Телефон завибрировал на краю стола. Лена машинально потянулась к нему, не отрываясь от компьютера, где мигали столбцы цифр квартального отчёта. Номер незнакомый. Она почти сбросила вызов, но что-то заставило нажать зелёную кнопку.
– Лена? Это Таня. Танька Рыжова, помнишь? Мы с тобой в одном классе учились.
Голос из прошлого. Лена нахмурилась, пытаясь вспомнить лицо. Рыжие косички? Веснушки? Кажется, сидела на третьей парте у окна.
– Помню. Здравствуй.
– Слушай, я не знаю, как тебе сказать… Твой отец умер. Вчера. Инфаркт. Похороны послезавтра, в субботу.
Тишина. Лена смотрела на экран, где цифры продолжали своё бессмысленное мерцание. Внутри ничего не дрогнуло. Совсем ничего. Как будто сообщили о смерти дальнего знакомого, с которым когда-то пересекались на работе.
– Спасибо, что сказала.
– Ты приедешь?
– Не знаю.
Она положила трубку. Пальцы сами собой потянулись к пачке сигарет, хотя бросила три года назад. Андрей вышел из кухни с кружкой кофе, посмотрел на её лицо.
– Что случилось?
– Отец умер.
Муж замер. Осторожно поставил кружку на стол, присел рядом. Взял её руку в свои тёплые ладони.
– Лен… Мне очень жаль. Поедешь?
Она усмехнулась. Сухо, без капли веселья.
– Зачем? Чтобы снова увидеть, как его новая семья отодвигает меня на задний план? Я отыграла эту пьесу до конца. Занавес уже давно упал.
– Но всё-таки это твой отец.
– Нет, Андрюш. Он перестал быть моим отцом тридцать лет назад. В один прекрасный весенний день, когда собрал вещи и ушёл к своей Людочке. А я была никому не нужным довеском, который остался маме на шею.
Андрей молчал. Он знал эту историю, но никогда не слышал в её голосе такой холодной ярости. Лена встала, подошла к окну. За стеклом моросил апрельский дождь, размывая огни вечернего города.
А внутри, где-то очень глубоко, где прячется та восьмилетняя девочка с косичками, что-то закипело. Медленно, как вода в чайнике, который забыли выключить.
***
Память устроена странно. Можно забыть важные даты, имена коллег, содержание вчерашнего разговора. Но детство, особенно его острые, режущие моменты, врезаются намертво. Как осколки разбитого зеркала, в котором навсегда застыло твоё маленькое испуганное отражение.
Лена помнила тот день до мелочей. Ей было восемь. Май, жарко, окна настежь, сквозь них влетает тополиный пух и звуки с улицы, где гоняют мяч соседские мальчишки. Она сидит на полу в своей комнате, рисует цветными карандашами принцессу в розовом платье. Из кухни доносятся голоса. Сначала тихие, потом всё громче.
– Я больше не могу, Галя. Понимаешь? Не могу.
Это папа. Голос усталый, какой-то чужой.
– Значит, не можешь? Восемь лет можешь, а теперь вдруг не можешь? Или там кто-то появился, кто может лучше?
Мама. Мама никогда так не говорит. У мамы голос всегда ровный, спокойный, она инженер на заводе, она умная, она всё знает.
– Там никого нет. Просто мы с тобой… Мы разные, Галь. Совсем разные.
– Разные. Какое красивое слово нашёл. Только я почему-то не была такой «разной», когда ты без гроша остался после института. Когда мои родители нам эту комнату отдали. Помнишь?
Лена зажала уши ладонями. Розовая принцесса размазалась, потому что рука дрогнула и карандаш полоснул через весь рисунок. Она хотела заплакать, но слёзы не шли. Внутри было странное оцепенение, как перед грозой, когда воздух густеет и давит на виски.
Отец ушёл в тот же вечер. Взял большую спортивную сумку, сложил туда свои рубашки, книги, бритву. Лена стояла в дверях своей комнаты и смотрела. Он подошёл, присел на корточки, обнял.
– Леночка, солнышко. Папа будет приходить к тебе. Часто-часто. Мы будем гулять, ходить в кино. Хочешь, на выходных в зоопарк съездим?
Она кивнула. Уткнулась носом в его плечо, вдохнула знакомый запах одеколона и табака. Он поцеловал её в макушку и ушёл.
Зоопарк так и не случился.
***
Мать никогда не плакала при ней. Галина Ивановна держалась, как гранитная скала, о которую разбиваются волны. На следующий день после ухода отца она села напротив Лены за кухонным столом, налила себе чаю, долго мешала сахар, хотя обычно пила без него.
– Лена, слушай меня внимательно. Твой отец решил жить отдельно. Это его выбор. Мы с тобой справимся. Я работаю, у нас есть эта комната, бабушка с дедушкой рядом. Нам никто не нужен. Ясно?
– Ясно.
– Он будет, наверное, присылать деньги. Алименты называется. Но я не хочу его денег. Не хочу, чтобы он думал, будто купил себе свободу за пару сотен рублей. Мы сами проживём. У меня зарплата хорошая, премии дают. Я тебя одна вырасту. И вырасту так, чтобы ты никому и никогда не была должна.
В её голосе звенела сталь. Лена кивнула. Ей было восемь, она не понимала слов «алименты» и «купил себе свободу», но понимала главное: отец предал их, а мама сильная, мама не сдастся.
Только много позже, лет в шестнадцать, она осознает, как дорого обошлась маме эта гордость. Им обеим.
***
Коммуналка на окраине города, в старом доме с облупившейся штукатуркой и вечно текущими батареями. Одна комната, восемнадцать метров. Диван, который раскладывается на ночь, шкаф, стол у окна. В углу Ленина кровать, отгороженная шкафом, чтобы было хоть какое-то подобие личного пространства.
Деньги кончались к двадцатому числу. Мамина зарплата, даже с премиями, таяла, как мартовский снег. Лена быстро научилась не просить. Не просить новую куклу, когда у всех девчонок во дворе появились модные Барби с длинными белыми волосами. Не просить сладости в магазине. Не просить поездку в летний лагерь, куда уезжали одноклассницы.
Галина Ивановна шила. По ночам, когда Лена уже спала, стрекотала старая швейная машинка «Подольск». Мама перешивала свои старые юбки в детские платья, выпарывала из пальто подкладку, чтобы сделать Лене нарядную жилетку. Получалось аккуратно, но всё равно было видно: это не магазинное. Это самодельное.
В третьем классе началось.
– Смотрите, у Ковалёвой опять платье из бабушкиного сундука!
Ритка Солнцева, самая модная девочка в классе, ткнула пальцем в Ленино новое платье. Синее, в мелкий белый горошек. Мама так старалась, так аккуратно строчила, даже воротничок кружевной пришила.
– Да ну, нормальное платье, – заступилась Маринка, Ленина единственная подруга.
– Нормальное? Да у моей бабки такая тряпка в деревне на пугало надета! – Ритка захохотала.
Весь класс захохотал. Лена стояла у доски, сжав кулаки, и чувствовала, как лицо наливается краской. Слёзы подступали к горлу, но она сглотнула их. Не будет плакать. Не даст им этого удовольствия.
Пришла домой, швырнула портфель в угол, заперлась в своём закутке за шкафом. Мама постучала.
– Лена, что случилось?
– Ничего.
– Открой.
– Не хочу.
Галина Ивановна не настаивала. Но вечером, когда они сидели за ужином (гречка с сосиской, Лена ковыряла вилкой, не притрагиваясь), мама вдруг сказала:
– Знаешь, Ленуська, есть люди, которые меряют всё по одёжке. Для них главное, во что ты одета, какие у тебя туфли, какая сумка. Это пустые люди. А есть другие. Которые видят, что у тебя внутри. Вот на них и ориентируйся.
– А если внутри пусто? – тихо спросила Лена.
Мама замерла с ложкой на полпути ко рту. Посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом.
– У тебя не пусто. Ты умная, добрая, красивая. И если кто-то этого не видит, значит, он слепой. И это его проблемы, а не твои.
Лене хотелось верить. Но на следующий день в школе Ритка снова ехидно хихикнула, увидев Ленины стоптанные кроссовки. А верить стало чуточку сложнее.
***
Отец появлялся. Редко, хаотично, как незваный гость, который заглянул на огонёк. Раз в два-три месяца звонил в дверь. Галина Ивановна каменела лицом, кивала ему сухо и уходила на кухню. Лена выбегала в коридор, и сердце на миг подпрыгивало от радости.
– Папа!
– Привет, солнышко! Смотри, что я тебе принёс!
Он протягивал пакет. Внутри обычно оказывалась какая-нибудь мелочь: дешёвая кукла с накрашенным лицом, книжка-раскраска, коробка конфет «Мишка на Севере». Лена брала, благодарила, а он стоял в дверях, переминался с ноги на ногу, поглядывал на часы.
– Ну что, как дела в школе?
– Хорошо.
– Пятёрки получаешь?
– Получаю.
– Молодец. Слушайся маму.
Пауза. Неловкая, липкая, как паутина.
– Папа, а мы когда-нибудь в зоопарк поедем?
– Обязательно, Ленок. Обязательно. Вот только сейчас у меня дел много, понимаешь? На работе аврал. Но скоро, вот увидишь.
«Скоро» не наступало никогда.
Однажды, Лене было лет десять, он пришёл особенно весёлый, с большим пакетом.
– Смотри, Леночка, вот это тебе!
Внутри была курточка. Ярко-розовая, с капюшоном, явно дешёвая, из какого-то синтетического блестящего материала. Лена осторожно потрогала.
– Спасибо, пап.
– Примерь!
Она натянула куртку. Рукава были длинные, почти закрывали ладони, а сама курточка висела мешком.
– Ничего, ничего, на вырост взял! Зато тёплая, видишь, на подкладке! – отец сиял.
Лена улыбнулась через силу. Эту куртку она ни разу не надела в школу. Только во дворе, когда бегала с Маринкой. Розовый цвет быстро облез, подкладка вылезла клочьями. Но Лена носила её два года, пока совсем не развалилась по швам. Потому что это был подарок от папы. Единственное, что он выбрал сам, своими руками.
***
Светлым пятном в этой серой реальности была бабушка Аня. Анна Петровна, мать отца. Маленькая, круглолицая, с мягкими руками, пахнущими ванилью и корицей. Она жила на другом конце города, в спальном районе, в двухкомнатной квартире в панельной девятиэтажке.
Галина Ивановна бабушку не любила. Точнее, делала вид, что та не существует. После развода мать сказала:
– Анна Петровна вырастила вот такого сына, который бросает семью. Мне с ней не о чем разговаривать.
Но бабушка не сдавалась. Она звонила, просила отпустить Лену на выходные. Мама морщилась, но не отказывала. Может, понимала, что ребёнку нужна хоть какая-то отдушина.
И Лена ехала. В автобусе, потом на троллейбусе, сжимая в руке десятку, которую мама дала на дорогу. Поднималась на седьмой этаж (лифт вечно ломался), звонила в дверь. Бабушка открывала, широко раскидывала объятия.
– Внученька моя! Заходи, заходи! Я пирожков напекла, с капустой, как ты любишь!
В бабушкиной квартире всегда пахло уютом. Вязаные салфетки на столе, цветы на подоконнике, старый телевизор в углу. Лена сбрасывала кроссовки, забиралась на диван с ногами, и бабушка укрывала её пледом, приносила чай в чашке с розочками.
– Ну, рассказывай, как дела?
Здесь можно было говорить обо всём. О школе, о Ритке-стерве, о том, как хочется новые джинсы, как у Маринки, но денег нет. Бабушка слушала, кивала, гладила по голове.
– Ничего, доченька. Ты умница, красавица. Вырастешь, всё у тебя будет. И джинсы, и пальто, и своя квартира.
– Бабуль, а у нас когда-нибудь будет своя квартира? Чтобы не в коммуналке?
Анна Петровна вздыхала.
– Будет, милая. Обязательно будет.
Иногда бабушка доставала из старого комода потёртый кошелёк, отсчитывала купюры.
– Вот, возьми. На мороженое себе купи. Или в кино сходи с подружкой.
– Бабуль, не надо. Мама ругаться будет.
– А мама пусть не знает. Это наш с тобой секрет.
Лена прятала деньги в карман. На эти бабушкины «секреты» она покупала себе тетрадки, ручки, иногда шоколадку. Маме не говорила. Мама бы восприняла это как унижение.
***
Когда Лене было двенадцать, она увидела отца в парке.
Воскресенье, тёплый сентябрь. Лена гуляла с Маринкой, они ели мороженое и болтали про мальчишек из параллельного класса. Вдруг Лена замерла. Вот там, у карусели, знакомая фигура.
Отец. В светлой рубашке, джинсах. Он держал за руку маленького мальчика, лет пяти, светловолосого, в ярко-красной футболке. Рядом шла женщина, высокая, в модных очках, с короткой стрижкой. Людмила. Лена видела её один раз, случайно, когда мать отправила за хлебом в магазин рядом с отцовским новым домом.
Мальчик тянул отца к ларьку с игрушками. Папа засмеялся, наклонился, что-то сказал. Людмила кивнула. Они зашли в ларёк. Вышли минут через пять. В руках у мальчика была огромная пластмассовая машина, чуть ли не в половину его роста. Красная, блестящая, с мигающими фарами. Сын визжал от восторга, прыгал.
Лена стояла за деревом и смотрела. Внутри что-то холодное и тяжёлое осело на дно души. Отец купил этому мальчику машину. Просто так, потому что захотелось. А ей подарил дешёвую куклу три месяца назад.
– Лен, ты чего? – Маринка дёрнула её за рукав. – Тебе плохо?
– Нет. Идём.
Она развернулась и пошла прочь, быстро, почти бегом. Маринка едва поспевала. Мороженое растаяло, потекло по пальцам, но Лена не замечала.
Дома заперлась в своём закутке, легла на кровать лицом к стене. Плакала тихо, в подушку, чтобы мама не слышала. Слёзы были горькие, обжигающие. Это была первая настоящая ненависть. Не к отцу даже. К этому мальчику, которому повезло родиться в правильной семье.
***
Школьные годы ползли медленно, вязко. Лена училась хорошо, почти отлично. Не потому, что так уж любила математику или литературу. Просто это был её единственный шанс вырваться. Мама повторяла как заклинание:
– Поступишь на бюджет, получишь профессию, найдёшь нормальную работу. Тогда никто тебе не будет указывать, как жить.
Лена верила. Старалась. Но подростковый возраст приносил новые потребности. Нужны были деньги на школьную экскурсию в Москву, куда собирался весь класс. Нужна была хотя бы одна приличная кофточка, чтобы не ходить в маминых перешитых вещах. Нужен был подарок Маринке на день рождения, а не дешёвая открытка из ларька.
Галина Ивановна работала на двух ставках, брала переработки. Приходила домой затемно, валилась на диван без сил. Лена видела, как мать стареет на глазах. Морщины у глаз, седые пряди в волосах, которые она упрямо закрашивала дешёвой краской. Просить у неё было невозможно.
Лена решилась. Позвонила отцу. Первый раз за три года она набрала его номер сама.
– Алло?
– Пап, это я.
– Леночка! Как ты? Как дела?
Голос радостный, но какой-то фальшивый, что ли. Как у продавца, который улыбается покупателю.
– Нормально. Пап, слушай… У нас тут экскурсия в Москву. Всем классом едем. На неделю. Это стоит три тысячи. Можешь помочь?
Пауза. Длинная, неловкая.
– Леночка, милая, понимаешь… Сейчас вот прямо сложно. У нас Максимка, он в садик пошёл, там взносы, форму покупать надо. Да и кризис сейчас, ты же знаешь. Может, в следующий раз?
Лена сжала трубку так, что побелели костяшки.
– Понятно.
– Не обижайся, солнышко. Вот зарплату получу, сразу…
Она положила трубку, не дослушав. Села на пол, спиной к стене. Смотрела в одну точку. Обижаться? Она уже давно не обижалась. Она просто поняла: рассчитывать можно только на себя.
Экскурсию пропустила. Сказала учительнице, что заболела. Весь класс потом две недели обсуждал, как было круто, как они в Третьяковке были, на Красной площади. Лена слушала, кивала, улыбалась. И внутри что-то окончательно затвердело.
***
Надежда умирает последней. Это правда. Даже когда ты понимаешь, что человек тебя подведёт, крохотная искорка всё равно теплится. Может быть, в этот раз? Может быть, вспомнит?
Отец звонил теперь редко. К пятнадцати годам Лена видела его раз в полгода, от силы. Он всё так же приходил с дешёвыми подарками, стоял в дверях, интересовался оценками. Лена отвечала односложно. Сухо. Вежливо. Как чужому.
Но потом случилось то самое.
Лене исполнилось шестнадцать. Бабушка позвала в гости, на день рождения. Испекла торт, позвала отца. Сидели втроём на кухне, пили чай. Отец болтал о работе, бабушка кивала, подливала чай. Лена ковыряла вилкой бисквит и думала, когда уже можно будет уйти.
Вдруг бабушка накрыла её руку своей, тёплой и мягкой.
– Ленуська, внученька моя. Ты уже взрослая совсем. Скоро замуж пойдёшь, своих детей рожать будешь.
Лена усмехнулась.
– Бабуль, мне шестнадцать. Какое замужество?
– Быстро пролетит, увидишь. Вот я хочу, чтобы ты знала. Эта квартира моя. Я её ещё в восьмидесятом получила, на заводе. Приватизировала. Она твоя будет. Моей крови, моей внучке. Это твоя крепость. Понимаешь?
Лена подняла глаза. В груди что-то сжалось, странно и остро.
– Бабуль…
– Пусть знает, – Анна Петровна повернулась к сыну. – Витя, ты согласен?
Отец кивнул. Даже не задумался.
– Конечно, мам. Конечно. Это справедливо. Лена должна получить эту квартиру. Это её наследство.
Он посмотрел на Лену, улыбнулся. Вроде бы искренне.
– Не переживай, Ленок. Всё будет так, как бабушка сказала.
Для Лены это было не про недвижимость. Это было про то, что она не забыта. Что у неё есть место в этой семье, пусть кривой, разорванной, но семье. Что справедливость существует.
Она поверила.
***
Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Лена вытянулась, похорошела, хотя сама этого не замечала. Длинные тёмные волосы, серые глаза, точёные скулы. Мальчишки во дворе заглядывались, но она пропускала их внимание мимо ушей. Не до того.
Учёба. Репетиторы по математике и русскому, которых мама наскребла деньгами, отказывая себе во всём. Поступление в университет. Бюджет. Общага. Свобода.
Галина Ивановна проводила дочь, стоя на пороге коммуналки, сухая, жёсткая, но в глазах мелькнуло что-то влажное.
– Не подведи меня.
– Не подведу, мам.
Они не обнялись. Просто кивнули друг другу. У них так было принято.
Общежитие оказалось шумным, грязным, весёлым. Соседки по комнате, три девчонки, курили на балконе, таскали парней, устраивали пьянки по пятницам. Лена держалась особняком. Училась, подрабатывала репетиторством по выходным, чтобы хоть немного помогать матери.
Отец звонил раза два за первый год. Поздравил с поступлением, спросил, как дела. Лена отвечала коротко. Связь была формальная, натянутая, как старая резинка, готовая лопнуть.
Бабушку навещала чаще. Раз в месяц ездила, ночевала у неё. Анна Петровна радовалась, кормила до отвала, расспрашивала про учёбу, про друзей. Лена рассказывала, но не всё. Не говорила, что друзей нет. Что она одинокая. Что привыкла рассчитывать только на себя и близко никого не подпускает.
На втором курсе, в феврале, позвонил отец.
– Лена, это папа. Как ты там?
– Нормально.
– Слушай, у меня новость. Мама… Бабушка твоя заболела. Сердце. Лежит в больнице. Я к ней каждый день езжу.
Внутри ёкнуло.
– Серьёзно?
– Врачи говорят, стабильно. Но возраст, понимаешь. Ей уже семьдесят четыре. Приезжай, навести её.
Лена приехала на следующий день. Больница, серые стены, запах хлорки. Бабушка лежала в палате на шесть человек, маленькая, съёжившаяся под одеялом. Лицо осунулось, руки в венозных синяках от капельниц. Но глаза живые, тёплые.
– Внученька…
Лена села рядом, взяла её руку. Тонкие пальцы, холодные.
– Бабуль, как ты?
– Да ничего. Поживу ещё. – Анна Петровна улыбнулась слабо. – Только ты, милая, меня помнить будешь. Другие… – Она махнула рукой. – Витька мой вон с новой семьёй возится. Внуки у него там, от Людки. А ты одна меня любила.
– Бабуль, не говори так. Всё будет хорошо.
Но обе понимали, что это неправда.
***
Анна Петровна умерла через неделю. Тихо, ночью. Сердце не выдержало. Лена узнала утром, когда отец позвонил. Она сидела на лекции по микроэкономике, телефон завибрировал. Вышла в коридор.
– Лена, мама умерла.
Три слова. Коротких, как удар ножом.
Она не заплакала сразу. Села на подоконник в коридоре, смотрела в окно. Студенты сновали мимо, смеялись, болтали. А у неё внутри разверзлась пустота. Огромная, чёрная.
Единственный человек, который любил её просто так, без условий, исчез.
Похороны прошли быстро. Гроб, несколько венков, человек двадцать провожающих. Отец с Людмилой, их дети, несколько бабушкиных соседок. Лена стояла в стороне, в чёрном пальто, которое одолжила у соседки по общаге. Смотрела, как гроб опускают в мёрзлую землю. Февраль, холодно, ветер хлещет по лицу.
Отец подошёл после, когда все разошлись.
– Лена, поминки у меня дома. Приедешь?
Она покачала головой.
– Не поеду.
– Ну как же… Надо же помянуть.
– Я помяну сама. По-своему.
Он пожал плечами, развернулся, ушёл. Людмила ждала у ворот кладбища, в дорогой дублёнке, в сапогах на каблуке. Бросила на Лену равнодушный взгляд. Чужая девка, дочь от первого брака. Никому не нужная.
Лена поехала в общагу. Легла на кровать, натянула одеяло на голову. И только тогда заплакала. Долго, навзрыд, как ребёнок. Никто не слышал. Соседок не было.
***
Прошло полгода. Лена закончила второй курс, устроилась на лето подрабатывать в офис, вводила данные в компьютер. Деньги небольшие, но свои. На третий курс вышла уже с чётким пониманием: надо искать стажировку, строить карьеру. Бухгалтер, экономист, что-то стабильное.
Однажды вечером, в августе, вспомнила про бабушкино обещание. Не сразу. Как-то само всплыло в памяти. Квартира. Наследство. Отец обещал.
Она позвонила ему. Сухо, по-деловому.
– Папа, привет. Как дела?
– Леночка! Как ты? Давно не звонила.
– Нормально. Слушай, я хотела спросить. Помнишь, бабушка говорила про квартиру? Что она моя будет?
Тишина. Долгая, тягучая.
– Ну… Да, помню.
– И как там с этим? Надо оформлять?
Ещё пауза. Лена почувствовала, как внутри холодеет.
– Лена, слушай. Мне надо с тобой поговорить. Лично. Приедешь?
– Скажи по телефону.
– Нет, лучше встретимся.
Они встретились через два дня. Он приехал к общаге, они сидели на лавочке во дворе. Жара, липы пахли приторно, где-то кричали дети. Отец крутил в руках пачку сигарет, не закуривая.
– Лена, ты же взрослая. Умная. Поймёшь.
– Что понять?
– У меня ситуация сложная. Ипотека на новую квартиру, мы с Людой трёшку взяли, платить каждый месяц. Люся не работает, с детьми сидит. Максим в школу пошёл, форму покупать, учебники. Алёнка в садик. Денег катастрофически не хватает.
Лена молчала. Смотрела на него. Он не смотрел в ответ. Глаза в сторону, на асфальт.
– Мамину квартиру пришлось продать. Сразу после похорон. Там хороший район, цена нормальная вышла. Я эти деньги на ипотеку пустил. Первоначальный взнос закрыл.
Тишина.
– Ты продал квартиру, – медленно сказала Лена.
– Ну да.
– Которую бабушка мне обещала.
– Леночка, ну пойми. Тебе она сейчас не нужна. Ты в общаге живёшь, тебе там нормально. А у меня семья, дети. Двое маленьких. Им надо где-то жить. Ты же нас поймёшь? Ты же сама пробилась, умница, учишься хорошо. Ты и без квартиры справишься.
Лена сидела и смотрела на него. На этого человека, который когда-то носил её на плечах, покупал мороженое, обещал зоопарк. Который потом исчез из её жизни, оставив обрывки обещаний и дешёвые подарки. Который сейчас сидит и объясняет, почему украл у неё последнее.
– То есть ты продал квартиру, которую бабушка завещала мне, чтобы купить себе квартиру побольше. Правильно понимаю?
– Лена, ну что ты так… Не завещала она. Просто говорила. Завещания не было. Я единственный наследник, по закону. Квартира моя была.
– Ты обещал.
– Я… Ситуация изменилась. Обстоятельства.
Что-то лопнуло внутри. Как старая резинка, которую тянули, тянули, и вот она не выдержала. Лена встала. Посмотрела на отца сверху вниз. Он съёжился на лавочке, маленький, жалкий.
– Знаешь что, папа? Да пошел ты.
Она развернулась и пошла прочь. Он окликнул её:
– Лена! Ну подожди!
Она не обернулась.
***
В общагу вернулась, заперлась в комнате. Соседки были на парах. Лена легла на кровать, уставилась в потолок. Не плакала. Слёзы кончились ещё на бабушкиных похоронах.
Внутри клокотала ярость. Чистая, обжигающая. Все эти годы. Все обещания. Зоопарк, который так и не случился. Экскурсия, на которую не дали денег. Розовая курточка на вырост. Дешёвые куклы. А потом квартира. Последняя надежда. Последний якорь, который держал её связь с отцом.
Он продал её. Чтобы купить своим новым детям жильё получше.
Лена достала телефон. Позвонила матери. Галина Ивановна взяла сразу.
– Лена? Что случилось?
И тут прорвало. Лена заорала в трубку, не сдерживаясь.
– Из-за тебя! Из-за твоей гребаной гордости я всю жизнь сидела в дерьме! Он бы помогал, платил алименты, а ты… Ты лишила меня отца! Лишила нормального детства! Я ходила в обносках, меня в школе травили, а ты… Ты гордая была! Тебе принципы важнее были, чем я!
Мать молчала. Лена слышала её дыхание в трубке. Тяжёлое, прерывистое.
– Закончила? – тихо спросила Галина Ивановна.
– Нет, не закончила! Он продал бабушкину квартиру! Которую мне обещал! Продал, чтобы своим новым детишкам купить! А я что? Я опять никто! Опять лишняя!
– Лена…
– Не надо! Не надо мне говорить, что это он виноват! Да, он виноват! Но ты тоже! Вы оба виноваты! Вы оба сломали мне жизнь!
Она швырнула телефон на кровать. Села, обхватила голову руками. Тряслась. Внутри бушевал ураган.
Через час собрала вещи. Съехала из общаги. Сняла каморку на окраине, шесть тысяч в месяц, без удобств. Устроилась подрабатывать ночным вахтёром в офисное здание. Днём учёба, ночью работа, спала по четыре часа. Матери не звонила. Отцу тем более.
Когда он попытался дозвониться через месяц, Лена сбросила вызов. Он написал эсэмэску: «Леночка, ну давай поговорим. Я не хотел тебя обидеть».
Она ответила коротко: «Вы для меня умерли. Не пишите больше».
И он перестал.
***
Годы пролетели. Как-то незаметно, быстро. Лена окончила университет, устроилась в крупную компанию бухгалтером. Работала, как проклятая. Строила карьеру. Копила деньги. Сняла нормальную однушку. Потом, через пять лет, взяла ипотеку, купила свою. Маленькую, тридцать метров, на последнем этаже панельки. Но свою. Никому не должная.
С матерью помирились. Не сразу. Через три года после той ссоры Лена сама позвонила. Галина Ивановна взяла трубку, молчала. Лена сказала:
– Прости, мам.
– Я тоже прошу прощения.
Они встретились. Посидели в кафе, выпили чаю. Не обсуждали прошлое. Просто говорили о настоящем. О работе, о погоде, о соседях. Аккуратно, на цыпочках. Отношения наладились, но шрам остался. Глубокий, незаживающий.
Лена познакомилась с Андреем в двадцать восемь. Он работал в их компании программистом. Высокий, худой, с вечно взъерошенными волосами и добрыми глазами. Ухаживал настойчиво, но деликатно. Приглашал в кино, дарил цветы. Лена сопротивлялась, не пускала близко. Привыкла быть одна.
Но Андрей оказался терпеливым. Он не лез с расспросами, не требовал откровенности. Просто был рядом. И постепенно Лена оттаяла. Они поженились, когда ей было тридцать. Скромная свадьба, человек двадцать гостей. Мать пришла, даже улыбалась. Отца не звали. Андрей знал историю, не настаивал.
Через два года родилась Катя. Девочка с тёмными волосами и серыми глазами, вылитая Лена. Лена смотрела на дочь и думала: я сделаю всё, чтобы ты никогда не чувствовала себя ненужной. Чтобы ты знала, что тебя любят. Всегда.
Но иногда ловила себя на странном. На холодности. Когда Катя капризничала, Лена могла резко оборвать её. Потом ругала себя, обнимала дочку, просила прощения. Или наоборот, гиперопека. Проверяла каждый шаг, каждое слово. Боялась отпустить.
Андрей говорил:
– Лен, ты слишком много на себя берёшь. Расслабься.
– Не могу.
– Почему?
– Потому что я знаю, как это, когда тебя бросают. И не хочу, чтобы Катька это узнала.
Он обнимал её, целовал в макушку. Молчал. Понимал, что шрамы детства не залечить словами.
Об отце Лена не вспоминала. Вернее, старалась не вспоминать. Иногда, проезжая мимо района, где он жил, ловила себя на мысли: интересно, жив ли? Как там его дети, Максим с Алёнкой? Выросли, наверное.
Но тут же обрывала эти мысли. Зачем? Он сделал выбор. Тридцать лет назад. И потом подтвердил его, продав бабушкину квартиру. Он вычеркнул её из жизни. Она ответила тем же.
***
А потом позвонила Танька Рыжова.
Лена сидела на диване, Катька рядом рисовала. Андрей на кухне возился с ужином. Обычный апрельский вечер. Дождь за окном, уют, тепло.
Телефон. Незнакомый номер. Голос из прошлого.
– Твой отец умер.
И всё рухнуло. Не в смысле горя. В смысле того, что спокойная жизнь, выстроенная по кирпичику, дала трещину. Прошлое вломилось в настоящее, как незваный гость.
Андрей спрашивал:
– Поедешь?
Лена сидела, смотрела в окно. Раздумывала.
Зачем ехать? Чтобы стоять у гроба человека, который её предал? Слушать соболезнования от людей, которые не знают всей истории? Видеть Людмилу с её детьми, играющими роль скорбящих родственников?
Нет. Не поеду.
Но утром, собираясь на работу, Лена вдруг остановилась перед зеркалом. Посмотрела на себя. Тридцать восемь лет. Успешная, состоявшаяся. Муж, дочка, квартира, карьера. Всё, о чём мечтала в детстве. Всего добилась сама.
Так почему до сих пор внутри живёт та восьмилетняя девочка, которая ждала папу с зоопарка?
Она взяла телефон. Позвонила на работу, сказалась больной. Андрею сказала:
– Я поеду.
– Уверена?
– Нет. Но поеду. Надо закрыть эту дверь. Окончательно.
***
Похороны назначили на субботу. Лена приехала одна. Андрей предлагал поехать вместе, но она отказалась. Это её война. Её демоны.
Морг при больнице, старое серое здание. У входа толпились люди. Человек сорок, не меньше. Лена узнала некоторых: бывшие коллеги отца, соседи. Людмилу узнала сразу. Постарела, конечно. Шестьдесят с лишним, наверное. Крашеная блондинка, полная, в чёрном костюме. Рядом молодой мужчина, лет тридцати, высокий, светловолосый. Максим, сын. И девушка, лет двадцати пяти, похожая на Людмилу. Алёна, дочь.
Лена подошла. Людмила подняла глаза, на секунду не узнала. Потом лицо её дрогнуло.
– Лена?
– Здравствуйте.
Голос ровный, без эмоций. Людмила кивнула, отвернулась. Максим бросил на Лену равнодушный взгляд. Алёна вообще не обратила внимания.
Прощание. Гроб открыт. Лена подошла, посмотрела. Отец лежал в костюме, руки скрещены на груди. Лицо восковое, чужое. Она смотрела и не чувствовала ничего. Ни боли, ни жалости. Пустота.
Думала, будет тяжело. Но нет. Это просто тело. Человек, которого она знала, умер для неё двадцать лет назад.
Отпевание в церкви. Кладбище. Гроб опускают в землю. Священник читает молитвы. Людмила плачет, вытирает слёзы платком. Максим стоит хмурый, обнимает мать за плечи. Алёна всхлипывает.
Лена стоит в стороне. Не плачет. Смотрит, как засыпают яму землёй. Конец.
***
После кладбища поминки. Людмила объявила:
– Все приглашаются к нам домой. Помянем Виктора Сергеевича.
Лена не собиралась идти. Но что-то удержало. Любопытство? Желание увидеть, как живёт та самая «новая семья», ради которой её вычеркнули?
Квартира в новом районе, современная высотка. Трёшка, метров восемьдесят. Ремонт свежий, мебель добротная. Людмила суетилась, накрывала на стол. Гости рассаживались, говорили вполголоса.
Лена села в углу. Максим разливал водку. Выпили, помянули. Людмила всхлипывала в платок.
– Такой был человек… Работящий, заботливый. Всю жизнь на нас горбатился. Детей поднял, квартиру купил.
Лена усмехнулась про себя. Заботливый. Да, конечно.
Поминальный обед тянулся. Гости ели, пили, вспоминали покойного. Лена молчала, не вписывалась в общий хор. Людмила то и дело бросала на неё настороженные взгляды.
Когда большинство разошлось, остались только близкие. Людмила, Максим, Алёна, несколько родственников со стороны Людмилы. Лена собиралась уходить, но Людмила вдруг сказала:
– Ну что, теперь будем решать, что с квартирой делать.
Лена замерла.
– Какой квартирой?
– С этой. Нашей. – Людмила обвела рукой комнату. – Виктор её на себя оформлял. Теперь наследство делить надо.
– Мы продавать будем, – встрял Максим. – Купим дом в пригороде. Там участок, можно огород развести. Мама давно мечтала.
Лена медленно опустила чашку с чаем на блюдце.
– Наследство будет делиться, – сказала она спокойно. – Я тоже наследник первой очереди.
Тишина. Людмила уставилась на неё, как на привидение.
– Что?
– Я дочь Виктора Сергеевича. По закону имею право на долю в наследстве.
Максим хмыкнул.
– Ты серьёзно?
– Вполне.
Людмила побагровела. Вскочила, стукнула ладонью по столу.
– Ты что, совсем охренела?! Приползла сюда, на похороны, которых тридцать лет не было, и теперь права качаешь?!
Лена посмотрела на неё. Спокойно, без эмоций.
– Я имею законное право на часть наследства. Хотите, можете со мной договориться. Не хотите, решим через суд.
– Ты кто такая вообще?! – Людмила перешла на крик. – Ты ему не дочь! Он о тебе и не вспоминал! Тридцать лет тебя не было! Ты бросила его, а не он тебя!
Лена встала. Сумку взяла, накинула пальто.
– Я не бросала его. Он бросил меня. Когда мне было восемь лет. А потом подтвердил это, продав квартиру, которую моя бабушка мне обещала. Так что не надо мне рассказывать, кто кого бросил.
– Квартира была его! По закону! – заорала Людмила. – Он имел право распоряжаться!
– Да, имел. И распорядился. Предал дочь ради новой семьи. А теперь эта дочь пришла за тем, что ей причитается по закону. Справедливо, вам не кажется?
Максим подошёл, встал перед Леной. Высокий, широкоплечий, угрожающий.
– Проваливай отсюда. Пока по-хорошему прошу.
Лена посмотрела на него снизу вверх. Не испугалась. Внутри холодное спокойствие.
– Не уйду. Я пришла не за его деньгами. Я пришла за компенсацией. За все те годы, что он мне недодал. За поношенную одежду, за пропущенные экскурсии, за слёзы в подушку, за украденную квартиру. Это моя плата. И я её получу.
Людмила истерично расхохоталась.
– Плата! Слышите, плата! Да ты ничего не получишь! Ни копейки! Я в суде докажу, что ты ему не дочь! Найду свидетелей! ДНК сделаем!
Лена усмехнулась.
– Делайте. Только вот закон на моей стороне. Я в свидетельстве о рождении записана. Официально признанная дочь. А всё остальное, ваши попытки оспорить, это просто жалкие потуги.
Она развернулась, пошла к двери. Людмила кричала ей вслед:
– Стерва! Падаль! Приехала на готовенькое! Ты ему всю жизнь была как кость в горле! Он страдал из-за тебя!
Лена обернулась на пороге.
– Страдал? Серьёзно? Он страдал, покупая Максиму игрушки в парке? Или когда продавал квартиру, обещанную мне? Не смешите меня. Он просто был слабым эгоистом. И вы это прекрасно знаете.
Хлопнула дверь.
***
Андрей ждал внизу, в машине. Лена села на пассажирское сиденье, захлопнула дверь. Молчала. Муж посмотрел на неё.
– Ну как?
Лена смотрела в окно. На дом, где жил отец. Где прошли последние тридцать лет его жизни. Без неё.
– Всё только начинается. Они будут драться, как звери. Людмила уже орала, что ни копейки мне не отдаст.
– И что ты будешь делать?
– Судиться. По-другому никак.
Андрей взял её руку.
– Лен, а ты уверена, что тебе это надо? Это же стресс, время, нервы. Из-за какой-то доли в квартире.
Она повернулась к нему. В глазах холодный огонёк.
– Дело не в квартире. Дело в том, что всю жизнь меня отодвигали. Всю жизнь я была лишней. Не нужной. А они, вот эти, жили припеваючи. За счёт того, что мой отец вычеркнул меня. И я хочу, чтобы хоть раз, хоть однажды, справедливость восторжествовала. Пусть даже через суд. Пусть даже по закону, а не по совести.
Андрей кивнул. Не стал спорить.
– Хорошо. Будем судиться.
Лена откинулась на спинку сиденья. Устала. Смертельно устала. Но внутри странное облегчение. Она наконец перестала молчать. Наконец заявила о себе.
– Знаешь что самое смешное? – тихо сказала она.
– Что?
– Глупая часть меня, та восьмилетняя девочка, всё ещё надеется, что они одумаются. Что им станет стыдно, и они поступят по-человечески. Скажут: да, Лена, ты права. Вот твоя доля. Прости нас.
– А умная часть?
Лена усмехнулась. Усталая, но твёрдая улыбка.
– Умная часть уже ищет телефон хорошего адвоката.
Андрей завёл двигатель.
– Поехали домой.
Машина тронулась. Дом остался позади. Но история не закончилась. Она только началась.
Дома Лена разулась, прошла на кухню. Катька спала. Андрей заварил чай, они сели за стол. Молчали. Лена смотрела на чашку, на тёмную поверхность чая, где отражался свет лампы.
– Я не жадная, – вдруг сказала она. – Правда. Мне не нужны его деньги. Мы сами зарабатываем. У нас всё есть.
– Знаю.
– Но я не могу просто так это оставить. Не могу позволить им думать, что я никто. Что меня можно было вычеркнуть, и я стерплю.
Андрей накрыл её руку своей.
– Ты не обязана объяснять. Я понимаю.
Она подняла на него глаза. Благодарная. За то, что он не осуждает. Не говорит: забей, не стоит оно того. Он просто принимает её решение.
– Завтра начну искать юриста. Специалиста по наследственным делам. Посмотрим, что он скажет.
– Хорошо.
Они допили чай. Легли спать. Лена долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок. В голове прокручивались картинки. Отец в парке с Максимом. Бабушка за столом, говорящая: «Эта квартира твоя». Людмила, орущая: «Ты ему не дочь».
Где-то глубоко внутри шевелилась боль. Старая, знакомая. Но теперь к ней примешалось что-то ещё. Решимость. Злость. Желание доказать.
Лена закрыла глаза. Уснула только под утро.
А на следующий день начала войну.
***
Юрист, Олег Викторович, мужчина лет пятидесяти, в очках, с папкой документов, выслушал её внимательно. Кивал, записывал.
– Ситуация стандартная. Вы наследник первой очереди, наравне с супругой и детьми покойного. Если нет завещания, всё делится поровну. Четверо наследников, значит, каждому по четверти. В вашем случае, четверть квартиры.
– А они могут оспорить моё родство?
– Могут попытаться. Но если вы записаны в свидетельстве о рождении, и отец официально вас признал, это практически невозможно. ДНК-экспертиза ничего не даст, если он уже умер. Разве что они найдут какие-то документы, где он отрекался от вас. Но даже это вряд ли поможет.
Лена выдохнула.
– То есть я получу свою долю?
– Если они не согласны делить добровольно, подаём в суд. Процесс займёт месяцев шесть-восемь. Но да, получите. Вопрос только в том, что вы с этой долей будете делать. Четверть квартиры сложно продать, если остальные против. Можете потребовать выдела доли в натуре, но в трёшке это нереально. Либо они выкупают вашу долю, либо продаётся вся квартира, и вы делите деньги.
– Я хочу, чтобы они выкупили. По рыночной цене.
Олег Викторович кивнул.
– Это реально. Составим иск.
Лена подписала договор. Вышла из офиса. На душе легче не стало. Наоборот, тяжесть. Осознание того, что впереди долгие месяцы баталий. Что Людмила будет сопротивляться до последнего.
Но пути назад нет.
***
Иск подали через две недели. Ответ пришёл быстро. Людмила наняла своего адвоката. Женщину, язвительную и хваткую. На первом же заседании она заявила:
– Моя доверительница считает, что истица не имеет моральных прав на наследство. Она тридцать лет не общалась с отцом, не помогала ему, не ухаживала в старости.
Олег Викторович парировал:
– Закон не требует моральных прав. Есть права юридические. Истица, дочь покойного, наследник первой очереди. Факт отсутствия общения не отменяет кровного родства.
Судья, женщина средних лет, в очках, слушала. Назначила экспертизы, запросила документы. Дело двигалось медленно, вязко.
Лена приходила на заседания. Сидела напротив Людмилы и её детей. Они смотрели на неё с ненавистью. Она смотрела равнодушно. Это было противостояние. Холодное, жёсткое.
На одном из заседаний Максим не выдержал, бросил через зал:
– Тебе не стыдно?!
Лена повернулась.
– А тебе? Жить в квартире, купленной на деньги от продажи моего наследства?
– Это была квартира моего отца!
– И моего тоже.
Судья стукнула молотком.
– Прошу соблюдать порядок.
Они замолчали. Но взгляды говорили больше слов.
***
Процесс тянулся полгода. За это время Лена похудела, осунулась. Андрей волновался, но молчал. Понимал, что это её война. Катька спрашивала:
– Мама, почему ты грустная?
– Не грустная, солнышко. Просто устала.
– А почему устала?
– У мамы дела взрослые. Сложные. Но скоро всё закончится.
Ребёнок кивал, не понимая. Лена обнимала дочку, зарывалась лицом в её волосы. Думала: я делаю это не только за себя. За ту восьмилетнюю девочку, которую предали. Чтобы она наконец успокоилась.
Суд вынес решение в октябре. Лена получила четверть квартиры. Суд обязал ответчиков выплатить ей денежную компенсацию по рыночной стоимости доли. Два миллиона рублей.
Людмила в зале суда зарыдала. Максим сидел с каменным лицом. Алёна всхлипывала.
Лена встала, взяла сумку. Вышла. Олег Викторович догнал её в коридоре.
– Поздравляю. Выиграли.
– Спасибо.
Она пожала ему руку. Вышла на улицу. Дождь. Холодный, осенний. Лена остановилась под козырьком, достала сигарету. Первая за три года. Закурила. Затянулась глубоко.
Выиграла. Получит деньги. Справедливость восторжествовала.
Так почему же внутри пусто?
***
Деньги перевели через месяц. Лена сидела дома, смотрела на уведомление из банка. Два миллиона на счету. Она ждала этого полгода. Боролась, доказывала, тратила нервы.
И вот они. Цифры на экране.
Андрей обнял её за плечи.
– Ну что, ты довольна?
Лена молчала. Потом тихо сказала:
– Не знаю.
– Как это?
– Я думала, что когда получу эти деньги, мне станет легче. Что я почувствую… Не знаю. Победу? Облегчение? А я чувствую пустоту. Как будто воевала со призраком. И победила призрака. Какая в этом радость?
Андрей сел рядом.
– Лен, ты боролась не за деньги. Ты боролась за себя. За право быть услышанной. И ты его добилась. Это уже победа.
Она посмотрела на него.
– Но внутри ничего не изменилось. Я всё такая же. Та же девочка, которая ждёт, что папа вспомнит про неё. Только папы больше нет. И ждать некого.
Слёзы покатились по щекам. Первые за все эти месяцы. Андрей прижал её к себе, гладил по голове.
– Отпусти. Отпусти его, Лен. Он не стоит твоих слёз.
– Не могу.
– Сможешь. Со временем.
Они сидели так долго. Лена плакала. Не от боли. От усталости. От того, что борьба закончилась, а рана не затянулась.
***
Прошёл год. Лена вложила деньги в расширение квартиры, выкупила соседнюю комнату, сделала перепланировку. Теперь у Катьки была своя комната. Большая, светлая, с розовыми обоями и кучей игрушек.
Лена смотрела, как дочка играет, и думала: вот оно, то самое детство, которого у меня не было. Я дала его ей.
Отношения с матерью улучшились. Галина Ивановна постарела, ушла на пенсию. Стала мягче, что ли. Приезжала к ним, возилась с внучкой, пекла пироги. Однажды, сидя на кухне за чаем, она вдруг сказала:
– Прости меня, Ленка.
Лена подняла глаза.
– За что, мам?
– За гордость. За то, что отказалась от алиментов. Ты права была тогда. Я лишила тебя нормального детства из-за своих принципов.
Лена помолчала. Потом взяла мамину руку.
– Не надо, мам. Прошлого не вернуть. Ты делала как считала правильным. Ты сильная. Ты меня вырастила. Одна. Это много значит.
Галина Ивановна кивнула. Глаза влажные.
– Ты хорошая дочь. Я горжусь тобой.
Они обнялись. Крепко, как давно не обнимались.
***
Иногда Лена ловила себя на мысли об отце. Не часто. Раз в несколько месяцев. Вспоминала его лицо. Голос. Как он смеялся. Как носил её на плечах.
И думала: а был ли он счастлив? Со своей новой семьей, с Людмилой, с детьми? Или его тоже грызла совесть? Хоть иногда?
Ответа не было. И уже никогда не будет.
Однажды, гуляя с Катькой в парке, Лена увидела мужчину с дочкой. Он нёс её на плечах, она визжала от восторга. Лена остановилась, смотрела. Внутри кольнуло. Старая боль. Но уже не такая острая.
Катька дёрнула её за руку.
– Мама, пойдём, там качели!
Лена улыбнулась.
– Пойдём, солнышко.
Они побежали к качелям. Лена качала дочку, та хохотала. И впервые за долгое время Лена почувствовала что-то похожее на покой.
Может быть, прощение, это не громкие слова и слёзы. Может быть, это просто способность жить дальше. Без ненависти. Без ожиданий.
Просто жить.
***
Шёл второй год после смерти отца. Лена больше не думала о суде. О Людмиле. О квартире. Всё это осталось в прошлом. Закрытая глава.
Она работала, растила дочку, строила планы с Андреем. Жизнь шла своим чередом. Спокойно, размеренно.
Но иногда, по ночам, когда не спалось, Лена вставала, подходила к окну. Смотрела на город, на огни в окнах чужих квартир. И думала о том, что где-то там, в одной из таких квартир, живёт Людмила. Максим. Алёна.
Они тоже живут дальше. Наверное, тоже стараются забыть.
А может, и не забывают. Может, тоже по ночам не спят, и думают о том, что всё могло быть иначе.
Но жизнь не знает сослагательного наклонения. Есть только то, что есть. И то, что было.
И единственное, что можно сделать, это принять. И идти дальше.
Лена отходила от окна, ложилась обратно в кровать. Андрей сонно обнимал её. Она закрывала глаза.
И засыпала. Без кошмаров. Без слёз.
Просто спала.
А утром просыпалась, и снова жила. День за днём. Шаг за шагом.
Вперёд.
