– Вить, я купила билеты.
Виктор поставил кружку на стол и посмотрел на жену. Лена стояла у плиты спиной к нему, помешивала кашу и говорила это так, как говорят о чем–то совершенно обычном, например, что закончился хлеб или что соседи опять не закрыли дверь в подъезде.
– Какие билеты?
– В театр. На «Трех сестер». Премьера в субботу, я давно хотела.
Он помолчал. Посмотрел в окно, где моросило что–то мелкое и серое, совсем не похожее на дождь, скорее на холодную сырость, которая лезет в щели и никак не дает согреться.
– Сколько?
– Вить…
– Сколько, Лена?
Она обернулась. Лицо у нее было то самое, которое он хорошо знал: чуть приподнятый подбородок, взгляд прямой, но с каким–то мягким прищуром, как будто она заранее готовится к разговору и заранее знает, что он скажет.
– По три тысячи билет. Два билета. Нормальные места, не с боку, а по центру, в партере. Я хотела, чтобы нам было хорошо видно.
Виктор закрыл глаза на секунду.
– Шесть тысяч.
– Да, шесть тысяч.
– Лена, у нас ипотека.
– Я знаю, что у нас ипотека.
– Платеж в конце месяца двадцать две тысячи. У меня после аванса осталось…
– Вить, я тоже работаю.
– Ты работаешь в библиотеке за копейки, и ты это знаешь.
Каша начала пыхтеть. Лена обернулась, убавила огонь, переложила деревянной ложкой из угла в угол. Спина у нее была прямая, напряженная.
– Ты каждый раз говоришь про ипотеку, когда я хочу куда–нибудь сходить.
– Потому что это факт, а не придумка.
– И что? Мне теперь сидеть дома до конца ипотеки? Ипотеке еще четыре года. Мне пятьдесят шесть. Ты понимаешь, что это значит? Четыре года, Витя. Я не хочу проводить их…
Она не договорила. Поставила тарелку перед ним, тарелку перед собой, села, взяла ложку.
– Когда жить? – сказала она тихо, уже без напора, как будто спрашивала не его, а просто говорила это вслух. – Вот скажи мне. Когда. Когда ипотека закроется, тебе будет шестьдесят два. Мне шестьдесят. Мы будем ходить в театр по телевизору смотреть?
Виктор ел кашу. Он не отвечал, потому что что–то в этих словах попало в него точно, и он не хотел показывать, что попало.
– Я не отменю билеты, – сказала Лена. – Просто знай.
– Ты уже купила.
– Да, уже купила. Потому что если бы я спросила, ты бы сказал нет.
Он посмотрел на нее.
– Значит, ты сама решила.
– Значит, я сама решила.
Они доели завтрак молча. Виктор встал, сполоснул тарелку, надел куртку. У двери остановился.
– Ты хоть понимаешь, что эти шесть тысяч – это половина моей недельной зарплаты?
– Я понимаю, – сказала Лена, не оборачиваясь.
Дверь закрылась. Лена сидела за столом и смотрела на его тарелку с остатками каши. Потом встала, подошла к окну. Виктор шел по двору, немного сутулясь, в своей старой куртке. Шел к автобусной остановке, как каждое утро, как триста шестьдесят пять дней в году.
Она смотрела, пока он не завернул за угол.
***
В библиотеке было тихо, как обычно по утрам. Коллега Зинаида Петровна пила чай у стойки и листала какой–то журнал с рецептами.
– Лена, что с лицом?
– Что с лицом?
– Ну, вид у тебя…
– Нормальный вид. – Лена повесила пальто, поправила волосы. – Поругались с утра.
– Из–за чего?
– Из–за билетов. Я в театр купила, он опять про деньги.
Зинаида Петровна покачала головой сочувственно.
– Мой тоже такой. Каждую копейку…
– Нет, твой просто жадный, – сказала Лена и сама удивилась, что сказала это так спокойно. – Витя не жадный. Он боится. Это разные вещи. Но жить с этим все равно тяжело.
Зинаида Петровна молчала. Она, кажется, немного обиделась за мужа, но виду не подала.
– Ты бы поговорила с ним нормально. По–человечески. Объяснила.
– Я объясняю двадцать восемь лет, – сказала Лена. – Двадцать восемь лет объясняю, что жить надо сейчас, пока мы живые и здоровые. А он объясняет мне про черный день. И мы оба правы, и оба друг друга не слышим. Понимаешь?
– Понимаю, – сказала Зинаида Петровна, хотя по лицу было видно, что не очень.
***
Букет Лена купила в среду. Просто шла мимо цветочного у метро, и там стояли пионы, белые и чуть розоватые, такие плотные и тугие, что хотелось потрогать. Она остановилась, посмотрела на них, и что–то внутри сказало: вот. Просто вот.
Она купила пять штук за девятьсот рублей.
Дома поставила в вазу на подоконнике, в той комнате, где у них стоял старый сервант с сервизом, который она когда–то везла из Ленинграда в картонной коробке, перекладывала каждую чашку газетой и боялась на каждой кочке.
Виктор пришел с работы и остановился в дверях.
– Это что?
– Пионы.
– Я вижу, что пионы. Откуда?
– Купила.
Он не сказал ничего, пошел переодеваться. Но потом, за ужином, все–таки сказал.
– Лена, на эти деньги можно было купить продуктов на три дня.
– Я знаю.
– Картошка, лук, хлеб, молоко…
– Вить, я купила цветы. Не наркотики, не казино. Цветы. Живые. Они простоят неделю и будут пахнуть, и я буду на них смотреть и чувствовать себя человеком, а не просто…
Она замолчала.
– Просто что?
– Не важно.
– Нет, скажи. Просто что?
Лена подняла на него глаза.
– Ты мне дарил цветы. Давно. Лет десять назад, наверное, последний раз. На восьмое марта принес три гвоздики, дежурные, потому что все несли. Я поставила их в стакан, потому что подходящей вазы не было, помнишь? Мы тогда только переехали.
– Помню, – сказал он, и голос у него стал другим, чуть тише.
– А до этого ты приносил ромашки с дачного участка соседской бабушки. Бесплатно. Просто срывал по дороге. И мне было… – Лена смотрела на вазу с пионами. – Мне было очень хорошо от этого.
Виктор молчал.
– Я не прошу ромашек каждый день, – сказала она. – И ты не обязан. Но и я имею право купить себе цветы, потому что хочу жить красиво. Не дорого, не пышно, а просто, чтобы было красиво.
– Я понимаю, – сказал он.
– Не понимаешь.
Он встал, унес тарелку, долго звенел на кухне посудой. Лена сидела и смотрела на пионы. Они и правда пахли. Немного сладко, немного пыльно, по–летнему.
***
Та история с ромашками была давно. Им было лет по двадцать семь, они жили в съемной комнате в коммуналке, в комнате помещался диван, стол и шкаф, и больше ничего, и они были совершенно счастливы. Как это вообще возможно, Лена иногда думала. Как можно быть счастливым в комнате восемь квадратных метров, с общим туалетом на семь семей и мышью, которая жила под плинтусом и которую они так и не поймали за полтора года?
А было очень просто. Было молодо и весело. Виктор тогда работал на заводе мастером и приходил домой с черными руками, которые не отмывались до конца никаким мылом, и она смеялась над этим, и он смеялся. Деньги кончались к двадцать пятому числа каждый месяц без исключения, и тогда они варили макароны с маслом и пили чай с сушками, и это казалось не бедностью, а приключением. Они ходили в кино на утренние сеансы, потому что дешевле, и в парк, потому что бесплатно, и к друзьям на картошку с соленьями, и всего этого было достаточно.
Лена иногда думала: что изменилось? Деньги появились. Ну, не большие, но появились. Квартира своя. Машина, пусть старая. А вот то ощущение, что жизнь идет, а не стоит, оно куда–то делось. И когда именно делось, она не могла сказать.
Может быть, когда Виктор стал копить. По–настоящему копить, системно, как будто это была его работа.
Может, тогда и делось.
***
Андрей позвонил в четверг вечером. Лена была одна, Виктор задержался на заводе.
– Мам, ты можешь разговаривать?
– Могу, конечно. Что случилось?
– Ничего страшного, ты не пугайся.
Она уже испугалась. Когда человек говорит «не пугайся», пугаешься сразу.
– Андрей.
– Мам, у меня с рукой плохо. Я упал на тренировке, перелом сложный, со смещением. Там надо операцию делать, вставлять пластину. По полису не покрывают полностью, нужна доплата.
– Сколько?
– Сто восемьдесят тысяч.
Лена села. Она стояла у окна и смотрела на улицу, но тут ноги как–то сами нашли стул, и она оказалась сидящей.
– Ты точно посчитал?
– Мам, я три больницы обошел. Везде примерно так. Можно дешевле, но там, говорят, материал похуже, и потом могут быть проблемы. Мне двадцать шесть лет, мам. Мне рукой работать.
– Да. Да, я понимаю.
– Я не прошу сразу. Можно частями, они говорят, что…
– Андрей, подожди. Ты где сейчас?
– Дома. В гипсе сижу.
– Как ты ешь?
– Ну, как… Левой рукой.
– Ты один там?
– Света приходит. Мам, с едой все нормально, ты об этом не думай. Ты думай о деньгах.
– Я уже думаю.
Она положила трубку и долго сидела на стуле. На улице зажглись фонари. Было тихо. Даже соседи сверху, которые обычно топали как лошади, сегодня молчали.
Сто восемьдесят тысяч.
Она подсчитала в голове. Быстро, как умеют женщины, которые всю жизнь знают цену каждой покупки. Ее зарплата, его зарплата, ипотека, коммунальные, еда, Андреев телефон, который они помогают оплачивать… Остаток каждый месяц был маленьким. Не катастрофически маленьким, но и не таким, чтобы собрать сто восемьдесят тысяч в обозримое время.
Она открыла приложение банка. Посмотрела на цифры. Закрыла.
***
Виктор пришел в десять. Увидел ее лицо и остановился в прихожей.
– Что?
– Раздевайся, я расскажу.
Он разделся, прошел на кухню, сел. Она рассказала. Коротко, без лишнего, только факты: Андрей, перелом, пластина, сто восемьдесят тысяч.
Виктор слушал, не перебивая.
– Срок?
– Не сказал точно. Говорит, чем быстрее, тем лучше, чтобы не запустить.
– Он сам сколько может?
– Тысяч пятьдесят, наверное, у него есть. Он откладывал на машину.
– Значит, нам нужно сто тридцать.
– Да.
Виктор встал, пошел к холодильнику, налил себе воды. Стоял спиной к ней и пил маленькими глотками.
– У нас нет ста тридцати.
– Я знаю.
– На счете двадцать семь тысяч.
– Я знаю, Витя.
– Кредит можно взять…
– С нашей ипотекой дадут мало и под дикий процент.
Он обернулся. Лицо у него было… Она не знала, как это назвать. Не растерянным, нет. Скорее таким, как будто он что–то решает внутри себя и не хочет, чтобы это было видно снаружи.
– Дай мне подумать до утра.
– Хорошо.
– Андрею позвони, скажи, что решим.
– Уже сказала.
Они легли спать и не спали. Лена это чувствовала по его дыханию, по тому, как он лежал, слишком неподвижно, так, как люди лежат, когда очень стараются казаться спящими. И она лежала и смотрела в темный потолок, и считала что–то, и опять считала, и никак не могла сосчитать так, чтобы вышло нужное число.
***
Следующий день принес новость, которую Лена называла потом «второй волной». Виктор позвонил в обед, чего обычно не делал.
– Лена.
– Витя, что?
– Нас сокращают. Завод перепрофилируется, половину цеха под нож.
Она не сразу поняла.
– Тебя сокращают?
– Меня, Сашку Кривошеева, Петровича, еще человек двенадцать из нашего отдела. Официально объявят в конце месяца, но мне сказали заранее, по–человечески.
– Когда уходить?
– Через два месяца. Выходное пособие будет, три оклада.
– Три оклада, – повторила Лена.
– Это примерно девяносто тысяч.
Она считала. Девяносто тысяч выходного пособия. Двадцать семь на счете. Двадцать семь плюс девяносто… сто семнадцать. Минус ипотека, минус коммунальные, минус еда на два месяца, пока он без работы…
– Витя.
– Слышу.
– Мы не вытянем.
– Может, вытянем.
– Витя. Я посчитала. Не вытянем.
Он молчал. В трубке был слышен заводской шум, гул чего–то большого и механического.
– Я приду домой, поговорим.
***
Вечером был разговор, который Лена потом долго прокручивала в голове. Не потому что он был грубым или злым, а потому что в нем было много боли с обеих сторон, и боль эта была разная, и они оба говорили правду, и от этого было особенно тяжело.
Началось с того, что Лена сказала:
– Я не понимаю, зачем ты столько лет экономил, если в нужный момент денег все равно нет.
Виктор поднял на нее глаза.
– Это ты про что?
– Про Андрея. Про то, что ты каждую копейку считал, каждый букет пионов был событием, а теперь…
– Лена.
– Нет, ты послушай. Я не злюсь. Я просто говорю. Если бы мы жили нормально, ходили в театр, ездили куда–нибудь, то хоть удовольствие бы получили. А так мы и не пожили, и денег нет.
Виктор встал из–за стола.
– Ты хочешь сказать, что это моя вина.
– Я хочу сказать, что твоя система не работает.
– Моя система, – повторил он, и в голосе его было что–то очень тихое и очень напряженное одновременно. – Значит, моя система.
– Витя, я не нападаю на тебя.
– А на кого ты нападаешь?
Она замолчала.
– Я скажу тебе, что такое моя система, – сказал Виктор, и голос его стал ровным, тем ровным, который хуже крика. – Мне было восемь лет, и мы жили в бараке. В одной комнате четыре человека. Отец… ну, ты знаешь. Мать работала на двух работах. И было так: под конец месяца еды не было. Совсем. Понимаешь, что такое совсем? Я не про «мало» говорю. Я про то, что хлеб кончился, и все.
Лена молчала.
– Мне мать отдавала свой кусок и говорила, что не голодная. Я видел, что голодная. Мне было восемь лет, и я это видел. – Он остановился, посмотрел в окно. – Вот тебе моя система. Я не хочу, чтобы кто–то из моих людей когда–нибудь так сидел.
Лена сидела и смотрела на его спину. Эту историю она знала. Он рассказывал ее не часто, но рассказывал. И каждый раз она понимала умом, что он прав. Что это не жадность. Что это страх, который живет в нем с детства и которого он не может выгнать.
Но сейчас, когда Андрею нужны деньги и деньги нельзя было найти, понимать умом было трудно.
– Витя, – сказала она тихо. – Я понимаю. Правда. Но что нам делать сейчас?
– Я думаю, – сказал он. – Дай мне вечер.
***
Он ушел в комнату. Лена слышала, как он там что–то передвигает. Потом было тихо долго, минут двадцать. Она мыла посуду и думала ни о чем конкретном, просто смотрела на воду и мыла тарелки одну за другой.
Потом он вышел.
Он вышел с книгой. Старая, потрепанная, с темно–зеленой обложкой, Лена не сразу поняла, что это. Потом присмотрелась: «Технические системы управления», какой–то советский учебник, она никогда его не читала.
– Вить, что это?
Он положил книгу на стол. Открыл. Лена увидела, что страницы внутри были вырезаны, и в образовавшемся прямоугольном углублении лежали деньги. Много. Не просто пачка, а несколько пачек, аккуратно перетянутых резинками.
Она смотрела на это и не понимала.
– Что это? – спросила она снова.
– Деньги, – сказал он.
– Я вижу, что деньги. Откуда?
Виктор сел на стул напротив.
– Я откладывал.
– Когда?
– Последние пять лет.
Она подняла глаза на него.
– Пять лет.
– Да.
– Откуда брал?
– Премии. У нас квартальные были, я не говорил тебе про них. Шабашки летом, несколько раз делал людям в гаражах. Часть зарплаты.
Лена медленно встала из–за стола. Отошла к окну, потом обернулась.
– Сколько там?
– Двести сорок тысяч.
Она не сразу ответила. Стояла и смотрела на него. Виктор сидел прямо, руки на коленях, смотрел на стол.
– Двести сорок тысяч, – повторила она. – Пять лет.
– Да.
– Витя. – Голос у нее был странный. Она сама это чувствовала, странный, не злой, не радостный, что–то промежуточное. – Ты понимаешь, что происходило все это время?
– Что?
– Ты ругал меня за пионы. За девятьсот рублей. Ты смотрел на меня так, как будто я трачу последнее.
– Лена…
– Подожди. Я хочу сказать до конца. Ты смотрел на меня так, а у тебя тут лежало двести сорок тысяч. Я отказывалась от поездок, от вещей нормальных… Помнишь, я хотела пальто в прошлом году? Нормальное, зимнее. Ты сказал, что дорого. Я купила дешевле, и оно расползлось через два месяца.
– Лена.
– Нет, я не кричу на тебя. Я просто говорю. Ты мне не доверял?
Он долго молчал.
– Не в доверии дело.
– А в чем?
Виктор поднял голову.
– Я боялся, что если ты будешь знать, то потратишь. Не специально, не сразу, но… Ты так устроена. Ты живешь сейчас. Ты всегда так жила. И это не плохо, Лена, правда не плохо. Но мне нужно было знать, что есть стена. Понимаешь? Стена за спиной. Что бы ни случилось, есть что–то твердое, что не кончается.
– Андрей, – сказала она.
– Что?
– Ты откладывал ради Андрея. Ради нас.
– Ради всех нас.
Она снова посмотрела на книгу.
– Ты думал про такой случай?
– Я думал про всякий случай. Я не знал, какой именно. Но что–то обязательно случается. У людей всегда что–нибудь случается. – Он потер ладонью лицо. – Прости. Надо было сказать раньше. Надо было по–другому. Я просто… Я по–другому не умею.
***
Деньги они не трогали до утра. Лена накрыла книгу, и они как–то молчаливо договорились не возвращаться к этому сегодня. Слишком много всего было за один день, и им обоим нужно было переварить.
Лена лежала в темноте и думала.
Она думала об Андрее, который сидит там один с загипсованной рукой и ест суп левой рукой и, наверное, злится на себя, что упал так по–дурацки. Андрей был похож на Виктора: такой же упрямый, такой же молчаливый, когда больно. Лена узнавала это по тому, как он разговаривал с ней по телефону, коротко, по делу, «все нормально, мам, ты не волнуйся».
Она думала о деньгах в старом учебнике.
Двести сорок тысяч.
Пять лет.
Он откладывал тихо, без слов, без объяснений. Носил домой конверты с шабашек и прятал их в книгу. Квартальные премии, о которых она не знала. Он не пропивал, не тратил на себя, не говорил. Просто складывал.
Она вспомнила, как он ругал ее за театральные билеты. Как смотрел на пионы. Как говорил «у нас нет денег» с таким лицом, что она верила. И злилась. И думала, что он не понимает ее и не хочет понять.
А он понимал совсем другое.
Это была его любовь. Вот в чем дело. Она лежала в темноте и вдруг очень ясно это увидела. Пока она выражала любовь через красивые сервизы и билеты в театр, через цветы на подоконнике и хорошие слова, он выражал ее через деньги в старом учебнике. Через стену за спиной. Через «я не дам вам голодать».
Это не значило, что она согласна. Это не значило, что обида прошла. Обида была, живая, конкретная, она помнила дешевое пальто, которое расползлось.
Но это меняло картинку.
Сделало ее объемнее.
***
Утром она позвонила Андрею.
– Сынок, деньги мы найдем. Договаривайся с больницей.
– Мама, правда?
– Правда. Там будет больше, чем нужно, выберешь хорошую клинику.
Пауза. Долгая.
– Спасибо, мам.
– Это не я. – Она остановилась. – Это папа.
– Папа?
– Да. Это папа нашел. Ты, когда поправишься, скажи ему. Сам скажи, не через меня.
– Скажу. Мам, а он…
– Он нормально. Переживает немного, но нормально. Ты поправляйся, Андрюш.
Она положила телефон на стол и долго смотрела в окно. Виктор уже ушел куда–то, с утра, она слышала, как он собирался, тихо, чтобы не разбудить ее. Но она не спала.
***
В библиотеке Зинаида Петровна сразу заметила, что что–то изменилось.
– Что с тобой?
– Ничего.
– Лена, я тебя двадцать лет знаю. Что–то произошло.
Лена поправила стопку книг на стойке.
– Произошло. Но всё нормально. Как это бывает: и нехорошо, и нормально одновременно?
– Бывает, – сказала Зинаида Петровна. – Это называется жизнь.
– Вот именно.
– Помирились?
– Не то слово. Скорее… поняли что–то. Или начали понимать. Знаешь, Зин, мы двадцать восемь лет женаты, а я только вчера вечером поняла одну вещь про него. Важную. Это нормально?
– Двадцать восемь лет – это долго, – сказала Зинаида Петровна серьезно. – За это время можно столько всего не заметить…
– Вот именно. – Лена взяла книгу с возвратной полки, раскрыла, закрыла. – Я злилась на него, потому что думала, что он не ценит меня. Что ему важнее деньги, чем я. А он, оказывается, ради меня и хранил. Ради нас. Просто у него такой язык. Язык денег. Он говорит любовь деньгами.
Зинаида Петровна молчала.
– И что с этим делать?
– Не знаю, – сказала Лена честно. – Наверное, надо научиться слышать. Его язык и мой. Чтобы переводить туда–сюда.
***
Было уже около девяти вечера, когда Лена вернулась домой. Она задержалась, помогала Зинаиде Петровне разобрать новое поступление, коробки с книгами, много, всё надо было внести в каталог.
В квартире пахло металлом и чем–то немного машинным, как пахнет, когда чинят трубы. На кухне на полу лежала газета, на газете стоял ящик с инструментами, а Виктор сидел под раковиной и что–то крутил там в глубине.
Кран на кухне капал уже недели три. Лена напоминала, Виктор кивал, но все не доходили руки.
– Привет, – сказала Лена.
Из–под раковины раздался звук металла о металл.
– Привет. Разогрей там суп, я сварил.
– Ты успел суп сварить?
– Пришел раньше. В кастрюле, на плите.
Она поставила сумку, включила газ под кастрюлей. Налила себе воды. Смотрела, как Виктор работает, видны были только джинсы и ноги в старых клетчатых носках.
– Как прошел день? – спросила она.
– Нормально. Был в центре занятости. На учет встал.
– Уже?
– Чего тянуть. – Он что–то подкрутил, кряхтнул. – Сказали, за два месяца найдем. Я посмотрел по вакансиям там, при них. Есть кое–что.
– Что именно?
– Инженер в ЖКХ. Зарплата меньше, но стабильно. И мастер по обслуживанию оборудования на одном частном производстве. Туда надо ехать в другой конец города, но платят нормально.
– А что ты сам хочешь?
Пауза. Потом:
– Не знаю пока.
Лена налила суп в тарелку, поставила на стол. Поставила вторую тарелку, налила и себе, хотя и не очень хотела есть. Просто чтобы не сидеть одной, пока он работает.
Виктор вылез из–под раковины, вытер руки о тряпку. Сел к столу. Попробовал суп.
– Нормально?
– Очень хорошо, – сказала она, и это была правда.
Они ели молча. Снаружи прошел трамвай, задребезжало где–то далеко, потом стихло.
– Андрею звонила? – спросил Виктор.
– Утром. Говорит, договорился с клиникой. В следующую пятницу операция.
– Быстро.
– Там хирург освободился, место открылось. – Она помолчала. – Он спрашивал про тебя.
– Что спрашивал?
– Как ты.
Виктор ел суп и молчал.
– Он скажет тебе что–то сам. Потом, когда поправится. Ты не торопи его.
– Я не тороплю.
Они доели. Виктор встал, собрал тарелки, поставил в раковину. Снова взял инструменты и пошел под раковину. Слышно было, как он работает, методично, с остановками, когда надо подержать что–то или подобраться с другой стороны.
Лена сидела и смотрела на его ноги.
Вот он, Витя. Пятьдесят восемь лет, инженер, который завтра, может, пойдет работать в ЖКХ за меньшие деньги. Детство в бараке, мать с двумя работами. Старый учебник с деньгами. Кран, который капал три недели и который он чинит сегодня вечером, потому что сегодня наконец дошли руки.
Ей захотелось сказать ему что–то. Что–то, что она давно не говорила. Но слова были такие, что казались слишком большими для обычного кухонного вечера.
Она встала. Поставила чайник. Дождалась, пока закипит, налила две кружки, его с сахаром, без молока, свою без сахара, с молоком. Подошла и поставила его кружку на пол рядом с ногами, чтобы он мог дотянуться.
Снизу, из–под раковины:
– Это чай?
– Чай.
– Спасибо.
Она села обратно. Взяла свою кружку. Смотрела, как он пьет оттуда, не вылезая, просто рука вынырнула, взяла кружку, ушла обратно.
***
Минут через двадцать кран перестал капать.
Виктор вылез, встал, попробовал кран. Открыл, закрыл. Открыл снова. Капли не было.
– Готово.
– Хорошо, – сказала Лена.
Он собрал инструменты, вытер руки. Сел на стул напротив нее. Взял с пола уже остывшую кружку чая, сделал глоток.
И сказал, не поднимая глаз:
– Я на завод, наверное, не вернусь. Туда и не надо, они закрываются. Пойду куда–нибудь. Сторожем, или вахтером, или в ЖКХ… Возраст уже.
Лена посмотрела на него.
Он сидел и смотрел в кружку. В этих словах была какая–то усталость, не жалоба, нет, он не жаловался, она за двадцать восемь лет не слышала от него настоящих жалоб. Просто факт. Просто то, как оно есть.
Она взяла свою кружку. Сделала глоток.
– А хочешь, я скажу тебе, чего я на самом деле хочу? – спросила она.
Виктор поднял на нее глаза.
– Чего? – Пауза, и потом, с той старой знакомой интонацией, немного защитной, немного усталой. – Опять билеты?
Лена покачала головой.
– Нет.
Она поставила кружку на стол.
– Я хочу, чтобы мы поехали. Не за границу. На Валдай. Помнишь, мы ездили туда, когда Андрею было три года? Ты взял отпуск в июле, мы взяли у Марины Федоровны раскладушку, потому что кровать была одна…
– Помню, – сказал он. И голос у него стал другим.
– На три дня. Я соберу бутерброды, нормальные, с колбасой и огурцами, как тогда. Найдем гостиницу недорогую. Просто подышать. Посмотреть на воду. – Она помолчала. – Мне надо просто куда–нибудь выехать. С тобой. Не по делу, не по необходимости, а просто так.
Виктор смотрел на нее.
– Когда?
– Когда Андрей поправится. Когда ты разберешься с работой, хотя бы ясность получишь. Месяца через два, наверное.
– Через два месяца денег…
– Витя. – Она посмотрела на него спокойно. – Найдем. Это не сто восемьдесят тысяч. Это три дня на Валдае с бутербродами.
Он молчал. Смотрел на стол.
– Ладно, – сказал он наконец.
– Ладно?
– Ладно, поедем.
Лена кивнула. Взяла кружку. Потом сказала, и в этом тоже было что–то тихое, спокойное, что давно нужно было сказать:
– И мне не будет страшно, что у тебя там тайник. В смысле, если еще будет. Если ты захочешь снова. Я не буду злиться.
Виктор поднял глаза.
– Правда?
– Правда. Потому что я теперь знаю, что он для нас. Не против меня, а для нас. Это разные вещи. – Она помолчала. – Только скажи мне в следующий раз. Не сумму, не куда прячешь. Просто скажи, что есть. Что есть стена. Мне этого будет достаточно.
Он смотрел на нее долго.
– Скажу, – произнес он наконец.
В этом слове было что–то такое, что Лена не стала ничего добавлять. Просто допила чай. Виктор тоже допил, поставил кружку, посмотрел на раковину. Потом встал, подошел, открыл кран, подержал руку под водой. Закрыл. Капель не было.
– Хорошо починил, – сказала Лена.
– Прокладка была плохая. Давно надо было.
– Да.
Он прошел мимо нее в комнату, и она слышала, как он там что–то делает, убирает инструменты или просто садится. За окном была уже ночь, тихая, городская, с редкими машинами и светом фонарей.
Лена сидела за кухонным столом с пустой кружкой и думала не о чем конкретном, просто была в этой кухне, в этом вечере.
Два месяца до Валдая. Андрею через неделю операция. Витя пойдет куда–нибудь работать, найдет, он всегда находит. Она выйдет завтра на работу, будет выдавать книги, разговаривать с Зинаидой Петровной, расставлять возвраты по полкам.
Жизнь шла, как шла. Не красивее и не хуже, чем вчера. Просто чуть понятнее.
Лена встала, ополоснула кружки, выключила свет на кухне. Пошла в комнату.
Виктор сидел в кресле с телефоном, смотрел что–то.
– Ложишься? – спросил он.
– Скоро.
Она достала из шкафа книгу, которую читала уже неделю, никак не могла дочитать. Устраивалась на своем краю дивана, открыла на заложенной странице. Потом закрыла, положила на колени.
– Вить.
– М?
– Андрей похож на тебя. Когда ему больно, он не говорит. Молчит и говорит «все нормально». Это ты.
Виктор опустил телефон.
– Ты думаешь?
– Я знаю.
Он помолчал.
– Это плохо?
Лена открыла книгу.
– Это ты. – Она нашла место, где остановилась. – Мне не всегда легко, но это ты.
Виктор не ответил. Лена читала. За окном прошел трамвай, стекла чуть задрожали, как всегда.
Они сидели в одной комнате, каждый со своим: он с телефоном, она с книгой. Так было много вечеров. Много тысяч вечеров за двадцать восемь лет.
И всё равно что–то сегодня было чуть иначе. Не лучше и не хуже. Просто чуть иначе.
Как бывает, когда кран, который капал три недели, наконец замолкает. Тишина та же, но слышишь ее по–новому.
