Валера медленно брёл между могил, будто нарочно отмеряя шаги. Кладбище странным образом успокаивало его. Дело было не только в том, что после поминок нередко оставались сладости, а иногда и кое-что посущественнее. Здесь становилось легче дышать, словно тревоги растворялись в тишине. Люди почему-то боятся кладбищ, а Валера, наоборот, чувствовал себя здесь удивительно спокойно.
Ночевать среди могил он никогда не решался. Считал это святотатством: спят тут другие, а ему не место нарушать чужой покой. Зато гулять любил. Мог остановиться у какого-нибудь памятника и долго смотреть на высеченное имя, представляя, каким был этот человек при жизни, кем работал, как смеялся, чего боялся, и отчего оборвалась его дорога. Порой Валере казалось, что он угадывает всё безошибочно, вот только проверить это было невозможно.
Жил Валера у Никитишны. Всего месяц, не больше. До того ему пришлось немало побродяжничать. Впрочем, сама Никитишна заметила его именно здесь, на кладбище. Тогда он был так голоден, что о душе и думать не мог. Просто сидел, уставившись в пустоту, и ждал, когда разойдутся те, кто пришёл помянуть усопших.
— Милок… Слышишь, милок… Возьми. Я по старой памяти напекла много, а кормить-то теперь некого.
Валера поднял глаза. Перед ним стояла маленькая, будто из старинной сказки, бабушка. В руках она держала свёрток, от которого шёл такой густой, тёплый запах пирогов, что у него подкосились ноги.
— Это… Мне?
Он даже приподнялся, но никак не решался протянуть руки и принять пакет.
— Тебе, милок. Тебе. Ешь. Глаза у тебя голодные, аж страшно смотреть.
Она присела рядом. Валера старался не хватать пирожки жадно, ел медленно, как мог, хотя внутри всё требовало броситься на еду без оглядки. Стыдно было. А бабушка тем временем начала говорить тихо, будто боялась спугнуть то немногое, что ещё держало её на этом свете.
— У меня семья была… Муж… Дочка… Зять… Потом внученька родилась. Красавица, умница. Они мои пирожки любили… Так любили, что я их почти через день пекла. Собирались мы за большим столом, чай гоняли… А потом как-то с дачи они возвращались. Зять за рулём. Я не поехала — решила остаться. Думаю: вечером огурцов на зиму закатаю, утром спокойненько соберусь и поеду. Мы, старики, знаешь… вроде всё есть, а всё равно хочется, чтобы «про запас».
Она перевела дыхание и продолжила, уже глухо:
— Утром мне сказали… Пьяный какой-то вылетел им навстречу на встречку. Муж мой и зять — сразу, на месте… Дочка — по дороге в больницу. А внученька, кровинушка… Неделю за жизнь цеплялась. Я у двери её палаты сидела. Никто не мог меня выгнать. Не спасли. То ли сил не хватило, то ли и вправду как доктор сказал: не выдержала, не справилась… слишком маленькая.
Валера уже не жевал. Он смотрел на неё и понимал: горе высушило её до этой сказочной крохотности, как будто жизнь выжала из неё всё лишнее, оставив один голос и боль.
— Я тогда вместе с ними умерла, — произнесла Никитишна почти шёпотом. — Душа моя умерла. А тело… вот живёт. Всё помирать не хочет. Дачу продала, памятник им поставила хороший, деревце посадила, чтобы в жару солнце не пекло.
Она слабо улыбнулась, но улыбка была безрадостной.
— Давно это… По годам давно. Сейчас бы внученьке уже двадцать было. А тогда… только пять исполнилось. Для меня будто вчера.
Валера, как проснувшийся, снова взял пирожок.
— А чего не ешь-то? — спросила она мягче. — Спасибо сказал, наелся — и хорошо. Воды у меня есть. На, попей.
Он с благодарностью принял бутылку.
— Ну а ты, милок… откуда взялся? Я тут наших всех знаю: кто просит, кто шабашками живёт, кто ворует. А тебя — недавно только заприметила.
Валера поставил бутылку рядом и сглотнул.
— Я и сам не понимаю, бабушка. Проснулся однажды и будто заново родился. Пусто в голове. Ничего не помню. Открыл глаза на лавке в парке, посмотрел на одежду… Похоже, и раньше таким был. Только кто я — не знаю.
Никитишна покачала головой.
— Не похож ты, милок, на бродягу. Вот не похож. И взгляд другой. Ты… иной.
— В милицию ходил, — устало добавил Валера. — Как не ходить. Только больше не пойду. Не любят там таких, как я.
— А чего один-то? — вздохнула она. — Пошёл бы к нашим. Толпой-то легче. Хоть голодным не был бы.
— Не могу, — тихо ответил Валера. — Они пьют всё время. А я не могу… не лезет в меня эта дрянь. Начинают злиться, ругаться, руками махать… гонят. А я и сам не знаю, как жить. Ничего не помню. Хоть бы искру какую-то вспомнить, чтобы зацепиться. Воровать я тоже не умею.
Никитишна задумалась, потом будто решилась.
— А знаешь что? Пойдём ко мне. У меня летняя комната есть, просторная, вход отдельный. У нас на улице стариков много. Кому забор поправить, кому грядки вскопать, кому крышу подлатать. Руки приложишь — копейку заработаешь. Не понравится — уйдёшь.
Валера хотел отказаться: неудобно. Он взрослый, здоровый мужик, а маленькая, хрупкая бабушка берёт на себя его беду. Но в её словах был смысл. Он сможет расплатиться честным трудом и не чувствовать себя нахлебником.
И правда, выяснилось: Валера — человек рукастый. За что ни возьмётся — выходит ладно. А если с первого раза не выходит, он сидит, думает, крутит в голове, пробует снова и всё-таки добивается. Очень скоро на улице Никитишны о нём говорили как о настоящем мастере. Потом его начали звать и на соседние улочки. А на окраине города этих кривых, мало кому известных улочек — без счёта.
Накануне прошёл сильный дождь, и в тот день никто в огород его не позвал. Валера решил пройтись. И, как всегда, ноги сами повернули к кладбищу. Они с Никитишной уже пытались понять, что его туда тянет.
— Может, ты раньше тут служил? — как-то предположила она. — Смотрителем был или при кладбище работал?
— Если бы так, я бы иначе к этому относился, — ответил Валера. — Смотрители… они грубые, громкие. А я другой.
— Ты вообще на учёного похож, — сказала Никитишна, прищурившись.
Валера тогда рассмеялся:
— Ох, Никитишна! Ну какой из меня учёный? Разве что кот учёный.
— А почему нет? — не сдавалась она. — Ты ведь не помнишь. Вдруг ты и правда был человеком учёным?
— Если бы представлял из себя что-то серьёзное, меня бы искали, — возразил Валера. — Я весь город исходил, ни одной знакомой души не встретил. Такого не бывает.
— Может, ты и прав… — вздохнула Никитишна. — Тут уж я ничего не скажу.
Теперь, шагая по кладбищенским дорожкам, Валера невольно улыбался этим разговорам.
«Фантазёрка… Учёный… Ну надо же», — думал он.
Он раздвинул кусты и резко остановился.
Возле могилы без таблички стояли двое — мужчина и женщина. У женщины в руках был большой свёрток, у мужчины — короткая лопата. Они говорили тихо. Валера вытянулся, насторожился: язык был не русский, но смысл он понимал так ясно, будто слушал родные слова.
— Как ты могла?! Я же просил дать ей что-нибудь… чтобы она не закричала!
— Не закричит, перестань, — холодно ответила женщина. — Если тебя самого землёй придавить, много накричишься?
— У тебя ужасные шутки…
— Хватит. Копай быстрее. Пока эта дурочка не спохватилась.
Мужчина хмыкнул и принялся работать лопатой.
— Как ты вообще умудрилась её утащить?
— Жёнушка моего братца вся в тоске, всё Лёшку ищет, в надеждах каких-то живёт… Невнимательная до смешного. Домработница в магазин ушла — вот и всё. Забрала ребёнка и уехала. Повезло.
— Лишь бы сразу не хватились.
— Не хватятся. А если и хватятся… кому в голову придёт искать здесь? Нам главное — на самолёт успеть. Иначе присядем.
— Мы? — мужчина поморщился. — Нет, дорогая. Ты присядешь. Я тут ни при чём.
Женщина тихо рассмеялась.
— Конечно. Это же я могилу живому ребёнку копаю.
Мужчина выругался, но ещё быстрее зашвыривал землю.
— Всё… скорее бы убраться из этой страны.
Женщина опустила свёрток в яму. В тот же миг оттуда раздался слабый писк.
У Валеры кровь застыла. Живой ребёнок. Настоящий. Маленький.
Он понимал: если сейчас выскочит, вовсе не факт, что выживет. И тогда ребёнку точно никто не поможет. Он заставил себя ждать. Двоё суетились, что-то приглушённо обсуждали и наконец поспешили прочь. Валера уловил обрывки их смысла: это муж и жена; жена — русская, муж — англичанин. Дела у них плохи, денег нет. Они решили выправить положение за счёт наследства. Брат женщины отказал — и с ним, похоже, уже «разобрались». А ребёнка решили убрать, чтобы не осталось претендентов, и чтобы мать не пережила двойного удара.
Когда шаги стихли, Валера сорвался с места. Подбежал к свежей земле и начал разгребать её руками, не чувствуя ни боли, ни холода.
— Быстрее… быстрее… пожалуйста…
Наконец показался край одеяла. Он рванул его на себя, распахнул.
Малыш — не больше пары месяцев — судорожно вдохнул, ещё раз, и захлебнулся плачем: тонким, болезненным, отчаянным. Валера отряхнул одеяло, завернул ребёнка и побежал, не разбирая дороги. Ему нужно было к Никитишне. Она всю жизнь работала медсестрой, она знает, что делать.
Никитишна едва не упала в обморок, когда Валера влетел в дом.
— Помоги! — крикнул он, и прямо на стол положил свёрток.
Услышав плач, Никитишна метнулась к ребёнку так быстро, будто ей не под восемьдесят, будто не она каждый день жаловалась на ноги, которые «совсем не ходят».
— Где взял?! — спрашивала она, уже действуя: наливала воду, проверяла малыша, что-то поправляла, смотрела на кожу, губы, дыхание.
Валера коротко, насколько мог, рассказал о кладбище и о двух людях.
— Они говорили не по-русски? — резко уточнила Никитишна.
— Да.
— И ты всё понял?
— Понял, — кивнул Валера. — А как — не знаю. Повторить не смогу, а смысл слышал, будто на нашем языке.
Никитишна взглянула на него внимательно.
— Ты не перегрелся, милок?
— А ребёнок это тоже от перегрева появился? — обиженно бросил Валера.
Никитишна сразу смягчилась.
— Тут ты прав… глупость сказала. Неси телефон. Полицию надо. И скорую.
Приехали быстро: сначала полиция, следом медики. Валеру и Никитишну опросили. Потом пожилой следователь задержал взгляд на Валере.
— Слушай… Я понял, документов у тебя нет?
— Нет, — спокойно подтвердил Валера. — Я же сказал. Никитишна приютила.
Следователь прищурился:
— Ладно. С ребёнком разберёмся — займусь тобой. Лицо у тебя… знакомое. Будто где-то видел. Не уверен пока.
Валера напрягся.
— Это что… я могу преступником оказаться?
Следователь усмехнулся:
— Можешь. Но вряд ли. Преступников я запоминаю сразу.
Он уже направился к двери, а Валера шагнул следом.
— А с ребёнком что будет?
— Всё будет нормально. Мать уже едет в больницу. Час назад нас вызывала — пропал младенец. Надеюсь, это её девочка.
Когда все уехали, Валера сел на кровать. Внутри образовалась странная пустота — такая же, как всегда, когда он пытался вспомнить, кто он. Но теперь к ней добавилось что-то новое: тянущее, тоскливое, будто он потерял нечто важное, даже не успев назвать это словами.
Он посидел так молча, а потом пошёл искать Никитишну. Она, как обычно, возилась в огороде.
— Дай мне какую-нибудь работу, — попросил он. — Сил нет… так тоскливо.
Никитишна поднялась, удивлённо посмотрела на него.
— Да что же я тебе дам-то? Ты у меня уже всё переделал.
Валера оглядел двор и усмехнулся:
— Вон крышу на дровянике поправить надо.
— Ты же говорил, позже…
— А чего откладывать? Сейчас и займусь.
Он быстро подправил стропила, забрался наверх, уселся на конёк. Сарай был невысокий, но всё равно — крыша. Никитишна ахала внизу.
— Ну и зачем ты туда полез?! Упадёшь — шею сломаешь! Кто мне тогда помогать будет?!
Валера рассмеялся:
— Ох, Никитишна… меркантильная ты женщина!
Он заметил треснувший лист шифера.
— Так вот откуда у тебя течёт постоянно! Ещё полчасика — и спускаюсь.
Никитишна только головой качала.
— Здравствуйте… Скажите, это дом Елизаветы Никитишны?
Она прищурилась. Во двор вошла молодая, красивая женщина. Сразу было видно: не местная, не с этих улочек. В движениях — городская уверенность, в одежде — иной достаток.
— Мой дом, — осторожно ответила Никитишна. — А вы по какому делу?
Женщина улыбнулась, но в улыбке дрожал страх.
— Я к вам… поблагодарить. Я… даже не знаю, как сказать. Сегодня спасли мою дочку. Маленькую.
Никитишна расплылась в улыбке и махнула рукой:
— Так я-то тут при чём? Это он всё. Услышал, вытащил. — И указала вверх, на крышу.
Незнакомка подняла голову… и побледнела так резко, будто кровь в ней стала льдом.
— Лёша… Лёша!
От этого голоса Валеру кольнуло прямо в сердце. Он резко повернулся, пошатнулся, и мир поехал вниз.
Он сорвался с крыши.
Никитишна и женщина бросились к нему. Никитишна причитала, но руки её действовали быстро и уверенно — профессионально, будто снова вернулась в свои медсестринские годы.
— Ох ты, соколик… Ну зачем полез… Сейчас… Сейчас…
Она ощупала его голову, плечи, грудь.
— Кости вроде целы. Головой только приложился крепко.
И не жалея, плеснула на Валеру ледяной воды из колодца — едва ли не полведра.
Он распахнул глаза. Посмотрел на женщину — и произнёс отчётливо, без запинки, будто всегда знал это имя:
— Наташа.
Дальше всё закрутилось быстро, как в чужом сне, который наконец-то стал его собственным. Наташу — сестру Алексея — и её мужа задержали в аэропорту. И им уже не удалось вывернуться. Приговор был суровым, и история для них закончилась плохо.
А Валера оказался не просто человеком «с руками». Он действительно был учёным. У него была частная клиника, где занимались психиатрией, гипнозом и другими сложными, тонкими вещами.
Никитишне пришлось переехать. Но это было не горе, а счастье. Теперь у неё снова была семья: сынок Лёшенька, доченька Наташенька и внучка Катюша. К тем, кого похоронила, она по-прежнему ходила, не забывала. Но для живых — старалась печь пирожки как можно чаще. Потому что Алёша-Валера полюбил их так, как когда-то любили те, кого она потеряла… и как будто этим теплом возвращал её душе право снова жить.
