– Надя, давай по-родственному, – Владимир придвинул к себе тарелку с печеньем, говорил негромко, но уверенно, как человек, который знает, что предлагает единственно правильное решение. – Ты же понимаешь, нам тут тесно как сельдям в банке. А ты одна… Тебе и полдома не нужно. Оформи отказ в нашу пользу. Мы же семья, мы тут корни пустим.
Надежда Семёновна медленно поставила чашку на блюдце. Чай был слишком горячий, обжигал губы. За окном шумели сосны, те самые, что росли здесь с её детства. Посёлок Сосновый Бор встретил её тишиной и свежим воздухом после душного городского автобуса. Она приехала утром, ещё не успела толком осмотреться, а брат уже сидел на кухне, и его жена Лариса хлопотала у плиты, и подростки молча жевали бутерброды, уткнувшись в телефоны.
– Володя, подожди, – она выбирала слова осторожно, как ступала по скрипучим половицам в коридоре. – Мы ведь ещё не обсуждали. Мама только месяц как…
– Месяц, два, год, – перебил Владимир, и голос его стал жёстче. – Надо решать. Дом пустует. Отопление, электричество, налоги. Кто платить будет? Я плачу уже четвёртый месяц один. Ты хоть раз приехала помочь?
– Я работаю, – тихо сказала Надежда. – У меня график, я не могла просто так взять и уехать.
– Работаешь, – передразнил брат. – Библиотекарша. Книжки перекладываешь. А у меня двое детей, жена, хрущёвка трёшка, где даже развернуться негде. Максим скоро в институт поступать, ему комната нужна отдельная. А тут дом стоит, пять комнат, участок, гараж. Нам бы сюда переехать, жить нормально.
Лариса подошла к столу, поставила ещё одну тарелку с бутербродами. Посмотрела на Надежду сочувственно, но как-то неискренне.
– Надя, ты пойми, мы не выгоняем тебя, – заговорила она мягко. – Просто подумай сама. Тебе квартиру снимать проще, одной. А мы всей семьёй… Тут же память родительская, внуки будут приезжать. Род продолжится.
Надежда почувствовала, как что-то сжалось внутри. Род. Внуки. Как будто её жизнь ничего не значит, потому что детей нет. Она сжала руки на коленях под столом.
– Я предлагаю по-другому, – сказала она, стараясь держать голос ровным. – Половина дома по закону моя. Если тебе нужен весь дом, Володя, я готова продать тебе свою долю. По рыночной цене. Я смотрела объявления, половина дома здесь стоит примерно полтора миллиона. Можем сделать оценку, оформить всё официально.
Повисла тишина. Владимир медленно откинулся на спинку стула, уставился на сестру так, будто она сказала что-то непристойное.
– Какие деньги? – переспросил он, и в голосе зазвучала насмешка. – Ты что, с жиру бесишься? Полтора миллиона? Ты вообще в своём уме?
– Володя, это рыночная цена, – попыталась объяснить Надежда. – Можно сделать независимую оценку…
– Да пошла ты со своей оценкой! – рявкнул брат, и Лариса вздрогнула. Подростки подняли головы от телефонов, уставились на отца. – У меня нет полутора миллионов! Откуда им взяться? Я на заводе ишачу, жена в магазине за копейки торчит! А ты, одинокая старая дева, сидишь на своей крохотной зарплате, квартиру снимаешь за двадцать тысяч, и ещё мне тут про миллионы рассказываешь!
– Володя, не кричи, – шепнула Лариса, но он её не слушал.
– Ты эгоистка! – продолжал он, наклоняясь через стол к Надежде. – Тебе лишь бы котёнка погладить да телевизор смотреть! Одна живёшь, ни о ком не думаешь, а тут вдруг принципы появились! Это наш родительский дом, не твой! Ты тут выросла и уехала, а я всю жизнь рядом был, к родителям ездил, помогал!
Надежда встала. Ноги подкашивались, но она заставила себя стоять прямо.
– Я уезжаю, – сказала она. – Поговорим потом, когда успокоишься.
– Езжай, езжай, – бросил Владимир. – Только потом не удивляйся.
Она взяла сумку, не попрощавшись, вышла из дома. Калитка скрипнула так же, как в детстве. Маршрутка до города ходила каждый час, надо было дойти до остановки, и по дороге Надежда разрешила себе заплакать, но только совсем немного, только до поворота.
В городскую квартиру, съёмную однушку на четвёртом этаже без лифта, она вернулась к вечеру. Села на диван, укрытый старым пледом, и долго сидела в темноте. Потом позвонила подруге Вере, с которой вместе работали в библиотеке двадцать лет.
– Верка, ты спишь?
– Нет, сериал смотрю. Что случилось?
– Я из посёлка приехала. С братом встретилась.
– Ну и как?
– Он хочет, чтобы я отказалась от наследства. От своей доли в доме. Говорит, им нужнее, у них семья, дети. А я одна, мне, видите ли, и полдома много.
Вера на том конце провода шумно вздохнула.
– Надя, а тебе-то самой дом нужен?
Надежда помолчала, глядя в окно, за которым горели огни соседних домов.
– Нужен, – тихо сказала она. – Очень нужен. Я всю жизнь по съёмным квартирам мотаюсь, копейки откладываю, а они всё равно тают на коммуналку и продукты. Пенсия через семь лет, что я на неё буду снимать? Комнату в общаге? А тут дом, свой дом, где я выросла, где мама с папой прожили всю жизнь. Почему я должна от него отказаться?
– Не должна, – твёрдо сказала Вера. – Это твоё законное право по закону. Наследство после родителей делится поровну, если нет завещания. Ты мне сама про это рассказывала, когда у меня тётя умерла.
– Он кричал, что я эгоистка.
– А он альтруист, да? Хочет всё себе забрать и ещё тебя виноватой сделать. Надька, не поддавайся. Это манипуляция чистой воды.
– Но у него правда дети…
– И что? У тебя тоже жизнь есть. Ты не обязана себя приносить в жертву только потому, что у него семья, а у тебя нет. Это же не твоя вина, что так сложилось. И вообще, если ему дом нужен, пусть выкупает твою долю. Ты же предлагала?
– Предлагала. Полтора миллиона. Он сказал, что у него таких денег нет.
– Ну вот и всё, – отрезала Вера. – Значит, не очень-то и нужен ему дом. Хочет на халяву. Не давай ему, слышишь? Оформляй свою долю и живи спокойно.
Они ещё немного поговорили, и Надежда повесила трубку с чувством, что Вера права. Но внутри всё равно грызла тревога. Конфликт с братом из-за дома, это было страшно и противно. Они же росли вместе, дрались из-за игрушек, делили одну комнату, пока отец не пристроил ещё одну к дому. Как же всё так вышло?
На следующий день, в субботу, когда она разбирала бумаги в шкафу, готовясь к новому рабочему месяцу, раздался звонок. Неизвестный номер.
– Алло?
– Надежда Семёновна? Это Валентина Петровна, вы меня помните? Двоюродная тётя по маминой линии.
– Да, конечно, здравствуйте.
– Слушай, дочка, мне вот Володя звонил, рассказал про вашу ситуацию, – голос был сочувствующий, но Надежда сразу насторожилась. – Ты уж прости старуху, я в ваши дела не лезу, но ведь правда же, Володе с детьми тесно. А ты одна. Может, ну его, этот дом? Квартиру снимать проще, не надо печку топить, огород копать.
– Валентина Петровна, я не хочу снимать квартиру всю жизнь, – сказала Надежда, стараясь не сорваться. – У меня тоже есть право на родительский дом.
– Ну да, право-то есть, – согласилась тётя неохотно. – Только вот семья же важнее. Володя-то продолжатель рода, внуков растит. Ты подумай, а?
– Подумаю, – сухо ответила Надежда и положила трубку.
Через час позвонила другая родственница, потом ещё одна. Все говорили примерно одно и то же. К вечеру Надежда отключила звук на телефоне и легла спать с головной болью.
Утром пришло сообщение от Володи. Она открыла его, уже предчувствуя что-то неприятное.
«Думала, я не знаю, как ты живёшь? Одинокая старая дева. Тебе только себя жалко. Маме было бы стыдно за тебя.»
Надежда читала и перечитывала сообщение, и с каждым разом внутри разгоралась злость. Как он смеет? Как он смеет говорить о маме, о стыде? Она всю жизнь работала честно, никого не обманывала, жила скромно, помогала родителям, чем могла. Просто не повезло с личной жизнью. Разве это повод чувствовать себя виноватой?
Она написала ответ: «Володя, прекрати. Я никому ничего не должна. Дом делится по закону пополам. Если хочешь, можешь выкупить мою долю у родственника. Если нет, будем пользоваться каждый своей половиной.»
Ответ пришёл через минуту: «Посмотрим ещё, кто кого».
Следующие две недели прошли в напряжённом молчании. Надежда ходила на работу, раскладывала книги, принимала читателей, вела бухгалтерию, но мысли постоянно возвращались к дому. Она решила съездить туда снова, посмотреть, что и как, может быть, поговорить с Володей спокойно, по-взрослому.
В субботу утром она снова села в маршрутку до Соснового Бора. Дорога заняла сорок минут. От остановки до дома шла пешком минут пятнадцать, мимо знакомых палисадников, мимо Анны Ивановны, которая разводила руками и говорила: «Надюша, как же так, такой дом хороший, а вы с Володей ссоритесь», мимо магазина «У Дяди Васи», где раньше покупали гвозди и краску.
Подходя к дому, она остановилась как вкопанная.
Через весь участок, от угла дома до самого забора на границе с соседями, стоял новый высокий забор из профлиста. Серый, глухой, уродливый. Он разрезал двор пополам, отгораживал её половину дома так, что пройти к крыльцу было невозможно. Калитка была одна, со стороны брата, и висел на ней замок.
Надежда обошла дом кругом. Окна её половины выходили теперь на чужой огород, и чтобы попасть внутрь, нужно было перелезать через чужой забор или ломать дверь. Брат просто отрезал её от собственного дома.
Она достала телефон дрожащими руками и позвонила Володе.
– Алло, – ответил он сразу, голос был спокойный, даже довольный.
– Что ты наделал? – выдохнула Надежда. – Ты забор поставил, я не могу войти в дом!
– А чего ты хотела? – усмехнулся брат. – Раз ты такая принципиальная, раз тебе своя доля нужна, вот и получи. Моя половина, твоя половина. Я на своей территории забор поставил, имею право. Не нравится, ставь свой вход.
– Володя, это же наш дом, родительский…
– Был родительский, теперь наш. Только ты хотела всё по закону, по долям, вот и имеешь. Живи, пользуйся. Вход сделаешь со двора соседей, договорись с ними. Или ломай стену, мне всё равно.
Он положил трубку, и Надежда стояла посреди улицы, сжимая телефон, и не знала, плакать или кричать. Прохожая бабка смотрела на неё с жалостью.
– Чего ж вы так, дети, – пробормотала она. – Из-за наследства родных теряете.
Надежда не ответила, пошла обратно к остановке. В маршрутке она сидела у окна, и в голове крутилось одно: «Что делать? Что делать?»
Дома она залезла в интернет, читала про раздел дома, про межевание земельного участка, про выделение доли в натуре. Оказалось, что если дом делится на две половины, можно сделать официальное межевание, чтобы у каждого был свой отдельный кусок земли и свой вход. Но для этого нужен кадастровый инженер, геодезист, документы, деньги.
Она позвонила Вере.
– Он забор поставил, – сказала она вместо приветствия.
– Что?
– Забор через весь двор. Отрезал мою половину. Я теперь даже не могу в дом войти.
Вера выругалась.
– Надька, всё, хватит. Ты не можешь так. Иди к юристу, пусть скажет, что делать. Это же самоуправство.
– Юрист дорого стоит…
– А здоровье твоё сколько стоит? Нервы? Сходи на консультацию хоть. Одну консультацию потянешь.
Надежда записалась на приём в юридическую контору на улице Садовой. Юрист, молодая женщина лет тридцати пяти, выслушала её внимательно, посмотрела фотографии забора, которые Надежда сделала на телефон, и сказала:
– Вы имеете право подать в суд на брата за самоуправство. Но это долго, месяцы, может быть, год. Проще сделать так: нанять строителей, сделать себе отдельный вход с другой стороны дома. Это ваша половина, вы имеете право. И параллельно начать процедуру межевания, чтобы выделить свою долю в доме официально. Тогда у вас будет отдельный земельный участок, отдельный вход, и брат не сможет больше ничего вам запретить.
– А это дорого?
– Зависит от того, какой вход делать. Если просто дверь прорубить и крылечко пристроить, можно уложиться в пятьдесят тысяч. Межевание стоит тысяч двадцать, плюс оформление документов. В общем, тысяч восемьдесят, может быть, сто.
Надежда кивнула. Сто тысяч. У неё на книжке лежало сто тридцать тысяч, это были все её накопления за три года. Но что делать? Деваться некуда. Совсем некуда.
Она наняла бригаду через объявление на сайте «ВсяРоссия.ру». Приехали двое мужиков на стареньких «Жигулях», посмотрели, прикинули и сказали, что сделают за сорок пять тысяч. Она согласилась.
Работали они неделю. Надежда приезжала каждый день после работы, смотрела, как они прорубают дверь с торца дома, там, где раньше была глухая стена, как сколачивают крылечко из досок, как проводят дорожку из щебня от калитки соседей, которые, слава богу, не стали возражать.
Владимир выходил на своё крыльцо, стоял, смотрел, но ничего не говорил. Один раз его жена Лариса подошла к забору и крикнула:
– Надя, ну зачем всё это? Ты же деньги тратишь. Уступи, мы бы по-хорошему…
– Это мой дом, – сказала Надежда, не оборачиваясь. – Моя доля. По закону.
Когда вход был готов, она впервые зашла в свою половину дома. Пахло сыростью и пылью. Мебель стояла на своих местах, мамины платья висели в шкафу, на подоконнике стоял засохший фикус в горшке. Надежда присела на старый диван и заплакала. От усталости, от обиды, от облегчения. Она сделала это. У неё есть вход в свой дом.
Потом она нашла в интернете контакты кадастрового инженера. Звали его Игорь Викторович, он работал в посёлке уже лет десять, люди хвалили. Приехал на следующий день, пожилой мужчина с планшетом и какими-то приборами.
– Так, значит, вы хотите выделить свою долю в натуре, – сказал он, осматривая дом. – Это возможно. Дом старый, но крепкий, можно сделать два отдельных входа, два отдельных хозяйства. Земли хватит, чтобы поделить участок тоже. Только это не быстро. Документы собрать, замеры сделать, в Росреестр подать. Месяца три, может быть, четыре.
– Сколько это будет стоить?
– Двадцать пять тысяч мои услуги, плюс пошлины и оформление, ещё тысяч десять. Итого тысяч тридцать пять.
Надежда кивнула. Ещё тридцать пять тысяч. Со входом это уже восемьдесят. Оставалось пятьдесят на книжке. Но ничего, переживёт как-нибудь.
Игорь Викторович начал работу. Ходил по участку с прибором, делал замеры, фотографировал, рисовал схемы. Владимир вышел однажды, спросил:
– Это ещё что такое?
– Межевание, – коротко ответил Игорь Викторович. – По закону всё.
Брат плюнул и ушёл.
Документы подали в Росреестр в конце октября. Надежда каждый день проверяла статус заявки на сайте, но там было написано: «В работе». Она продолжала жить в съёмной квартире, ходить на работу, экономить на всём. Перестала покупать мясо, перешла на каши и макароны, отказалась от новой куртки, которую планировала купить к зиме. Старая ещё походит.
В ноябре, когда уже выпал первый снег, она снова поехала в Сосновый Бор. Хотела проверить, как дом, не протекла ли крыша, не выбили ли окна хулиганы. Подошла к своему новому входу, открыла замок ключом. Внутри было холодно, печку никто не топил. Она прошла по комнатам, укрыла мебель старыми простынями, чтобы не пылилась, закрыла форточки. В комнате родителей на стене висела фотография: мама и папа на крыльце, молодые, улыбающиеся. Надежда долго смотрела на неё и думала: «Мама, ты бы что сказала? Ты бы велела мне уступить?»
Но мама молчала с фотографии, и Надежда не знала ответа.
Выходя из дома, она столкнулась с Ларисой, которая стояла у забора с пакетами из магазина.
– Надь, – окликнула её жена брата. – Подожди, давай поговорим.
Надежда остановилась.
– Ты чего упёрлась-то? – заговорила Лариса тихо, примирительно. – Ну зачем тебе этот дом? Ты же всё равно тут жить не будешь, работа у тебя в городе, до пенсии ещё семь лет. А нам нужно сейчас. Максим в институт поступать будет, Настя в девятом классе, им простор нужен, свои комнаты. Володька старается, деньги зарабатывает, но не хватает. Уступи, Надя, сделай доброе дело.
– Я предлагала выкупить, – ровно сказала Надежда. – Полтора миллиона. Рыночная цена.
– Откуда у нас полтора миллиона? – всплеснула руками Лариса. – Мы еле концы с концами сводим! Ты одна, тебе легче, а мы на пятерых живём!
– Лариса, это моё законное право, – Надежда почувствовала, как внутри снова закипает злость. – Половина дома по закону моя. Это наследство после родителей, и я имею на него такое же право, как Володя. Тот факт, что у него семья, а у меня нет, ничего не меняет. Я не обязана отказываться от своего имущества.
– Но мы же родственники, – почти прошептала Лариса. – Семья.
– Семья не только права даёт, но и обязанности. И уважение к чужим границам. А Володя меня оскорбляет, давит, забор ставит. Это не по-семейному.
Она ушла, не оглядываясь. Лариса стояла у забора с пакетами и смотрела ей вслед.
В декабре пришло уведомление из Росреестра. Межевание завершено, документы готовы, можно получать. Надежда взяла отгул на работе, поехала в город, забрала бумаги. Теперь у неё была официально выделенная доля: половина дома, двадцать соток земли, отдельный вход, отдельный земельный участок. Она сидела в маршрутке обратно и гладила пальцами папку с документами. Её дом. Её земля. Законно.
В январе она открыла сайт «ВсяРоссия.ру», чтобы посмотреть цены на дома в Сосновом Бору, прикинуть, правильно ли она оценила свою долю. И застыла.
Её дом. Вернее, половина дома, та, что принадлежала Володе, была выставлена на продажу. Цена: три миллиона рублей.
Она читала объявление, и руки тряслись.
«Продаю половину дома в посёлке Сосновый Бор. Дом кирпичный, пять комнат, газовое отопление, скважина, баня, гараж. Три миллиона. Торг. Звонить Владимиру.»
Три миллиона. Вдвое больше реальной цены. Он просто хотел, чтобы никто не купил, или, наоборот, хотел заработать на её счёт. А может, просто решил насолить, пусть к ней в дом вселяются чужие люди, пусть мучается.
Надежда закрыла ноутбук, встала, прошлась по комнате. Потом открыла снова, распечатала объявление и положила в папку с документами. Чужие люди. В её родительском доме. Какие-то незнакомцы, которые будут ходить по этим комнатам, спать в этих кроватях, смотреть в эти окна. Нет. Этого не будет.
Она позвонила Вере.
– Верка, он свою половину продаёт.
– Что?
– Выставил на «ВсяРоссии» за три миллиона. Вдвое дороже реальной цены.
– Сволочь, – тихо сказала Вера. – Просто из вредности, да?
– Не знаю. Может, думает, что кто-то купит. Или хочет меня напугать. Верк, я не могу жить с чужими людьми в одном доме. Не могу.
– А что ты можешь сделать?
– Выкупить его долю.
– У тебя есть деньги?
– Нет. Но можно взять кредит.
Вера помолчала.
– Надь, это серьёзно. Кредит на полтора миллиона, это большие деньги. Ты сможешь выплачивать?
– Не знаю, – честно ответила Надежда. – Но другого выхода нет. Совсем нет.
На следующий день, в субботу, она пошла в банк. Выбрала «Восточный Кредит», там были самые низкие ставки по ипотеке для людей предпенсионного возраста. Консультант, девушка в строгом костюме, выслушала её и кивнула.
– Ипотека возможна. Вам пятьдесят восемь, до шестидесяти пяти можем оформить. Какая сумма нужна?
– Полтора миллиона. На выкуп доли у родственника в доме.
Девушка постучала по клавишам, посмотрела в экран.
– Первоначальный взнос минимум тридцать процентов, это четыреста пятьдесят тысяч. У вас есть?
Надежда помотала головой. После всех трат на вход и межевание у неё на книжке оставалось сорок три тысячи.
– Тогда можем предложить потребительский кредит под залог имеющейся доли в доме. Ставка выше, шестнадцать процентов годовых, но первоначальный взнос не требуется. Срок до двадцати лет. Ежемесячный платёж будет примерно двадцать четыре тысячи рублей.
Двадцать четыре тысячи. Зарплата Надежды была тридцать восемь тысяч. За квартиру она платила двадцать две. Останется на жизнь минус восемь тысяч в месяц. Это невозможно.
– А если я откажусь от съёмной квартиры и буду жить в доме? – спросила она. – Тогда останется шестнадцать тысяч на еду и проезд.
Консультант пожала плечами.
– Это ваше решение. Мы можем одобрить кредит, если оценка дома пройдёт и ваша кредитная история чистая.
– Чистая, – кивнула Надежда. – Я никогда не брала кредиты.
– Тогда подавайте документы.
Она подала. Ждала три дня. Каждый день проверяла почту, телефон. На четвёртый день пришло сообщение: «Ваша заявка одобрена. Сумма один миллион пятьсот тысяч рублей, срок двадцать лет, ставка шестнадцать процентов. Ежемесячный платёж двадцать три тысячи восемьсот рублей.»
Надежда сидела на работе, за своим столом в библиотеке, среди стеллажей с книгами, и смотрела на экран телефона. Двадцать лет. Ей будет семьдесят восемь, когда она выплатит этот кредит. Если доживёт. Если хватит здоровья. Если не сократят на работе, не урежут пенсию, не случится ещё что-то.
Но если она не сделает этого, что тогда? Жить с чужими людьми? Или уступить брату, отдать дом, остаться ни с чем?
Она позвонила Володе. Он взял трубку не сразу, на пятом гудке.
– Чего?
– Я видела твоё объявление на «ВсяРоссии», – сказала она спокойно. – Ты продаёшь свою половину за три миллиона.
– Ну и что?
– Я хочу купить. Но не за три, а за полтора. Рыночная цена. Ты же сам говорил, что денег нет. Вот они, деньги. Полтора миллиона. Наличными.
Брат помолчал. Она слышала, как он дышит в трубку.
– Откуда у тебя полтора миллиона? – спросил он наконец.
– Это не твоё дело. Банк одобрил кредит. Ты согласен или нет?
– А если я скажу, что хочу три?
– Тогда ищи покупателя. Но мы оба знаем, что за три никто не купит. Участок не газифицирован полностью, крыша старая, половина дома с чужими соседями, это минус к цене. Полтора миллиона, это честное предложение.
Володя снова помолчал.
– Когда деньги?
– Как только оформим документы. Через неделю, максимум две.
– Ладно, – сказал он хрипло. – Давай.
Они договорились встретиться у нотариуса. Надежда нашла контору на улице Мира, записалась на приём. Нотариус, полная женщина в очках, объяснила, что нужны документы на дом, паспорта, согласие всех собственников. Надежда принесла всё, что требовалось. Володя пришёл с Ларисой. Сидели в коридоре, ждали своей очереди, молча. Лариса смотрела в пол, Володя сверлил взглядом сестру.
– Ты пожалеешь, – сказал он вдруг. – Всю жизнь будешь кредит выплачивать. До самой смерти.
– Может быть, – согласилась Надежда. – Но это будет мой дом.
– Дом, – фыркнул брат. – Старая развалюха. Крыша течёт, фундамент трещит, печка дымит. Ты одна там с ума сойдёшь.
– Не сойду.
Их позвали в кабинет. Нотариус зачитала договор купли-продажи. Владимир Семёнович продаёт Надежде Семёновне свою долю в доме, земельный участок, хозяйственные постройки. Сумма сделки один миллион пятьсот тысяч рублей. Стороны не имеют претензий друг к другу.
– Подписывайте, – сказала нотариус.
Надежда расписалась первой. Рука почти не дрожала. Володя взял ручку, посмотрел на бумагу, потом на сестру. В глазах было что-то тяжёлое, злое.
– Ты выиграла, – сказал он тихо. – Поздравляю. Дом твой. И совесть твоя. Больше ты для меня не сестра. Детей своих я научу, какая у них тётка была. Жадная, чёрствая. Им расскажу, как ты родного брата на улицу выставила.
Надежда молчала. Горло сжалось, но она не позволила себе заплакать.
– Я никого не выставляла, – сказала она наконец. – Я просто не отказалась от своего права. Это разные вещи.
– Да пошла ты, – бросил Володя, схватил со стола свою копию договора и вышел. Лариса поспешила за ним.
Нотариус посмотрела на Надежду сочувственно.
– Наследство, оно такое, – вздохнула она. – Сколько семей разрушает. Вы держитесь.
Надежда кивнула, взяла свои документы и вышла на улицу. Был ясный морозный день, снег скрипел под ногами. Она шла к остановке и думала, что только что потеряла брата. Единственного. Больше родных у неё не осталось. И приобрела дом. И долг на двадцать лет.
Через неделю она получила новое свидетельство о собственности. Дом целиком был теперь её. Она приехала в Сосновый Бор в субботу утром, вошла в дом через свой вход, прошла в половину брата, которая теперь тоже была её. Там стояла его мебель, висели его занавески, на холодильнике магнитики, на стене фотографии его детей. Он всё вывез за несколько дней, не попрощавшись. Остались только пустые комнаты и тишина.
Надежда открыла окно, впустила свежий воздух. Потом села на стул у кухонного стола. Того самого стола, за которым всё началось. Где брат требовал отказа, где она сказала «нет» и всё покатилось.
Она достала телефон, позвонила Вере.
– Всё, – сказала она. – Дом мой.
– Поздравляю, – голос подруги был тёплым, но осторожным. – Ты рада?
– Не знаю, – призналась Надежда. – Устала. Очень устала. Кредит на двадцать лет, Верк. Двадцать три тысячи восемьсот каждый месяц. Квартиру я уже сдала, хозяйке сказала, что съезжаю. Буду тут жить.
– А как на работу?
– Маршрутка ходит каждое утро в шесть тридцать. Успею. Зато не надо платить за квартиру. На еду будет оставаться тысяч четырнадцать, пятнадцать. Прожить можно.
– Надь, а как же брат?
Надежда помолчала, глядя в окно. За окном были сосны, снег, тишина.
– Больше нет у меня брата, – сказала она тихо. – Он так сказал. Что я для него больше не сестра. И детям расскажет, какая я плохая. Наверное, так и есть. Может, я правда эгоистка.
– Перестань, – резко оборвала Вера. – Ты отстояла свои личные границы. Это не эгоизм, это самоуважение. Он хотел получить всё, не заплатив ни копейки, а ты не дала. Это нормально.
– Но семья…
– Семья, это когда уважают друг друга. А не когда один требует, давит, оскорбляет, а второй должен терпеть. Ты всё сделала правильно.
Они ещё поговорили, и Надежда повесила трубку. Села снова за стол, обхватила руками кружку с остывшим чаем. Дом был большой, холодный, пустой. Надо будет затопить печь, привезти вещи, обжиться. Найти работу поближе, может быть, в посёлке есть вакансии. До пенсии семь лет, потом пенсия будет маленькая, тысяч восемнадцать, и из них двадцать три на кредит. Придётся подрабатывать, огород сажать, экономить на всём.
Двадцать лет долга. Почти до самой смерти.
Но зато свой дом. Свой. Никто не выгонит, никто не скажет «освободи квартиру до первого числа». Можно сделать ремонт, посадить цветы, завести кошку. Можно жить, как хочется.
– Интересно, мама бы что сказала? – вслух спросила Надежда у пустой кухни. – Ты бы осудила меня?
Но мама молчала, и Надежда не знала ответа. Может, мама бы сказала: «Надя, зачем тебе столько места, отдай Володе». А может быть, сказала бы: «Живи, доченька, это твоё».
Она встала, пошла по комнатам. Вот родительская спальня, вот её детская, маленькая, с окном на сад. Вот Володина комната, которую отец пристроил, когда брату исполнилось двенадцать. Везде пахло пылью и воспоминаниями.
На следующий день она привезла свои вещи. Два чемодана, коробка с книгами, немного посуды. Всё, что было в съёмной квартире за пятнадцать лет жизни. Растопила печь, сварила картошку на ужин, легла спать в своей детской кровати. Ночью не спалось. Слушала, как ветер шумит в соснах, как трещит старый дом. Думала о брате, о его детях, которых она теперь, наверное, никогда не увидит. Максим и Настя. Племянники. Они вырастут, и что им расскажут? Что тётя Надя отняла у них дом?
Утром она встала в пять тридцать, умылась ледяной водой из-под крана, оделась и пошла на остановку. Маршрутка везла её в город сорок минут, она дремала, прислонившись к холодному стеклу. На работе коллеги спрашивали: «Надя, ты куда пропала? Мы тебе звонили». Она отвечала коротко: «Переехала. Теперь живу в Сосновом Бору». Не говорила про брата, про кредит, про конфликт. Зачем? Кому это интересно.
Вечером снова маршрутка, темнота за окном, огни посёлка. Дом встречал холодом, надо было снова топить печь. Ужин, чай, телевизор. Так проходили дни, недели. Январь сменился февралём, февраль мартом. Первый платёж по кредиту ушёл автоматически пятнадцатого числа. Двадцать три тысячи восемьсот. На карте осталось четырнадцать тысяч до следующей зарплаты. Надежда считала каждую копейку, покупала только самое необходимое. Хлеб, крупы, картошка, яйца. Мясо раз в неделю, курицу. Одежду не покупала вообще, донашивала старую. Когда сломался телефон, не стала менять, отдала в ремонт за тысячу рублей.
К лету она похудела на восемь килограммов. Вера, увидев её, всплеснула руками:
– Надька, ты что, не ешь совсем?
– Ем, – улыбнулась Надежда. – Просто мало денег. Зато дом есть.
Летом она посадила огород. Картошку, морковь, свёклу, кабачки. Работала по вечерам и в выходные, мозолила руки, болела спина. Но к осени собрала урожай, наполнила погреб. Теперь можно было меньше тратить на еду.
Володя не звонил. Ни разу. Надежда иногда проходила мимо магазина на окраине посёлка, где работала Лариса, но никогда не заходила. Один раз увидела племянника Максима на остановке. Он стоял с девушкой, смеялся, и Надежда хотела подойти, поздороваться, но не решилась. Мальчик её не заметил. Вырос, стал совсем взрослым. Наверное, и правда поступил в институт.
Осенью, в сентябре, когда начались дожди и в доме стало сыро, Надежда заболела. Простыла, наверное, по дороге в маршрутке. Температура, кашель, слабость. Неделю провела на больничном, лежала одна в пустом доме, пила чай с мёдом, кутадась в одеяло. Вера приезжала, привозила лекарства, ругалась:
– Надь, может, вернёшься в город? Снимешь комнату хоть, не будешь одна торчать в этой глуши.
– Нет, – упрямо мотала головой Надежда. – Это мой дом. Я столько за него отдала. Не брошу.
Она выздоровела, вернулась на работу, продолжала жить. Ноябрь, декабрь. Год с того дня, как умерла мама. Надежда приехала на кладбище, положила цветы на могилу. Постояла, вспоминая маму, её руки, голос, запах пирогов. Потом заметила, что рядом стоят Володя с Ларисой. Они тоже пришли. Брат увидел её, отвернулся. Лариса кивнула неловко.
Надежда ушла первой. Не стала ждать, не стала говорить. Слов всё равно не было.
В январе, ровно год спустя после того спора за столом, Надежда снова сидела на кухне. Был поздний вечер, за окном валил снег, в печке потрескивали дрова. Она пила чай, смотрела на стены, на старую мебель, на фотографию родителей.
Дом был её. Целиком. Но такой пустой, такой тихий.
Она взяла телефон, позвонила Вере.
– Привет, – сказала подруга. – Как ты?
– Нормально. Живу. Год прошёл уже.
– Да, год, – Вера помолчала. – Надь, ты не жалеешь?
Надежда задумалась. Жалеет ли? Кредит тяжёлый, деньги кончаются к середине месяца, одиночество давит, брата нет. Но дом есть. Свой дом. Своё место на земле. Никто не скажет «съезжай». Никто не заставит чувствовать себя лишней.
– Не знаю, – честно ответила она. – Отступать было некуда. Совсем некуда. Если бы я тогда уступила, я бы всю жизнь себя корила. Думала бы: «Почему я не отстояла своё? Почему позволила себя затоптать?» Сейчас тяжело, да. Кредит на двадцать лет, это страшно. Брата потеряла, и это больно. Но я знаю, что поступила правильно. По закону, по совести. Дом мой, и это моё решение.
– Молодец, – тихо сказала Вера. – Держись, подруга.
Они попрощались, и Надежда положила телефон на стол. Села обратно, допила остывший чай. В доме было тихо. Только часы тикали на стене, да ветер завывал в трубе.
Она посмотрела на фотографию родителей.
– Мама, ты бы что сказала? – спросила она вслух. – Осудила бы меня? Или поняла?
Мама молчала, улыбаясь с фотографии. И Надежда понимала, что ответа не будет. Никогда не будет. Она сама приняла решение, сама за него расплачивается. Сама живёт с последствиями.
Дом. Кредит. Одиночество.
Свобода. Своё место. Своя жизнь.
Цена была высокой. Но отступать было некуда.
Совсем некуда.
