло и позвал меня убрать.
— Ну у него такой язык.
— А у меня, значит, язык должен быть беззвучный?
— Алис, ну зачем ты всё доводишь до крайности?
Она засмеялась без веселья.
— Я? Это я довожу?
Михаил опять ушёл от разговора. Сказал, что устал после работы и не хочет скандала.
До настоящего скандала оставалось три дня.
В тот день с утра шёл дождь. Небо было серое, двор размыло, у подъезда на плитке собирались тёмные лужи. Геннадий Петрович ушёл после завтрака на очередное обследование. Алиса осталась дома: у неё был день без офиса, нужно было закрыть отчёты и отправить их до пяти.
К обеду она закончила большую часть работы, поставила чайник и как раз пошла на кухню, когда услышала ключ в замке.
Свёкор вошёл тяжело, недовольно бурча что-то про очереди в поликлинике. На ногах у него были высокие чёрные сапоги, покрытые мокрой грязью.
— Геннадий Петрович, снимите обувь, пожалуйста, — сказала Алиса из кухни.
Он не ответил. Прошёл по коридору.
— Вы меня слышали?
— Слышал.
И пошёл дальше.
На светлом полу остались чёткие бурые отпечатки. Один, второй, третий. Потом ещё несколько до самой кухни.
Алиса встала у прохода.
— Вернитесь и разуйтесь.
— Я есть хочу.
— А я третий день мою за вами пол. Снимите сапоги.
— Потом сниму.
— Нет, сейчас.
Геннадий Петрович медленно повернул голову и посмотрел на неё так, будто впервые услышал что-то по-настоящему дерзкое.
— Ты мне не командуй.
— Я не командую. Я прошу соблюдать элементарное правило в доме.
— В доме моего сына.
— В нашем с Михаилом доме.
— Вот именно, с Михаилом. А ты тут не забывайся.
— Это вы не забывайтесь. Вы приехали на две недели, а ведёте себя так, будто все вокруг обязаны вас обслуживать.
Свёкор перестал усмехаться.
— Слушай сюда. Ты мне рот не затыкай. Я Мишку один вырастил, всю жизнь на него положил. А ты кто такая? Жена. Сегодня одна, завтра другая.
— Прекрасно. И что это даёт вам право топтать грязь по квартире?
— Да пошла ты со своими полами! — рявкнул он. — Я что, перед тобой сапоги буду на коврике ставить по линеечке? Ещё чего. Невестка для того и нужна, чтобы в доме прибрать, когда надо.
Алиса несколько секунд смотрела на него. Потом сама удивилась тому, насколько спокойно сказала:
— Собирайте вещи.
— Что?
— Собирайте вещи и уходите.
— Ты совсем голову потеряла?
— Нет. Как раз наоборот. Вы сейчас меня послали в моей же квартире, заявили, что я обязана за вами убирать, и ещё объяснили, какое место я здесь занимаю. Всё. Хватит.
— Ты меня выгнать решила? Меня? Отца Мишки?
— Да.
Геннадий Петрович зло засмеялся.
— Ну давай. Давай посмотрим, что сын тебе скажет.
— Посмотрим.
— Он тебя сам потом отсюда выкинет.
— Это мы тоже посмотрим.
Свёкор снял сапоги только тогда, когда пошёл в комнату за телефоном. Но собирать вещи не стал. Позвонил Михаилу. Говорил громко, специально так, чтобы Алиса слышала из кухни.
— Сын, твоя жена совсем распоясалась. Меня из дома гонит. Да, из твоего дома. За что? За сапоги! Представляешь? Я ей слово сказал, а она мне вещи собирать предлагает.
Алиса не вмешивалась. Она взяла швабру и начала оттирать грязь, потому что следы уже подсыхали.
Михаил позвонил через минуту.
— Ты что там устроила? — спросил он без приветствия.
— Домой придёшь — поговорим.
— Алиса, папа говорит, ты его выгнала.
— Да.
— Ты нормальная вообще?
— Вполне. И давай вечером, потому что если начнём сейчас, я точно ничего по работе не закончу.
— Не трогай его вещи.
— Я их и не трогаю.
— И не вздумай его куда-то выставлять. Я сказал.
— Ты услышал только его версию?
— Я всё услышал.
— Нет. Ты услышал отца. Это не одно и то же.
Она отключилась первой.
После этого Геннадий Петрович почти торжествовал. Ходил по квартире в носках, открывал холодильник, шумно переставлял тарелки. Ни разу не извинился. Только бросил в сторону Алисы:
— Ну что, дождалась? Сейчас Мишка придёт, объяснит тебе, как со старшими разговаривать.
— Очень жду, — ответила она.
Михаил приехал около семи. По тому, как резко он открыл дверь, было понятно: отец успел подготовить его хорошо. Геннадий Петрович в этот момент сидел в комнате перед телевизором. Алиса была на кухне. Грязные следы она специально не стала отмывать до конца: несколько отпечатков оставила возле порога и кухни.
— Ты зачем на отца наорала? — спросил Михаил, едва сняв обувь.
— Я на него не орала. До того момента, пока он меня не послал.
— Он сказал, что ты докопалась до него из-за сапог.
Алиса повернулась к мужу.
— Да твой папаша меня только что послал за просьбу снять грязные сапоги! Миш, я за ним третий день мою полы, а он ещё заявляет, что невестка для того и нужна! Всё, хватит! Пусть командует у себя дома, а здесь ноги об меня вытирать никто не будет — ни твой отец, ни ты!
Она действительно кричала. Указывала сначала на бурые следы у кухни, потом в сторону комнаты, где сидел Геннадий Петрович. Михаил смотрел на неё зло, почти с обидой, будто главным оскорблением было то, что жена вообще позволила себе говорить об отце таким тоном.
— Следи за словами, — сказал он.
— А твой отец следить не должен?
— Он старше тебя.
— И что?
— И то, что можно было промолчать.
— Почему я должна молчать, когда меня оскорбляют?
— Потому что он мой отец! — сорвался Михаил. — Он меня один вырастил! Он всю жизнь на меня пахал! Ты вообще понимаешь, что он для меня сделал?
— Я прекрасно понимаю. Но я к этому какое отношение имею? Я его не просила платить за тебя школу, институт или что там ещё. Почему его заслуги перед тобой дают ему право хамить мне?
— Ты всё переворачиваешь.
— Нет, Миш. Я как раз впервые говорю прямо.
Из комнаты вышел Геннадий Петрович.
— Не ори на сына, — бросил он.
Алиса повернулась к нему.
— Я с мужем разговариваю.
— Хорошо разговариваешь. На весь дом слышно.
— А вы идите собирать вещи.
— Вот ещё.
Михаил шагнул между ними.
— Никто никуда не пойдёт. Папа остаётся здесь, пока не закончит обследование.
— Тогда пусть живёт по человеческим правилам.
— Ты опять за своё!
— Да, опять. Потому что правила простые: не ходить в грязной обуви, не курить так, чтобы квартира пропитывалась дымом, не бросать мне мусор и не посылать меня, когда я об этом говорю.
— Смешно, — сказал Геннадий Петрович. — Я ему ещё до свадьбы говорил, что ты командирша.
— Пап, иди в комнату, — попросил Михаил.
— Да чего я не слышал? Скажи ей нормально. А то она думает, что тут хозяйка мира.
И ушёл обратно только после того, как Михаил повысил голос уже на него.
Алиса ждала. Ей хотелось услышать хотя бы одно: «Он не имел права тебя оскорблять». Но Михаил сказал другое.
— Ты должна перед ним извиниться.
— Что?
— За то, что выгнала его. За тон. За этот скандал.
— А он передо мной?
— Папа не будет извиняться.
— Почему?
— Потому что он такой человек.
— Потрясающе.
Михаил уже не пытался сгладить ситуацию. Он был по-настоящему зол.
— Ты не понимаешь одну вещь. Отец у меня один. Он меня вырастил один после того, как мать ушла. Для меня он всегда будет важнее любой женщины. Всегда. А жену, если что, можно и другую найти.
Алиса посмотрела на мужа и вдруг перестала злиться. Не в смысле простила. Просто внутри стало очень холодно и ясно.
— Повтори.
— Что?
— Про другую жену.
— Я сказал, как есть. Если ты заставляешь меня выбирать между тобой и отцом, выбор очевиден.
— Я тебя выбирать не заставляла. Я просила защитить меня от хамства в нашем доме.
— Хочешь дальше жить нормально — утром извинишься. Не хочешь — тогда сама думай, где тебе жить.
Алиса кивнула.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Я подумаю.
Он, похоже, решил, что она сдаётся. Через полчаса уже разговаривал с отцом на кухне обычным голосом. Геннадий Петрович даже спросил, что завтра будет на завтрак.
А Алиса закрылась в спальне и начала искать квартиру.
Сначала просто из упрямства, как ей самой казалось. Потом нашла небольшую однушку в десяти минутах от работы. Дороже, чем хотелось бы, но терпимо. Позвонила хозяйке, договорилась посмотреть утром. Заодно открыла сайт суда и начала читать, как подать на раздел имущества. Их двухкомнатная квартира была куплена уже в браке. Первый взнос они собирали вместе, ипотеку тоже платили оба. Михаил не мог просто сказать ей «ищи, где жить» и остаться единственным хозяином. Хорошо. Пусть выяснит это чуть позже.
Утром Алиса не извинилась.
— Ну? — спросил Геннадий Петрович за завтраком.
— Что «ну»?
— Вчера горячая была. Сегодня поостыла?
— Нет.
Михаил отложил ложку.
— Мы же договорились.
— Нет, Миш. Это ты сам со мной договорился.
— Алиса…
— Я вечером вещи соберу.
Геннадий Петрович усмехнулся.
— Вот и правильно. Сама поняла, что лишняя.
Она посмотрела на него.
— Не обольщайтесь. Вы тут тоже ненадолго. Просто вы уедете домой через пару недель, а ваш сын останется разбираться с тем, что сделал.
Михаил резко встал.
— Ты опять начинаешь?
— Нет. Я заканчиваю.
Вечером она действительно собрала часть вещей. На следующий день посмотрела квартиру и сразу внесла залог. Через три дня уже спала там на раскладном диване среди коробок. Михаил сначала не верил, что она уходит всерьёз.
Переезд получился неприятный и очень будничный. Никакой красивой сцены про новую жизнь не было. Алиса после работы таскала пакеты, покупала дешёвую сушилку для белья, искала в коробках зарядку и два вечера спала без нормальной подушки, потому что свою оставила в общей квартире. Но даже в этом временном беспорядке ей почему-то было легче. Никто не курил за стенкой балкона, не бросал мокрую одежду на мебель и не ждал от неё ужина как чего-то само собой разумеющегося.
Михаил писал почти каждый вечер. Сначала сообщения были сердитые: «Хватит дурить», «Возвращайся, обсудим», «Ты реально семью из-за этого рушишь?» Потом тон изменился. Он спрашивал, где она живёт, хватает ли денег, предлагал привезти вещи. Алиса отвечала только по делу.
— Мне твоя помощь с коробками не нужна, — сказала она по телефону.
— А что тебе вообще от меня нужно?
— Сейчас уже ничего.
— Очень удобно. Сама устроила показательный уход и теперь ничего не нужно.
— Показательный? Я сняла квартиру и подала документы. Как ещё тебе показать, что я ушла не на вечер?
— Ты могла дать мне время разобраться с папой.
— У тебя было время, когда он меня послал. Ты разобрался. Потребовал, чтобы извинилась я.
Михаил тогда замолчал, а потом опять сказал, что всё было на эмоциях. Алиса поняла, что он до сих пор считает главным событием её уход, а не собственные слова перед этим. Поэтому объяснять дальше не стала.
— Поживёшь неделю и вернёшься, — сказал он, когда Алиса забирала одежду.
— Не вернусь.
— Из-за одного скандала?
— Из-за твоей фразы. Ты сам сказал, что жену можно найти другую. Вот и ищи.
— Алис, ну я был злой.
— Я тоже была злая. Но почему-то не сказала, что мужа можно заменить первым встречным.
— Ты всё буквально воспринимаешь.
— Так иногда полезно.
Заявление на развод он получил через несколько дней. А когда Алиса сообщила, что подаёт ещё и на раздел квартиры, Михаил позвонил сразу.
— Ты серьёзно собралась жильё делить?
— А как ты думал?
— Мы же вместе его покупали.
— Именно.
— И что теперь, продавать?
— Если никто из нас не сможет выкупить долю второго, значит, продавать.
— Это же бред. Из-за сапог квартиру продавать.
— Не из-за сапог.
— Ну конечно. Теперь ты придумаешь ещё двадцать причин.
— Мне одной хватает. Ты сказал мне искать, где жить, потому что не захотел сказать собственному отцу, чтобы он меня не оскорблял.
Михаил замолчал. Потом буркнул, что она пожалеет, и положил трубку.
Первые дни после ухода жены он действительно чувствовал даже некоторое облегчение. Никто не спорил с отцом, никто не делал замечаний, никто не заставлял его вмешиваться. Геннадий Петрович ходил где хотел, курил на балконе как привык, оставлял одежду на стульях. Михаил приходил вечером, разогревал еду, включал телевизор. Почти мужской лагерь.
Только довольно быстро выяснилось, что грязные следы сами не исчезают.
После очередного дождя Геннадий Петрович прошёл в сапогах не только до кухни, но и в гостиную. Михаил пришёл позже и увидел засохшие отпечатки возле дивана.
— Пап, ну нельзя было разуться?
— Да чего там? Протрёшь.
— Я только с работы пришёл.
— И что?
— Ничего. Просто пол грязный.
— Алиска тебя заразила, что ли?
Михаил ничего не ответил. Взял швабру.
Через два дня он нашёл в ванной мокрые полотенца на полу и лужи возле душевой.
— Пап, ты можешь хотя бы полотенце повесить?
— Могу. Не повесил.
— А воду вытереть?
— Высохнет.
— Она на ламинат течёт.
— Господи, Мишка. Ты совсем уже как баба причитать начал.
Тогда сын впервые сорвался.
— Да потому что я за тобой второй час убираю! В ванной бардак, на балконе дым, уличные ботинки около дивана стоят! Нельзя хотя бы немного аккуратнее?
Геннадий Петрович удивлённо посмотрел на него.
— А раньше тебе что-то не мешало.
— Раньше Алиса за тобой убирала.
— Ну и чего ушла тогда? Нормально всё делала.
Михаил уставился на отца.
— Ты же сам говорил, что она командует.
— Командует. Но убирала хорошо.
— Пап, ты сейчас серьёзно?
— А что? Нормальная баба была. Ты, конечно, зря её до развода довёл.
Михаил даже не сразу нашёл, что ответить.
— Я довёл?
— Ну а кто? Я уехал бы через пару недель, и всё. Мог сказать ей, что я старый дурак, она бы успокоилась.
— Ты сам её послал!
— Ну послал. Я тебя тоже сто раз посылал. И что?
— Она тебе не сын!
— Тем более. Надо было жену беречь, раз женился.
От этих слов Михаилу стало совсем нехорошо. Человек, ради которого он фактически поставил крест на браке, теперь говорил, что брак надо было беречь.
После обследования Геннадий Петрович уехал домой. На вокзал Михаил отвёз его молча. Перед посадкой отец ещё раз сказал:
— Ты Алиске позвони всё-таки. Нормальная баба была. Чего вы разошлись из-за ерунды?
Михаил только отвернулся.
Он звонил. Несколько раз. Сначала осторожно, потом настойчивее.
— Алис, папа уехал. Всё. Мы можем спокойно поговорить.
— О чём?
— О нас.
— У нас уже идёт развод.
— Его можно остановить.
— Я не хочу.
— Но проблема же уехала.
— Нет, Миш. Проблема осталась.
— Какая?
— Ты.
Он обиделся.
— Очень красиво.
— Как есть. Твой отец хамил мне, а ты потребовал, чтобы извинилась я. Потом сказал, что меня можно заменить. Что ты хочешь теперь услышать?
— Что я был неправ.
— Это ты сам уже услышал. Мне зачем это говорить?
Когда дошло до вопроса с квартирой, Михаил впервые по-настоящему понял цену той фразы. Выкупить долю Алисы он не мог. Ей тоже было невыгодно выкупать его часть. Квартиру выставили на продажу. Покупатели торговались. Нужно было закрывать остаток ипотеки, платить риелтору, потом искать себе новое жильё.
Алиса после развода купила небольшую однокомнатную квартиру. Не новую, без большого балкона и просторной кухни, к которым привыкла за годы брака. Зато в ней никто не объяснял, что просьба снять грязные сапоги — это попытка командовать мужчинами.
Михаил остался на съёмной. Иногда приезжал к отцу в посёлок, но прежней лёгкости между ними уже не было. Геннадий Петрович быстро забывал ту историю и мог за столом в очередной раз сказать:
— Всё-таки Алиска хозяйственная была. Зря ты её упустил.
Михаил каждый раз раздражался.
— Пап, только не начинай.
— А чего не начинать? Я тебе тогда говорил…
— Ты мне ничего такого тогда не говорил.
— Значит, надо было сказать.
И вот это Михаила бесило сильнее всего. Отец пробыл у него несколько недель, вернулся в свой дом и дальше жил привычной жизнью. А у Михаила после его визита не осталось ни жены, ни квартиры, которую они вместе обустраивали, ни ощущения, что всё ещё можно исправить одним разговором.
Он несколько раз писал Алисе уже после развода. Последний раз — когда увидел объявление о сдаче квартиры в её новом доме и зачем-то подумал, что это повод напомнить о себе.
«Я теперь всё понял», — написал он.
Ответ пришёл через час.
«Хорошо».
И больше ничего.
Алиса не возвращалась. Не потому, что продолжала злиться на грязные следы или на старика, который приехал к ним на обследование. Геннадий Петрович давно был в своём посёлке, сапоги давно вымыты, полы в проданной квартире оттирали уже другие люди. Просто фраза Михаила о том, что жену можно найти другую, оказалась не случайной грубостью, а очень точным объяснением того места, которое он отвёл ей в своей жизни.
Другую жену он пока так и не нашёл. А старую вернуть уже не мог…
