Телефон зазвонил в половину восьмого, и Анна Петровна не сразу взяла трубку. Она стояла в дверях комнаты и смотрела на корзинку у батареи. Пальма лежала в ней, как будто спала, только бок не поднимался. Анна Петровна знала это уже минут двадцать, с тех пор как пришла будить ее к завтраку, но все равно стояла и смотрела.
Телефон не унимался.
— Да, — сказала она наконец.
— Мам, я просто проверить. Ты помнишь, что сегодня…
— Помню, Светлана.
— Ну и как ты?
— Пальма умерла.
Пауза. Анна Петровна слышала, как на той стороне дочь переводила дыхание, как будто ей что-то мешало.
— Когда?
— Ночью, наверное. Я утром пришла, она уже…
— Мам, — сказала Светлана, и голос у нее стал тем самым, деловым, который Анна Петровна знала давно и от которого каждый раз что-то в груди сжималось. — Мам, ну она же старая была. Ей сколько было, пятнадцать?
— Шестнадцать.
— Ну вот. Это долгая жизнь для собаки.
Анна Петровна промолчала.
— Ты есть что-нибудь будешь? Я могу заехать, привезти чего-нибудь.
— Не надо.
— Мам.
— Я сказала, не надо, Света. Я справлюсь.
Но дочь все равно приехала. Через полтора часа Анна Петровна услышала, как в замке повернулся ключ, и вышла в прихожую. Светлана стояла с пакетом, из которого торчал батон и контейнер с чем-то домашним.
— Я котлеты привезла, — сказала она и поставила пакет на тумбочку. Потом прошла в комнату, остановилась у корзинки. — Ты что, так и оставила ее здесь?
— А куда я ее дену?
— Ну, мам… Нельзя же так. Надо позвонить в ветеринарную службу, они забирают.
— Потом позвоню.
Светлана обернулась. Она была похожа на отца, на Виктора. Те же скулы, та же складка между бровей, когда что-то шло не так. Сейчас эта складка была очень заметна.
— Ты плакала?
— Нет.
— Мам, ну это же просто… Это собака. Я понимаю, что тебе грустно, но…
— Просто собака, — повторила Анна Петровна. Она сама не поняла, почему именно эти слова так больно резанули. — Просто собака. Виктор тоже был просто человек, да? Тоже «ну мам, не переживай так»?
— Я не это имела в виду.
— А что ты имела в виду?
Светлана поставила сумку на диван и села рядом.
— Мам, давай не будем. Я приехала помочь, а не ругаться.
— Я тебя не звала.
— Знаю. Ты никогда не зовешь.
Вот оно. Анна Петровна видела, что дочь не удержалась, что это вылетело само собой, и по тому, как Светлана чуть прикусила губу после этих слов, поняла, что та и сама бы рада взять их назад. Но слово не воробей.
— Это ты сейчас про что? — спросила Анна Петровна.
— Ни про что. Забудь.
— Нет, ты скажи. Раз уж начала.
Светлана помолчала. Потом посмотрела в окно, на серое октябрьское небо.
— Ты когда-нибудь звала меня? По-настоящему. Не «приедь, помоги с холодильником» или «отвези к врачу». А просто так. Просто потому что соскучилась.
— Света…
— Я не в претензии. Я просто говорю.
— Ты в претензии, — сказала Анна Петровна, и это тоже получилось само собой, без злости, просто как факт. — Ты всегда была в претензии. С тех пор как отец умер.
— С тех пор как отец умер, — медленно повторила Светлана, — ты стала еще дальше. Если такое вообще возможно.
— Я работала. У меня не было выбора.
— Я знаю, что ты работала. Ты всегда работала. Только вот пока ты работала, я росла одна.
— Не одна. Папа был.
— Папа болел последние три года. Ты это помнишь вообще?
Анна Петровна помнила. Конечно, помнила. Виктор с его сердцем, с его таблетками на ночном столике, с его терпеливым «иди работай, я сам». И она шла. Потому что надо было. Потому что иначе не выжили бы, не вытянули бы квартиру, не поставили бы на ноги Светлану. А Светлана, выходит, считала по-другому.
— Я делала что могла, — сказала Анна Петровна.
— Я тоже, — ответила дочь.
Они помолчали. Пальма лежала в своей корзинке, и запах был пока едва уловимый, но Анна Петровна чувствовала его. Она и сама не знала, почему не позвонила в службу сразу. Может, просто не могла. Может, надо было, чтобы кто-то еще побыл рядом. Пусть даже вот так, в тишине и взаимных упреках.
— Сегодня годовщина, — сказала она наконец.
— Я помню, мам.
— Три года.
— Я помню.
Анна Петровна подошла к окну и встала рядом с дочерью, не касаясь ее, просто рядом. Двор был пустой, только голуби сидели на скамейке. Листья с липы уже облетели почти все.
— Позвони ты в эту службу, — сказала она. — У меня сил нет.
Светлана встала.
— Позвоню. Дай телефон, где у тебя записано.
Анна Петровна показала на тетрадку у телефона. Светлана взяла ее, начала листать. Анна Петровна смотрела на корзинку. Пятнадцать лет. Шестнадцать. Пальма пришла в этот дом, когда Виктор еще был здоров и возил Светлану на каникулы к морю. Пальма помнила все. Теперь не помнит никто, кроме нее.
Приехали из службы быстро, двое молодых людей в синих комбинезонах. Они были вежливые, работали молча, не говорили лишнего. Один из них сказал: «Примите соболезнования», и Анна Петровна сказала «спасибо» совершенно автоматически, как говорят это слово, когда не очень понимают, что происходит.
Когда они ушли, в комнате осталась пустая корзинка. Светлана хотела убрать ее за диван, но Анна Петровна сказала:
— Не трогай.
И дочь не тронула.
Они поели котлет. Почти молча. Светлана спросила, есть ли хлеб, Анна Петровна сказала, что есть, принеси из хлебницы. Это было все, что они говорили за едой. Потом Светлана помыла посуду, а Анна Петровна сидела на диване и смотрела на стену.
— Мам, ты бы прилегла.
— Не хочу.
— Ну тогда хоть телевизор включи.
— Зачем?
Светлана вышла из кухни и остановилась в дверях.
— Мам, я не знаю, что тебе надо. Скажи, я сделаю.
— Ничего не надо.
— Так не бывает. Всегда что-то надо.
— Хорошо, — сказала Анна Петровна. — Уйди. Вот это мне надо.
Светлана закрыла рот. Потом открыла снова.
— Ты серьезно?
— Не насовсем. Просто посиди в другой комнате. Или иди домой, я позвоню если что.
— Я не поеду домой.
— Света.
— Мам, ты сидишь тут как столб, ничего не ешь, ничего не хочешь. Папа умер три года назад, а ты до сих пор…
— Что, до сих пор что?
Светлана замолчала.
— Вот именно, — сказала Анна Петровна. — До сих пор, и всё. Дальше ты не знаешь, что говорить, потому что сама не знаешь, что это такое. Когда тридцать восемь лет с человеком, а потом он уходит, и ты остаешься одна. Пальма была не просто собака. Она последняя была, кто помнил его. Кто ложился к нему на ноги, когда он болел. Понимаешь ты это?
Светлана стояла молча. Складка между бровей была очень глубокая.
— Нет, — сказала она наконец, и голос у нее был странный, как будто что-то треснуло внутри. — Не понимаю. Потому что я его тоже потеряла. А ты ни разу не спросила, как я.
Анна Петровна смотрела на дочь.
— Он был мой отец, — сказала Светлана. — И я тоже горевала. Только ты была так занята своим горем, что я как будто мешала.
Анна Петровна хотела что-то ответить. Но слова не шли. Потому что, может быть, в этом была правда, и она это знала. Она просто не умела иначе. Никогда не умела.
— Иди на кухню, — сказала она. — Поставь чай.
Это было не примирение. Это была просто пауза. Но дочь пошла.
Следующие два дня Анна Петровна почти не вставала с дивана. Она не была больна. Просто тело стало тяжелым, как намокшая одежда. Светлана оставалась, ночевала на раскладушке, потому что муж ее, Игорь, мог сам разогреть ужин и уложить Дениса. Они и не разговаривали почти. Светлана убиралась, что-то готовила, приносила чай. Анна Петровна брала кружку, держала в руках, потом ставила обратно.
— Мам, ты хоть попробуй, — говорила Светлана. — Я суп сварила, куриный, ты любишь куриный.
— Потом.
— Ты так уже вчера говорила.
— Света, я не голодная.
— Ты не голодная, потому что не ешь. Так и в больницу недалеко.
— Я не поеду в больницу.
— Ну тогда ешь.
Однажды утром Светлана взяла миску Пальмы, большую, эмалированную с голубым бортом, и понесла в кухню. Анна Петровна услышала, как там что-то звякнуло, и встала с дивана быстрее, чем сама ожидала.
— Что ты делаешь?
Светлана стояла у мойки с миской в руках.
— Мою. Потом уберу подальше.
— Поставь обратно.
— Мам…
— Поставь, я сказала!
Светлана опустила миску в мойку.
— Зачем она тебе? Пальмы нет.
— Я знаю, что нет.
— Тогда зачем?
— Затем что это ее миска. Затем что я пока не готова. Ты понимаешь, что значит «не готова»? Или тебе все надо немедленно убрать, потому что некрасиво стоит?
Светлана медленно вытерла руки о кухонное полотенце.
— Я хочу тебе помочь, — сказала она. — Не убрать. Помочь.
— Помогаешь, — буркнула Анна Петровна. — Уже помогла.
Она вернулась в комнату и легла на диван лицом к стене.
На третий день пришел Денис. Позвонил в дверь, хотя у него был ключ. Анна Петровна сама пошла открывать, потому что Светлана была в магазине.
— Привет, баб, — сказал он. Шестнадцать лет, высокий, с папиным носом и маминой складкой между бровей, только у него она появлялась редко, по серьезным поводам. Сейчас не было.
— Привет. Заходи.
Он разулся, повесил куртку. Прошел в комнату, огляделся. Увидел корзинку у батареи. Промолчал.
— Чаю будешь? — спросила Анна Петровна.
— Угу.
Они сели на кухне. Анна Петровна поставила чайник, достала баранки. Денис взял баранку, погрыз, посмотрел в окно.
— У нас в классе, — сказал он, — Пашка Воронин на физре упал с козла. Ну, со снаряда. Нос разбил.
— Ничего себе.
— Ага. Он говорит, не больно было, только кровь. А Марь Санна в обморок чуть не упала.
— Учительница?
— Ну да. Она вообще всего боится. Один раз мышь в кабинете была, так она на стол залезла.
Анна Петровна невольно улыбнулась. Самым краешком губ, но улыбнулась.
— А мышь куда делась?
— Убежала. Потом Витька Самохин ее поймал в ведро и выпустил на улице.
— Молодец Витька.
— Ну он вообще нормальный парень, только дерзкий иногда.
Чайник закипел. Анна Петровна налила две кружки. Денис взял свою, обхватил обеими руками. Молчали. Не неловко молчали, а просто.
— Баб, — сказал он наконец.
— Что?
— Я не знаю, что говорить. Про Пальму. Мама говорит, надо что-то сказать, но я не знаю.
— Не говори ничего.
— Точно?
— Точно. Ты и так уже сказал.
Он посмотрел на нее с некоторым сомнением.
— Чем?
— Пришел.
Денис хмыкнул. Взял еще баранку.
— Мам говорит, ты не ешь.
— Ем.
— Баранки?
— Ну и что. Баранки тоже еда.
— Это вообще-то правда, — согласился он.
Они просидели так почти два часа. Он рассказывал про школу, про то, что математичка заболела и пришел какой-то странный замещающий, который все время путал формулы и сам же на себя злился. Про то, что в классе кто-то стащил чужой телефон и теперь все подозревают Витьку Самохина, хотя Денис считает, что это Рустам, потому что у него телефон вдруг новый появился. Анна Петровна слушала, иногда спрашивала: «А дальше?», иногда просто кивала. Это было не о ней, не о Пальме, не о Викторе. Это было о чем-то живом, что продолжалось.
Когда пришла Светлана с пакетами, Денис встал ей помочь.
— О, ты здесь, — сказала мать. — Как она?
— Нормально, — сказал Денис, и Анна Петровна из кухни это слышала.
— Ела что-нибудь?
— Баранки.
— Прекрасно, — вздохнула Светлана.
Но в ее голосе уже не было той острой тревоги, что раньше. Как будто Денис одним своим присутствием что-то немного сдвинул.
Вечером Светлана попросила его остаться ночевать, и он согласился, только попросил зарядку для телефона. Анна Петровна дала ему запасную, лежавшую в ящике стола со времен Виктора.
— Пойдет? — спросила она.
— Пойдет, — сказал он, не глядя, потому что уже возился с розеткой.
Анна Петровна посмотрела на него, на его сосредоточенный затылок, и подумала, что вот что-то Виктора в нем всё-таки есть. Не во внешности, а в этой вот обстоятельности. Виктор тоже всегда разбирался молча, не суетился.
Она легла спать раньше обычного. И приснился ей сон.
Парк был золотой. Не осенний, облетающий, а именно золотой, как будто каждый лист светился изнутри. Река была совсем рядом, тихая, с чуть слышным плеском. Анна Петровна шла по дорожке и держала в руках плетеную корзинку, легкую, с белой тканью внутри. Она не знала, зачем корзинка, но нести ее было хорошо.
Пальма бежала впереди. Та молодая Пальма, которой Анна Петровна давно не видела, с блестящей черной шерстью и белым пятном на груди, быстрая и легкая. Она то убегала вперед, то оборачивалась, как будто проверяла, идет ли хозяйка. Потом вдруг остановилась у скамейки у реки и посмотрела. Внимательно, по-человечески почти.
— Ты куда? — спросила Анна Петровна.
Пальма не ответила, конечно, только помахала хвостом. Потом встала, обошла скамейку и пошла куда-то в сторону, за деревья. И Анна Петровна поняла вдруг совершенно ясно, что туда идти не надо. Не потому что страшно. Просто ей туда рано. А корзинка у нее в руках, она для другого.
Потом рядом кто-то сказал: «Имя уже готово». Она не поняла чей голос. Может, Виктора. Может, вообще ничей. Просто голос.
Она проснулась в половине шестого. В комнате было темно, из-за шторы пробивалась узкая полоска уличного фонаря. В коридоре тихо. И она лежала и чувствовала что-то странное, что сначала даже не могла назвать.
Голод. Она была голодна.
По-настоящему голодна, как давно не была. Она встала, прошла на кухню, нашла вчерашний суп, разогрела, съела полную тарелку стоя у плиты, не садясь даже. Потом съела кусок хлеба с маслом и выпила стакан воды.
Потом села на табуретку и подумала: надо найти щенка.
Мысль была очень простая и очень ясная. Как будто не она ее придумала, а кто-то вложил уже готовую. Белый щенок. Девочка. Небольшая. И что-то связанное с именем, которое уже есть.
— Мам? — Светлана стояла в дверях в халате, встрепанная. — Ты чего встала?
— Есть захотела.
Светлана уставилась на пустую тарелку.
— Ты суп съела?
— Съела.
— Весь?
— Весь.
Светлана помолчала. Потом спросила осторожно:
— Как ты?
— Мне сон приснился.
— Хороший?
— Да. — Анна Петровна подумала немного. — Очень хороший. Пальма мне приснилась. Молодая. И парк такой… золотой весь. И я знала, что мне надо найти щенка.
Светлана медленно подошла к столу и села напротив.
— Мам…
— Белого. Девочку.
— Мам, послушай…
— Сон был очень ясный. Я даже голос слышала. Про имя что-то.
— Мама, — сказала Светлана, и голос у нее стал тем самым, очень ровным, очень осторожным голосом, которым говорят с теми, кого считают немного не в себе. — Мама, это был сон. Это нормально, после потери. Психика так перерабатывает. Тебе не надо никакого щенка, тебе надо…
— Мне надо щенка.
— …тебе надо поговорить со специалистом. Я могу договориться, у Игоря есть знакомый психотерапевт…
— Я не пойду к психотерапевту.
— Или к участковому врачу хотя бы. Ты не ешь три дня, у тебя сны какие-то…
— Я только что поела. Ты сама видела.
— Мама! — Светлана уже не сдерживалась. — Ты понимаешь, что нельзя брать решение о живом существе потому что во сне приснилось? Это безответственно! Щенок это не игрушка, это годы ухода, это ветеринар, это прогулки, а ты…
— А я что?
— А тебе семьдесят два года!
Вот оно. Анна Петровна поставила стакан на стол.
— Семьдесят два, — сказала она. — Значит, уже нельзя? Значит, уже всё, сиди и жди?
— Я не это имела в виду.
— Именно это и имела. Семьдесят два, значит, можно решать за меня, что мне надо, а что нет. Я правильно понимаю?
— Мам, я за тебя беспокоюсь.
— Беспокоишься, а слышать не хочешь.
Светлана встала, налила себе воды, выпила залпом.
— Это не я не хочу слышать. Это ты не понимаешь, что говоришь вещи… ненормальные.
— Про сны?
— Про то, что сон тебе что-то говорит. Про то, что надо бежать искать щенка, потому что Пальма во сне показала.
— Я ничего не говорила про «показала». Я говорю, что проснулась и знаю. Это разные вещи.
— Мам, я прошу тебя. Отдохни сегодня, я побуду рядом. Если через неделю ты все еще будешь думать про щенка, тогда поговорим.
— Через неделю, — повторила Анна Петровна. — Ладно.
Но она знала, что через неделю она скажет то же самое.
В обед позвонила в дверь Клавдия Ивановна с третьего этажа. Они были знакомы лет двадцать, не подруги, но добрые соседки. Всегда здоровались, иногда беседовали у лифта, иногда Клавдия Ивановна заходила за чем-нибудь.
— Анечка, у тебя соли не найдется? Я свою, дуреха, уронила, рассыпала.
— Найдется, заходи.
Клавдия Ивановна зашла, огляделась быстро. Поняла что-то, не спрашивала.
— Слышала я про Пальму. Прости.
— Откуда слышала?
— Дочка твоя в магазине встретила меня, сказала. Ты держись, Аня.
— Держусь, — сказала Анна Петровна. — Садись, чаю выпьем.
— Неудобно, ты и так…
— Садись, говорю.
Клавдия Ивановна была маленькая, круглая, с короткой стрижкой и очками на шнурочке. Ей было семьдесят пять, она пережила мужа и сына, и Анна Петровна всегда думала, что у нее должна быть своя правда о том, как жить дальше.
— Клав, — сказала Анна Петровна, пока кипел чайник. — Ты сны видишь?
— Вижу иногда. А что?
— Мне сегодня Пальма приснилась. И я проснулась с мыслью, что надо щенка взять.
Клавдия Ивановна помолчала секунду. Не осуждающе, задумчиво.
— Расскажи.
Анна Петровна рассказала. Про парк, про реку, про молодую Пальму, которая ушла за деревья. Про корзинку. Про голос, который сказал про имя.
— Знаешь, — сказала Клавдия Ивановна и взяла кружку обеими руками, — мне Миша снился. Сын мой. Он же пять лет как умер, ты знаешь. Снился мне несколько раз. И один раз снилось, что он сидит за роялем. А у нас никогда рояля не было, ни в каком доме. Он на баяне играл. А там рояль стоял, белый. И Миша был взрослый, лет пятидесяти, и так хорошо играл. И я стояла в дверях и знала, что заходить не надо. Не потому что нельзя. Просто не время.
— Вот, — сказала Анна Петровна. — Вот именно. «Не время» — это я понимаю. Но там, во сне, было: мне туда не надо, мне что-то другое.
— Корзинка.
— Корзинка, да.
Клавдия Ивановна поставила кружку.
— Я тебе вот что скажу, Аня. Я не знаю, что такое эти сны. Может, психология, как умные люди говорят. Может, что-то другое. Но я знаю точно: если ты проснулась и почувствовала что живое, то это не надо отгонять. Жизнь сама тебе говорит: иди сюда.
— Дочка считает, что это шок.
— Может, и шок. Но шок и правда — они не мешают друг другу.
— Вот и я думаю.
— Ты уже смотрела? Объявления какие?
— Нет. Не умею я в этих интернетах.
— Я тоже не умею, — призналась Клавдия Ивановна. — Это вот у молодых голова так устроена. Попроси внука.
Анна Петровна посмотрела на нее.
— И ты думаешь, надо ехать?
— Думаю, что если не поедешь, будешь жалеть.
Денис пришел после школы. Снял куртку, закинул рюкзак в угол прихожей. Прошел в кухню, открыл холодильник, огляделся.
— Баб, а котлеты есть?
— Есть, разогрей. Там в кастрюльке.
— Угу.
Он возился у плиты, а Анна Петровна сидела за столом и смотрела, как он это делает, вполне уверенно, не переспрашивая. Научила же его Светлана чему-то хорошему, при всем прочем.
— Денис, — сказала она.
— Ась?
— Ты в интернете умеешь искать объявления?
Он обернулся с вилкой в руках.
— Ну да. Какие?
— Про щенков.
Он помолчал секунду. Потом достал телефон из кармана.
— Что конкретно ищем?
— Белый щенок. Девочка. Небольшая.
— Порода?
— Не знаю. Маленькая просто. Может, дворняжка.
— Ладно. — Он начал тыкать в экран. Котлеты уже разогрелись, он переложил их на тарелку, сел рядом и продолжал смотреть в телефон. — Тут сайт есть, «Найди друга». Вот: щенки бесплатно, Подмосковье. — Помолчал. — Баб, а тут одно объявление странное.
— Странное как?
— Ну смотри. — Он развернул телефон к ней. — Женщина продает щенков лабрадора. Пишет… щенков пятеро, четыре мальчика и одна девочка. Девочка белая, почти вся. И вот что она пишет: «Белая девочка особенная, я ее почему-то так просто отдать не могу. Жду хозяйку которая ей подойдет».
Анна Петровна смотрела на экран. Там была маленькая фотография, нечеткая, но что-то белое там было, в руках у женщины.
— Где это?
— Поселок Мирный, это километров сорок. Электричкой минут пятьдесят.
— Давно объявление?
— Три дня.
Анна Петровна встала, прошла к окну. Небо было уже почти темное, по-октябрьски быстро.
— Странно, — сказала она.
— Что странно?
— Три дня назад Пальма умерла.
Денис помолчал. Не сказал «совпадение» и не сказал «надо ехать». Просто сидел. Потом спросил:
— Позвонишь ей?
— Позвоню. Дай номер перепишу.
Светлана, когда узнала, сначала ничего не сказала. Потом сказала:
— Нет.
— Что нет?
— Я не повезу. Это за сорок километров, мам, непонятно к кому, непонятно зачем, потому что интернет и сон. Нет.
— Я не прошу тебя везти.
— А кто повезет?
— Найдется.
Светлана посмотрела на мать. Потом на Дениса.
— Ты ей помогал это искать?
— Баб попросила, — сказал Денис нейтрально.
— Прекрасно.
— Свет, ну чего ты, — начал он.
— Ничего. Я просто говорю: я не повезу. Если мама хочет себе нервотрепку, пусть. Но я в этом не участвую. — Она взяла пальто. — Я домой. Денис, ты едешь?
— Я побуду.
Светлана надела пальто, взяла сумку.
— Мам, подумай хорошо. Это же живое существо. Это не игрушка.
— Я помню, — сказала Анна Петровна. — Я шестнадцать лет за живым существом ухаживала. Помню.
Дверь закрылась. Денис посмотрел на бабушку.
— Она отойдет, — сказал он.
— Знаю, что отойдет.
— Ты позвонила уже?
— Позвонила, пока ты котлеты разогревал. Женщина согласилась показать. Говорит, завтра можно.
Денис приподнял брови.
— Быстро.
— А чего тянуть.
— Ну, логично, — согласился он.
Клавдия Ивановна согласилась везти немедленно, без разговоров.
— У меня машина стоит, скучает. Она только рада будет проехаться.
Машина была старенькая, серая «Ласточка», которую Клавдия Ивановна водила сама уже лет двадцать. За рулем она сидела очень прямо, в шерстяных перчатках, и ехала неспешно, зато уверенно.
— Ты когда последний раз за город выезжала? — спросила она на светофоре.
— Летом, к племяннице на дачу.
— Надо чаще. Воздух другой.
— Ты права.
Они ехали по трассе. Лес по бокам был уже голый, черно-белый, только редкие елки зеленели. Небо затянутое, но не мрачное, просто зимнее уже. Анна Петровна смотрела в окно и думала, что последний раз вот так, просто ехала куда-то не по делу, было очень давно. С Виктором. Они любили иногда взять и поехать никуда, просто покататься, без цели.
— Клав, ты после Миши как справлялась?
— Долго не справлялась. Потом справилась.
— Как?
— Да вот не знаю как. Просто в какой-то момент поняла, что жить надо. Не потому что хочется, а потому что надо. А потом и хотеться начало.
— А у меня наоборот, — сказала Анна Петровна. — Мне не надо было, чтобы жить. Я просто жила, по инерции. И вдруг хочется.
— Это хорошо.
— Хорошо.
Поселок Мирный оказался небольшим, аккуратным, с деревянными домами за заборами. Адрес привел их к зеленому забору с калиткой, за которым лаяло несколько голосов сразу.
На звонок вышла женщина лет пятидесяти пяти, крепкая, в синей куртке. Остановилась у калитки. Смотрела на них без улыбки.
— Вы звонили? — спросила она Анну Петровну.
— Я. Анна Петровна, мы договаривались.
Женщина смотрела не доброжелательно. Оценивала.
— Прежде чем заходить, я хочу понять. Вы зачем щенка берете?
— Для себя.
— Одна живете?
— Одна.
— Сколько лет?
— Семьдесят два.
— И вы хотите взять щенка.
— Хочу.
— А кто с ним будет, если вы в больницу попадете, например? Кто кормить будет, гулять?
— Дочь. Внук.
— Они согласны?
Анна Петровна чуть помедлила.
— Согласятся.
Женщина скрестила руки на груди. Видно было, что она готова развернуть их обратно.
— Я своих продаю не всем. У меня люди приходят всякие. Некоторые берут, а потом на улицу выкидывают.
— Я понимаю, — сказала Анна Петровна спокойно.
— А я вот не уверена, что понимаете.
— Меня зовут Анна Петровна, — сказала Анна Петровна, и в голосе у нее не было ни просьбы, ни оправдания, просто вот. — Я тридцать лет проработала бухгалтером. Я вырастила дочь. Я шестнадцать лет держала собаку, и три дня назад она умерла. Она умерла в день третьей годовщины смерти моего мужа. И я приехала к вам потому что мне приснился сон.
Женщина не перебивала. Что-то в ее лице изменилось.
— Какой сон?
— Парк золотой. Собака моя молодая. И я знала, что надо найти белого щенка, девочку. И мой внук нашел ваше объявление. Девочка, белая.
Молчание. Долгое молчание. Клавдия Ивановна стояла чуть сзади и тоже молчала.
— Как вас зовут? — спросила Анна Петровна.
— Надежда, — сказала женщина. Помолчала. Потом опустила руки. — Мне тоже снилось.
— Что?
— Белая собака. Большая, взрослая. Она пришла ночью, три ночи назад, и легла у порога. И я во сне знала, что она уходит, что пришла попрощаться. А утром встала, и вот эта девочка из помета, белая, она не ела почти. Я уже беспокоиться начала. А потом вы позвонили.
Они смотрели друг на друга. Две немолодые женщины у зеленого забора, в октябре.
— Заходите, — сказала Надежда.
Щенков держали в теплом вольере, просторном, с опилками на полу. Четверо желтоватых, мохнатых, пищали и возились, лезли друг на друга. А в углу, чуть в стороне, сидела белая.
Она не спала и не играла. Сидела и смотрела на Анну Петровну.
Такой взгляд Анна Петровна видела раньше. Только у одной. Пальма так смотрела в первые дни, когда ее принесли маленькой, и Виктор держал ее на ладони и говорил: «Ну вот, Аня, познакомься».
— Возьмите ее, — сказала Надежда.
Анна Петровна наклонилась и взяла щенка. Он был теплый, почти невесомый. Уткнулся носом ей в шею.
Анна Петровна почувствовала, что у нее текут слезы. Она не плакала три дня, ни разу, даже когда забирали Пальму. А сейчас не могла остановиться.
— Ну вот, — сказал голос Клавдии Ивановны где-то рядом. — Ну вот.
— Сколько? — спросила Анна Петровна.
— Ничего, — сказала Надежда. — Я ждала вас.
Домой ехали в темноте. Щенок спал у Анны Петровны на коленях, укутанный в клавдиину шаль. Она держала его обеими руками и думала о том, что во сне голос сказал: «Имя уже готово». И теперь она знала, какое. Это само пришло, пока она держала щенка.
— Весточка, — сказала она тихо.
— Что? — переспросила Клавдия Ивановна.
— Имя. Весточка.
Клавдия Ивановна помолчала.
— Хорошее имя, — сказала она наконец.
Дома Анна Петровна устроила щенка в корзинку Пальмы. Положила туда старый шерстяной шарф, налила воды в голубую эмалированную миску. Весточка покружилась в корзинке, потопталась, потом свернулась клубочком и закрыла глаза.
Анна Петровна сидела на полу рядом и смотрела на нее. Первый раз за три дня ей не было пусто.
Потом она все-таки позволила себе поплакать по-настоящему. По Пальме, по Виктору, по годам, которые прошли, по тому, как дочь растет и уходит, и как она сама не умела удержать, не умела сказать вовремя нужное. Она плакала долго, некрасиво, шмыгала носом, терла лицо ладонями. Весточка проснулась от шума, выбралась из корзинки и ткнулась мокрым носом ей в колено. Анна Петровна засмеялась. Странный смех вместе со слезами, немного похожий на всхлипывание, но это уже было что-то другое. Что-то, что шло наружу, а не сидело внутри и давило.
Три месяца прошло быстро. Весточка выросла не очень, осталась некрупной, зато характером взяла. Облаяла однажды почтальона так, что тот чуть пакет не уронил. Разгрызла один тапок и утащила второй за диван. Научилась сидеть по команде, но делала это с таким видом, что давала понять: просто снизошла.
Клавдия Ивановна заглядывала часто. Иногда они пили чай молча, иногда говорили обо всем. Весточка знала ее запах и встречала у порога.
В один из вторников пришла Светлана. Она стала приезжать чаще, сначала под разными предлогами: то привезти продукты, то отвезти к врачу, то просто «мимо ехала». Анна Петровна не спрашивала, зачем. Принимала.
Сегодня Светлана приехала с Игорем. Он бывал здесь нечасто, высокий, немногословный, немного неловкий в маленькой квартире. Разделся, повесил куртку.
Весточка немедленно подошла к нему и обнюхала ботинки. Потом обнюхала брюки до колена. Потом подняла голову и посмотрела.
— Это она? — спросил Игорь.
— Она, — сказала Анна Петровна.
Он наклонился, протянул руку. Весточка понюхала и лизнула.
— Ну, привет, — сказал Игорь и чуть улыбнулся. Почти незаметно.
На кухне сидела Клавдия Ивановна, пришла еще до их приезда. Она разливала чай, уже нашла где что лежит и вела себя как своя. Светлана ее знала, поздоровалась.
— Садитесь, садитесь, — сказала Клавдия Ивановна. — Я вот пирог принесла, с яблоком.
— Зачем было беспокоиться, — сказала Светлана.
— Какое беспокойство, мне самой не съесть.
Сели. Весточка крутилась под ногами, потом уселась у батареи и уставилась в одну точку с таинственным видом.
— Похудела ты, мам, — сказала Светлана.
— Не похудела. Просто хожу больше. Три раза в день.
— Это хорошо. Это правильно.
— Я знаю.
Они говорили о простом. Светлана спросила, не течет ли кран, который они с Игорем чинили в прошлый раз. Анна Петровна сказала, что не течет. Игорь спросил, посмотрела ли она ту передачу, которую он советовал, про путешествия. Анна Петровна сказала, что посмотрела кусочек, интересно. Клавдия Ивановна рассказала, что ее племянница в Рязани завела кота и теперь жалеет, потому что кот оказался вредным характером.
— А я давно говорила: кошку надо брать, не кота, — сказала Анна Петровна.
— Ну вот, теперь знает.
Светлана смотрела на мать. Анна Петровна поймала этот взгляд и не отвела. Просто посмотрела тоже, и это было что-то — не слова, не объятия, но что-то.
— Слушай, — сказал Игорь, — мы думали: может, весной на дачу съездим вместе? Там старая яблоня засохла, спилить надо, да и вообще. Ты когда последний раз была?
— Давно.
— Ну вот. Денис обещал помочь с яблоней, он теперь мужчина, пусть работает. — Игорь улыбнулся. — И Весточку вашу возьмем, пусть побегает.
— Можно, — сказала Анна Петровна.
В этот момент хлопнула входная дверь. Денис не звонил, пришел со своим ключом. Прошел в прихожую, бросил рюкзак, вошел на кухню. Увидел всех, остановился.
— О. Много вас.
— Садись, — сказала Анна Петровна. — Пирог с яблоком.
— Не откажусь.
Он сел, взял кусок. Весточка немедленно пришла к нему и положила морду на колено. Он почесал ее за ухом, не глядя, привычно.
— Баб, — сказал он с полным ртом, — она сегодня кота с третьего этажа облаяла. Прямо в лифте.
— Какого кота?
— Ну, Петровича. Соседского. Они в лифте встретились.
— И что кот?
— Кот, говорят, не испугался. Просто смотрел. Она орала, он смотрел.
— Это потому что кот умный, — сказала Клавдия Ивановна. — У умного кота нервы крепкие.
— Или она орала недостаточно, — сказал Денис.
Анна Петровна смотрела на них всех. На Дениса с куском пирога, на Клавдию Ивановну, поправляющую очки на шнурочке, на Игоря, который потянулся за второй чашкой и спросил, где сахар. На Светлану, которая встала подать ему сахарницу и задержалась у окна, глядя во двор.
Весточка вдруг встала, деловито прошла к дивану и вернулась с тапком в зубах. Не Анны Петровны, Светланиным. Поставила перед ней и уставилась с выражением полного достоинства.
— Смотри-ка, Света, — сказала Анна Петровна, — этот белый опять чужой тапок утащил.
Светлана оглянулась. Посмотрела на щенка. Потом на мать.
— Мам, — сказала она и запнулась на секунду, — я завтра заеду. Суп твой привезти, а то ты сама не варишь.
— Это ты, что ли, мою стряпню хвалишь? — удивился Денис. — Мам, ты вообще в порядке?
— Помолчи, — сказала Светлана.
— Заезжай, — сказала Анна Петровна.
