– Ты опять перевела? Ольга, я же просил…
Виктор не договорил. Он стоял на пороге кухни, держал в руках распечатку из банка и смотрел на жену так, будто она только что призналась в чём-то непростительном. Ольга замерла у плиты, половник завис над кастрюлей. Борщ булькал, пар поднимался густым облаком, пахло укропом и чесноком.
– Витя, ну что ты сразу… – начала она, но голос дрогнул.
– Восемь тысяч. Восемь! – Он положил бумажку на стол, аккуратно, почти нежно, но пальцы побелели от напряжения. – Мы договаривались. Последний раз, сказала ты. Помнишь?
Ольга опустила половник обратно в кастрюлю, выключила газ. Села на табуретку. Руки сами потянулись к фартуку, стала теребить край. Привычка старая, ещё с детства, когда мать ругала за разбитую чашку или не вымытый пол.
– Дети же там, – тихо сказала она. – Мать звонила. У Гриши температура была, надо было лекарства купить. И Анечке на школу…
– Дети, – повторил Виктор. Сел напротив, тяжело. Пятьдесят восемь лет Ольге, шестьдесят ему, и вот сидят на крошечной кухне в своей трёшке, которую двадцать лет выплачивали, и ругаются из-за денег. Из-за чужих, по сути, детей. – Ольга. Дети – это ответственность их матери. Твоей сестры. Которая сидит в деревне и даже пальцем не пошевелит, чтобы…
– Не говори так! – Она вспыхнула, подняла глаза. Серые, усталые глаза, в уголках морщинки паутинкой. – Она не может! Ты же знаешь, у неё давление, голова…
– У всех голова, – устало отрезал Виктор. – У меня вот тоже голова. От этих звонков. От того, что мы каждый месяц отдаём треть своей пенсии непонятно на что.
Ольга отвернулась к окну. За стеклом серел ноябрьский вечер, фонари уже зажглись, на асфальте блестели лужи. Тридцать пять лет они вместе. Тридцать пять, и никогда так не ссорились, как в последние два года.
– Я не могу бросить их, – прошептала она. – Понимаешь? Не могу.
Виктор молчал. Потом встал, подошёл к ней, положил руку на плечо. Тёплая рука, большая, рабочая. Всю жизнь на заводе, инженером, чертежи, расчёты, ответственность за каждую деталь. Привык к точности. К порядку.
– Оля, – сказал он. – Я понимаю. Но это засасывает. Как трясина. И конца не видно.
Она кивнула, не оборачиваясь. Слёзы подступали, но держалась. Заплачет – он сдастся, переведёт деньги, а потом опять будет вот так молча страдать, и она будет чувствовать себя виноватой. Круг замкнулся давно.
***
А начиналось всё совсем иначе. Лет пять назад их жизнь была размеренной и, если честно, даже немного скучноватой. Приятная скука, когда знаешь, что будет завтра и послезавтра. Виктор уходил на завод в семь утра, возвращался в пять. Ольга работала бухгалтером в небольшой фирме, занимались стройматериалами. Дети выросли, живут своей жизнью: сын Миша с семьёй в Москве, программист какой-то, зарабатывает хорошо, редко приезжает. Дочка Лена в соседнем городе, тоже замужем, внучка подрастает.
По выходным Ольга возилась на кухне, пекла пироги, Виктор что-нибудь чинил или книжку читал. Иногда ходили в кино. Иногда просто сидели вечером, смотрели телевизор, и Ольга вязала, а Виктор дремал в кресле. Была у них ещё однокомнатная квартира на окраине, досталась Виктору от тёти Зинаиды. Та умерла, детей не было, всё племяннику отписала. Квартирка маленькая, в старом доме, но выплаченная. Сдавали студентам, получали десять тысяч в месяц. Копили на новый холодильник, на поездку к морю.
Ольга тогда не думала о сестре часто. Аля, Алевтина, младшая на шестнадцать лет. Когда Ольга уже заканчивала школу, Аля только родилась. Поздний ребёнок у матери, отец в тот год умер от инфаркта. Ольга помнила, как нянчила Алю, меняла пеленки, кормила из бутылочки. Потом уехала в город, в техникум, вышла замуж, жизнь закрутилась. Аля росла в деревне Заозерье, у матери, Валентины Степановны. Училась плохо, замуж вышла рано, в девятнадцать, за местного, Сергея. Родила двоих. Жили в родительском доме, большом, бревенчатом, но старом. Сергей работал на лесопилке, выпивал. Потом бросил семью, уехал куда-то на заработки и пропал. Развод оформили заочно.
Валентина Степановна, мать, иногда звонила Ольге. Рассказывала, как там в деревне дела, как внуки. Ольга слушала вполуха, переспрашивала из вежливости, а сама думала о своём. Присылала немного денег на день рождения матери, на Новый год. Тысячи три-четыре. Не жалко было, но и не в тягость.
А потом что-то сломалось.
Звонок раздался в субботу, рано утром. Ольга ещё спала, Виктор встал уже, собирался на рыбалку. Телефон разрывался на тумбочке, Ольга нащупала его, не открывая глаз.
– Алло?
– Оленька, доченька, – голос матери дрожал, надтреснутый, испуганный. – Ты слышишь меня?
Ольга села в кровати, сердце сразу забилось тревожно.
– Мама? Что случилось?
– Алечка… Она совсем плохая, Оленька. Не знаю, что делать. Денег нет совсем, детей кормить нечем. Я на пенсию свою и их, и себя… Не выходит. А тут ещё Гришка заболел, а врач говорит, лекарство надо, дорогое.
– Мама, погоди, – Ольга встала, пошла в коридор, закрыла дверь спальни, чтобы Виктор не слышал. – Что с Алей? Она что, не работает?
– Да где там работать, доченька! В деревне работы нет. Магазин один, там своя продавщица. Уборщицей в школу хотела, так туда тоже никого не берут. А в город ездить – на чём? Автобус раз в день, и то не каждый день ходит. Да и дети маленькие, как их оставишь?
Ольга прислонилась к стене, закрыла глаза. Голова закружилась от наплыва информации, от тревоги, от чувства вины. Вины перед матерью, перед сестрой, перед племянниками, которых она видела всего пару раз в жизни.
– Сколько надо? – спросила она.
– Ну… Тысяч пятнадцать, Оленька. На лекарства, на еду, на самое необходимое. Я бы не просила, но правда…
– Хорошо, мама. Я переведу.
– Спасибо, доченька. Ты у меня добрая. Не то что…
Ольга положила трубку, не дослушав. Знала, что мать скажет: «Не то что Аля, эгоистка.» Всегда так. Ольгу хвалили, Алю ругали. Ольга умница, Аля бестолковая. Ольга помогает, Аля только на шею садится. А разве Аля виновата, что родилась такой? Что отца не знала, что мать её растила на остатки сил, что в деревне перспектив нет никаких?
Виктор вышел из ванной, увидел её бледную, с телефоном в руке.
– Что стряслось?
– Мама звонила. Але плохо, детям нужны деньги.
Лицо Виктора потемнело.
– Сколько?
– Пятнадцать тысяч.
– Оля, – начал он, но она перебила:
– Витя, я не могу отказать. Там дети. Понимаешь? Маленькие дети, которые ни в чём не виноваты.
Он вздохнул, тяжело, грудью.
– Перевёшь из отпускных, значит?
– Ну… Да. Из отпускных.
Он кивнул, взял удочки, ушёл. Ольга стояла в коридоре и понимала, что отпуск к морю, на который они копили, откладывается. Опять.
***
Пятнадцать тысяч ушли быстро. Через месяц снова звонок. На этот раз звонила сама Аля.
– Оль, привет, – голос у неё был мягкий, вкрадчивый. – Как дела?
– Нормально, – осторожно ответила Ольга. Она мыла посуду, телефон зажала плечом. – У тебя как?
– Да не очень. Слушай, мне тут одна женщина предложила работу в городе. В кафе-бистро у вокзала, официанткой. Говорит, хорошо платят, чаевые есть. Но надо квартиру снимать. А денег на залог нет.
– В каком городе?
– Да у вас там, в областном.
– Аля, – осторожно сказала Ольга, – а дети? Ты же их не бросишь?
– Ну, с мамой побудут. Месяц-другой. Я же заработаю, устроюсь, потом их заберу.
Ольга молчала. Включённая вода шумела в раковине, тарелки скользили под руками.
– Сколько надо?
– Ну… Тысяч двадцать пять. На залог, на первый месяц, на проезд.
Ольга почувствовала, как что-то холодное кольнуло внутри. Двадцать пять тысяч.
– Аля, у нас таких денег нет сейчас.
– Оль, ну пожалуйста! Это же шанс! Я выберусь отсюда, начну зарабатывать, верну тебе. Честное слово!
– Я поговорю с Виктором.
Поговорила. Вернее, попыталась.
– Нет, – сказал Виктор. Твёрдо, без обсуждений. – Оля, я тебе больше скажу. Она врёт.
– Почему врёт?
– Потому что я знаю таких людей. Она не пойдёт ни в какое кафе работать. Она хочет приехать в город, пожить на халяву, а потом ещё и денег попросит. И детей к нам притащит.
– Не говори так! – Ольга разозлилась. – Ты её не знаешь!
– Зато ты знаешь?
Ольга замолчала. Действительно, что она знала о сестре? Редкие встречи, разговоры по телефону раз в год, через мать. Образ размытый, неясный. Помнила маленькую Алю, вредную, капризную. Помнила, как та в семь лет закатывала истерики, если ей что-то не давали. Мать всегда уступала.
– Давай так, – предложил Виктор. – Пусть приезжает. Без денег. Поживёт у нас неделю-две, найдёт работу, устроится. Поможем ей. А потом уже посмотрим.
– Но она же просит на залог…
– Оля! – Виктор повысил голос, что бывало редко. – Хватит! Если она действительно хочет работать, то неделя-две у нас на диване – это не проблема. А если просто хочет вытянуть деньги, то пусть даже не пытается.
Ольга позвонила Але, передала предложение. Аля замялась, сказала, что подумает, положила трубку. Больше не звонила месяца два. Ольга облегчённо вздохнула. Виктор оказался прав. Аля просто хотела денег.
Но зимой звонок повторился. И на этот раз Ольга не смогла отказать.
***
Валентина Степановна попала в больницу в феврале. Инсульт, лёгкий, но всё равно страшно. Маме семьдесят восемь. Ольга рванула в деревню, просидела неделю в больнице на стуле рядом с кроватью матери, пока та лежала бледная, с капельницей в руке, и шептала что-то бессвязное.
– Деточек моих… Гришеньку, Анечку… Кто будет?..
– Мама, всё будет хорошо, – успокаивала Ольга, но сама понимала: надолго мать не оставишь. А Аля? Аля появилась в больнице один раз, поплакала, побегала по коридору, потом ушла. Сказала, что сил нет, нервы не выдерживают.
Дети остались в доме одни. Гриша, двенадцать лет, худенький, испуганный мальчик с огромными глазами. Аня, восемь лет, тихая как мышь, всё время жалась к брату. Ольга приходила к ним вечером из больницы, варила суп, проверяла уроки. Смотрела на них и сердце разрывалось. Чистые, послушные дети, в чём они виноваты?
Когда мать выписали, стало понятно: она не сможет за всеми ухаживать. Лежала, плохо ходила, левая рука не слушалась. Надо было сиделку нанимать или кого-то из родных.
– Оль, – сказала Аля, когда Ольга собиралась уезжать. Они стояли в сенях старого дома, морозный воздух пробирался сквозь щели, пахло дровами и снегом. – Оль, я не справлюсь. Мне же ещё маму поднимать, лекарства давать, дети на мне. Я уже вся на грани.
Ольга посмотрела на сестру. Аля располнела, лицо обрюзгло, глаза тусклые. Одета кое-как, старый свитер, растянутые джинсы. Сорок два года, а выглядела на все пятьдесят.
– Что ты предлагаешь?
– Ну… Может, ты заберёшь детей к себе? На время? Пока мама не поправится?
– Аля, у нас трёшка. Виктор работает, я работаю. Где мы двоих детей…
– Ну тогда… Тогда может, я с ними приеду? Устроюсь на работу, сниму что-нибудь. Только сначала пожить где-то надо.
Ольга молчала. В голове стучало: нельзя, Виктор не разрешит, это кошмар. А вслух сказала:
– Хорошо. Поговорю с Витей.
Виктор взорвался.
– Ты с ума сошла?! Трое человек в нашу квартиру?! Ольга!
– Витя, мама при смерти была. Дети без присмотра. Я не могу!
– А квартира от тёти? Однокомнатная? Там же студенты съехали месяц назад, мы новых не нашли ещё.
Ольга замерла. Правда. Квартира пустая.
– Ты предлагаешь… Пустить их туда?
– Временно, – жёстко сказал Виктор. – На месяц. Максимум два. Пока она работу не найдёт и съёмную квартиру. Но с условием: никаких денег. Мы даём жильё бесплатно, это уже огромная помощь. Всё остальное – её проблемы.
Ольга кивнула. Это было разумно. Даже щедро.
Позвонила Але, объяснила. Та расплакалась от счастья.
– Ой, Оленька, спасибо! Ты не представляешь, как ты нас спасаешь! Я всё верну, честное слово!
– Аля, главное – найди работу. Быстро.
– Найду, найду, я постараюсь!
***
Аля с детьми приехали в конце февраля. Ольга встретила их на вокзале. Вышли из автобуса: Аля с двумя огромными сумками, Гриша тащил рюкзак, Аня – маленький чемоданчик. Все бледные, замёрзшие, растерянные.
– Привет, тётя Оля, – тихо сказал Гриша.
Ольга обняла его, потом Аню. Девочка прижалась, тёплая, пахла детским шампунем.
– Привет, ребятки. Поехали, я вас покормлю сначала, а потом в квартиру.
Привезла к себе. Виктор встретил на пороге, холодно кивнул Але, детям улыбнулся.
– Проходите, раздевайтесь.
Поели молча. Ольга наварила щей, нарезала хлеба, достала сметану. Дети ели жадно, Аля ковыряла ложкой в тарелке, вздыхала.
– Устала с дороги, – объяснила она. – Голова болит. Может, таблетку какую дашь, Оль?
Ольга дала. Виктор сидел, читал газету, не поднимая глаз.
После обеда отвезли их в квартиру. Маленькая, двадцать восемь метров, но чистая. Мебель старая, но крепкая: диван, стол, два стула, шкаф. На кухне плита, холодильник. В ванной стиральная машина. Окна на восток, светло.
– Ничего так, – сказала Аля, оглядываясь. – Уютненько.
– Временно, – напомнил Виктор. – Месяц-два. За это время надо работу найти и своё жильё.
– Да-да, конечно, – закивала Аля. – Я понимаю.
Ольга оставила им еду: крупы, макароны, консервы, чай, сахар. Деньги дала, три тысячи.
– На первое время. Больше не будет, Аль. Ищи работу.
– Я завтра же начну!
Уехали. В машине Виктор сказал:
– Ольга, я тебе вот что скажу. У меня плохое предчувствие.
– Всё будет хорошо, – ответила Ольга. Но сама не верила.
***
Первую неделю Аля не выходила из квартиры. Звонила Ольге каждый день.
– Оль, я заболела. Простыла, наверное. Температура.
– Оль, у Гриши кашель начался. Вызвала врача, он сказал сироп купить. Дашь денег?
– Оль, а где тут поликлиника детская? А школа для Гриши?
Ольга мотались между работой, своей квартирой и квартирой Али. Записала Гришу в школу, Аню в продлёнку при школе. Лекарства покупала, еду привозила. Виктор молчал, но по вечерам хмуро смотрел телевизор и не разговаривал.
Через две недели Ольга не выдержала:
– Аля, ты резюме хоть разместила? На работных сайтах?
– Размещала, Оль. Но никто не звонит.
– А ты сама? Обзвонила места, где требуются?
– Ну… Я боюсь как-то. Вдруг откажут?
Ольга почувствовала, как внутри всё сжимается от раздражения.
– Аля, надо пробовать. Иначе никак.
– Я попробую, правда.
Но не пробовала. Сидела дома, смотрела телевизор, жаловалась на здоровье. Дети ходили в школу, приходили, делали уроки. Квартира зарастала бардаком: посуда в раковине, вещи разбросаны, пыль.
Ольга приезжала, убирала, стирала. Чувствовала себя прислугой. Виктор взорвался, когда она вернулась домой однажды вечером, уставшая, с больной спиной.
– Всё! Хватит! Завтра едешь к ней и говоришь: или работу ищет, или съезжает!
– Витя, куда она съедет? К матери? Мать лежачая!
– Мне всё равно! Она паразитирует, Ольга! Не видишь?
Видела. Но признать не хотела.
На следующий день приехала к Але утром, без звонка. Открыла своим ключом. Квартира провоняла сигаретами. Аля сидела на диване в халате, курила, смотрела сериал. Дети в школе.
– Аля! – рявкнула Ольга. – Ты куришь?! В квартире?!
Аля вздрогнула, погасила сигарету.
– Ой, Оль, прости. Нервы совсем сдали.
– Какие нервы?! Ты лежишь тут третью неделю и ничего не делаешь!
– Я ищу работу!
– Где?! Покажи телефон, покажи, кому звонила!
Аля молчала, отводила глаза.
Ольга села рядом, взяла её за руку.
– Алечка, – сказала она тихо. – Что с тобой? Почему ты не хочешь работать?
Аля заплакала. Неожиданно, навзрыд, как ребёнок.
– Я не могу, Оль! Я не умею! Я боюсь! Я всю жизнь в деревне, с людьми не умею разговаривать, на собеседования страшно идти. Они посмотрят на меня и скажут: какая ты работница, у тебя же образования нет, опыта нет!
Ольга молчала. Жалость и злость перемешались внутри, не разберёшь, что сильнее.
– Тогда хоть уборщицей. Или в магазин. Там собеседования простые.
– Я попробую, – всхлипывала Аля. – Правда, попробую.
Ольга заставила её одеться, поехали вместе по магазинам. В третьем взяли, кассиром в супермаркет «Пятёрочка», смена с двух до десяти вечера. Зарплата двадцать две тысячи. Не густо, но начало.
Аля проработала две недели. Потом пришла домой, упала на диван и сказала:
– Всё. Увольняюсь. Ноги отваливаются, начальница орёт, клиенты хамят. Не могу.
Ольга приехала вечером, пыталась уговорить. Бесполезно.
– Я лучше в другом месте поищу. Где полегче.
Но не искала. Снова сидела дома. Деньги кончились, Ольга давала на еду. Виктор орал, что она сошла с ума. Ольга плакала по ночам в подушку.
Так прошло полгода.
***
Валентина Степановна поправилась немного. Ходила уже сама, хоть и с трудом. Звонила Ольге, спрашивала про Алю и детей.
– Как там мои внучки? Гришенька-то учится? Анечка?
– Учатся, мама. Всё хорошо.
– А Алечка работу нашла?
– Ищет пока.
– Ох, доченька моя несчастная. Помоги ей, Оленька. Она без тебя пропадёт.
Ольга клала трубку и думала: а кто поможет мне?
Деньги утекали как вода. На еду Але и детям, на одежду, на лекарства. Ольга давала по пять, по восемь тысяч в месяц. Виктор замолчал совсем. Приходил с работы, ужинал молча, уходил в комнату, ложился читать. Не обнимал её по вечерам, не разговаривал. Впервые за тридцать пять лет Ольга почувствовала, что они стали чужими людьми.
Однажды он сказал:
– Я подам на развод, если это не прекратится.
Ольга испугалась. По-настоящему.
– Витя, не говори так.
– Я серьёзно. Ты выбираешь между мной и сестрой. Я устал.
Она заплакала, он ушёл к соседу, выпили там, вернулся поздно, тихий, пьяный. Лёг рядом, обнял её неуклюже.
– Прости, – прошептал. – Я не хотел. Но правда устал.
– Я тоже, – прошептала Ольга.
Они лежали в темноте, и каждый думал своё.
На следующий день Ольга поехала к Але. Решила поставить ультиматум: месяц на поиск работы. Если не найдёт – выселяются.
Подъехала к дому, поднялась на третий этаж. Позвонила в дверь. Никто не открывает. Позвонила ещё раз. Достала телефон, набрала Алю.
– Але, я у двери. Открой.
– Оль, я… Я не могу. Замок поменяла.
– Что?!
– Ну, ключи потеряла. Боялась, что кто-то чужой найдёт. Вызвала мастера, он замок поменял. Сейчас открою.
Дверь открылась. Аля стояла на пороге, взгляд бегающий, виноватый.
Ольга зашла в квартиру и обомлела.
Вонь. Грязь. Посуда горами в раковине, на плите, на столе. Пол липкий, пакеты с мусором в углу. Диван заляпан чем-то, подушки в пятнах. Обои на кухне ободраны, видимо, дети рисовали или царапали чем-то. В комнате вещи навалом: на стульях, на полу, на подоконнике.
– Аля, – выдохнула Ольга. – Что это?
– Ну… Некогда убирать было. Гриша болел, я с ним сидела.
– Некогда?! Ты целыми днями дома!
– Оль, не ори на меня. У меня голова болит.
Ольга почувствовала, как внутри всё закипает. Подошла к окну, распахнула – воздуха не хватало. Посмотрела вниз, на двор, на детскую площадку, где мальчишки гоняли мяч. Сделала вдох, выдох. Повернулась к сестре.
– Аля. Месяц. Через месяц или работаешь, или съезжаешь. Я серьёзно.
– Оль…
– Месяц. Я не обсуждаю.
Уехала. Плакала в машине, не могла остановиться. Приехала домой, Виктор встретил.
– Ну что?
– Я дала месяц.
– Умница.
Обнял её, и Ольга почувствовала, как что-то внутри оттаивает.
Месяц прошёл. Аля работу не нашла. Но и не съехала.
Звонила, просила ещё неделю, ещё две. Говорила, что вот-вот ей обещали место в швейной мастерской, только надо подождать. Ольга ждала. Виктор молчал. Злость копилась в нём, Ольга видела, как он стискивает зубы, когда она говорит по телефону с Алей.
А потом наступил октябрь.
***
Приехали неожиданно. Ольга позвонила заранее, сказала, что хочет посмотреть, как там квартира. Аля сказала, что всё хорошо, приезжайте. Виктор настоял, чтобы поехать вместе.
– Я хочу своими глазами увидеть, – сказал он.
Подъехали в субботу утром. Позвонили в дверь. Аля открыла не сразу, минут через пять. Лицо сонное, раздражённое.
– А, это вы. Проходите.
Зашли. Ольга ахнула. Виктор застыл на пороге.
Квартира превратилась в помойку. Мебель вся сломана: у дивана оторвана ножка, он стоял перекошенный. Стол исцарапан, на нём какие-то пятна, въевшиеся. Стулья шатались. На кухне плита вся в жиру и нагаре, холодильник не закрывался, дверца погнута. Обои сдерты в нескольких местах, открылась штукатурка. Окно разбито, заклеено скотчем и газетой. Паркет вздулся, доски отошли. Вонь стояла такая, что дышать невозможно.
– Аля, – Виктор заговорил тихо, ледяным голосом. – Что. Это. Такое?
– Ну… Дети баловались. Стол Гриша царапал нечаянно. Окно разбилось, когда мяч в него попал.
– Диван? Холодильник? Паркет?!
– Витя, ну не ори. Это всё можно починить.
Виктор развернулся, вышел из квартиры. Ольга услышала, как хлопнула дверь подъезда. Посмотрела на сестру.
– Зачем? – тихо спросила она. – Аля, зачем ты это сделала?
Аля пожала плечами, нагло, равнодушно.
– А что такого? Квартира же твоя. Вам не жалко. У вас есть ещё одна. А нам жить негде. Мы тут живём, значит, пользуемся как своей.
– Как своей?! Мы тебе дали бесплатное жильё! Полгода! И ты… Ты всё уничтожила!
– Да ладно тебе, Оль. Преувеличиваешь. Тут мелочи какие-то. Ремонт сделаешь, и всё.
Ольга почувствовала, что сейчас ударит сестру. Руки сами сжались в кулаки. С трудом удержалась.
– Съезжай. Через неделю. Иначе мы вызовем полицию и выселим через суд.
– Да ты чё?! Оль, ты серьёзно? Мы ж родные! Куда я поеду с детьми?!
– Мне всё равно. Неделя.
Вышла. Виктор сидел в машине, курил. Он бросил курить десять лет назад, но сейчас достал сигарету из чужой пачки, которую попросил у прохожего.
– Садись, – сказал он. – Едем домой.
Молчали всю дорогу. Дома Виктор сказал:
– Завтра подаю в суд. Выселяем.
– Хорошо, – ответила Ольга.
Ей было страшно. Страшно от того, что она согласилась. Что готова выгнать сестру с детьми на улицу. Но ещё страшнее было терять Виктора. Страшнее было думать, что они всю жизнь будут вот так тянуть эту лямку, кормить чужого паразита, а сами окажутся в нищете.
***
Суд длился два месяца. Аля не явилась ни разу. Виктор подал все документы, доказал право собственности, предоставил фотографии испорченной квартиры. Судья вынес решение: выселить в двухнедельный срок. Если добровольно не съедет – принудительно, через судебных приставов.
Аля звонила Ольге каждый день. Плакала, умоляла, угрожала.
– Ты нас на улицу выгоняешь! Мать умрёт от горя! Дети замёрзнут!
– Аля, уезжай к матери. В деревню.
– Я не поеду в эту дыру! Там жизни нет!
– Значит, ищи работу и снимай квартиру. Я больше не помогу.
Положила трубку. Заблокировала номер. Плакала три дня подряд, но не отступила.
Через две недели приехали приставы. Виктор настоял, чтобы Ольга не ехала.
– Я сам. Ты не увидишь этого.
Вернулся вечером, бледный, осунувшийся.
– Выселили. Она орала, дети плакали. Забрали вещи, сели в автобус. Уехали к матери.
Ольга кивнула. Не заплакала. Слёз уже не было.
***
Квартиру пришлось ремонтировать. Ушло сто двадцать тысяч рублей. Все накопления на отпуск, часть пенсий. Виктор и Ольга делали ремонт сами: меняли паркет, белили стены, покупали новую мебель на распродажах. Руки болели, спина отваливалась. Работали по вечерам и в выходные.
Сдали квартиру только в январе. Студентам опять, но теперь требовали залог в два месяца и расписку. Получили десять тысяч в месяц. Маловато, но хоть что-то.
Валентина Степановна звонила раз в неделю. Плакала.
– Оленька, детки мои голодают. Аля не работает, денег нет. Я на пенсию не могу всех прокормить. Помоги, доченька.
И Ольга помогала. Переводила по пятнадцать тысяч каждый месяц. Не Але – матери. На внуков. Понимала, что Аля все равно будет брать эти деньги, но что делать? Дети же.
Виктор молчал. Он смирился, но что-то между ними надломилось. Не говорили об этом, но оба чувствовали. По вечерам сидели на кухне, пили чай, смотрели в окно. Разговаривали мало.
Однажды Ольга спросила:
– Витя, ты меня простил?
Он посмотрел на неё, долго молчал. Потом сказал:
– Не знаю, Оль. Не знаю.
Это было честно. И больно.
Прошёл год. Аля звонила иногда, когда Ольга разблокировала номер. Просила денег на мелочи: то на лекарство, то на школьные принадлежности. Ольга отказывала. Переводила только матери.
Дети росли. Гриша пошёл в восьмой класс, Аня в четвёртый. Валентина Степановна рассказывала по телефону, что Гриша хороший мальчик, помогает по дому, за Аней следит. Аня тихая, но учится хорошо. А Аля… Аля лежит на диване, смотрит телевизор. Пенсию у матери отбирает, покупает себе сигареты и сладости. Работать не хочет.
Ольга слушала и думала: вот так и будет всю жизнь. Они будут кормить их, Аля будет паразитировать, мать будет болеть, дети вырастут и, может быть, пойдут по стопам матери. Или нет. Но это уже не её забота.
Виктор однажды сказал:
– Знаешь, что самое страшное? Не то, что она испортила квартиру. Не то, что вытянула из нас кучу денег. А то, что ты ей веришь до сих пор.
– Не верю, – тихо ответила Ольга.
– Веришь. Каждый раз, когда переводишь матери, ты думаешь: вдруг на этот раз Аля изменится. Вдруг она пойдёт работать, вдруг она станет нормальной матерью. Но она не изменится.
Ольга знала, что он прав. Но признаться не могла. Потому что если признать, что Аля безнадёжна, то надо будет признать, что все эти годы, все эти деньги, все эти нервы – впустую. И это было невыносимо.
***
Сейчас, в феврале, они сидят на кухне. За окном темнеет, фонарь во дворе мигает, то гаснет, то снова загорается. Виктор ставит чайник на плиту, Ольга режет хлеб. Обычный вечер, каких сотни.
– Мать звонила, – говорит Ольга.
– Ага.
– Просила на Анечку, ей на экскурсию школьную надо. Тысячи три.
Виктор молчит. Наливает чай в кружки, ставит одну перед Ольгой.
– Переведу завтра, – добавляет она.
– Переведёшь, – соглашается он. Не вопрос, констатация.
Они пьют чай. Молчат. Потом Виктор говорит:
– Знаешь, Оль, я тут подумал. Может, нам на дачу съездить весной? Посадим огород. Как раньше.
Ольга кивает.
– Давай. Посадим.
– Помидоры, огурцы. Может, клубнику.
– Клубнику хорошо.
Они улыбаются друг другу. Усталые улыбки людей, которые прошли через многое и остались вместе. Не потому, что всё хорошо. А потому, что по-другому не могут.
– Витя, – тихо говорит Ольга. – Ты меня любишь ещё?
Он смотрит на неё. Долго. Потом кивает.
– Люблю. Хоть и дура ты.
Ольга смеётся сквозь слёзы.
– Сам дурак.
Они снова молчат. За окном совсем стемнело, фонарь окончательно погас. В квартире тепло, на плите булькает что-то на ужин. Жизнь продолжается. Личные границы в семье нарушены, семейный конфликт не решён до конца, сестра вытягивает деньги, но они всё ещё вместе. И это, наверное, главное.
Или нет. Ольга уже не знает.
– Чай допьём и спать пойдём, – говорит Виктор. – Завтра суббота. Отоспимся.
– Отоспимся, – эхом откликается Ольга.
Они допивают чай. Моют кружки. Гасят свет на кухне. Идут в спальню, по коридору, мимо фотографий на стене: свадьба, дети маленькие, отпуск у моря. Другая жизнь, которая была до всего этого.
Ложатся в кровать. Виктор обнимает её, Ольга прижимается к нему. Лежат в темноте.
– Витя?
– М?
– А если она опять позвонит? Попросит нас… Ну, на что-нибудь ещё?
Виктор долго молчит. Потом говорит:
– Тогда мы скажем нет.
– Скажем?
– Попробуем сказать.
