— Галина Петровна, голубушка, дайте хоть помидорку одну. Во-о-он тот, красненький, в правом углу. Ну что вам стоит, соседушка?
Нина Павловна стояла у забора, облокотившись на доску, которая давно уже держалась на одном гвозде и при каждом порыве ветра поскрипывала так, будто жаловалась на свою судьбу. Стояла вся такая расслабленная, с кружкой чая в руке, в халате в голубой цветочек. Только что из шезлонга встала, это было видно по примятым полам и сонному взгляду. А я в это время на четвереньках ползала между кустами, подвязывала помидоры «Бычье сердце» к кольям. Июль в самом разгаре, солнышко шпарит, пот в три ручья, спина ноет. И тут вот это.
— Угощу, конечно, Нина Павловна. Только пусть дойдут, они ещё не все налились.
— Да налились, налились! Я вижу, какие там красавцы. И снизу, те, что потемнее, они уже готовые совсем.
Я поднялась, отряхнула колени от земли. Посмотрела на неё. Она смотрела на мои грядки таким взглядом, что даже как-то не по себе стало. Не злым взглядом, нет. Просто очень внимательным. Слишком внимательным для человека, который пришёл просто поздороваться.
— Подождите до завтра. Завтра нарву и принесу.
Она поджала губы, кивнула, пошла обратно к своему шезлонгу. Я смотрела ей вслед и думала: вот ведь человек. Участок в десяти шагах от моего. Земля такая же, солнце то же самое, вода из одного шланга в кране на столбе. А грядки у неё заросли лебедой по колено, огурцы не сажала уже третий год, и теплица стоит пустая, вся в паутине. Зато чай пьёт с плюшками с утра до вечера и вздыхает через забор.
Мне шестьдесят семь лет. Два года, как живу одна. Виктор ушёл в мае позапрошлого года, быстро, без долгих мучений, инфаркт. Мы с ним этот участок в садоводстве «Берёзка» взяли ещё в девяносто третьем, молодые были, полные сил. Он копал, я сеяла. Он строил теплицу, я тянула поликарбонатные листы. Мы вместе придумывали, что посадить, спорили над каталогами семян, радовались первому урожаю как дети. Теперь я одна. Детей нет, племянница в Москве, звонит по праздникам. И вот этот участок, шесть соток в Заречье, в пятнадцати минутах от дома на автобусе, стал мне почти как живой человек. Утром встаёшь, едешь сюда, и день не пустой.
Нину Павловну я знаю лет восемь. Она тоже вдова, мужа потеряла раньше меня. Ей шестьдесят четыре года, она моложе меня на три года, но выглядит так, будто и не живёт, а просто существует. Не злая она, нет. Просто ленивая до крайности и при этом очень обидчивая на то, что у других есть что-то, чего у неё нет. Всё лето сидит в своём шезлонге, читает журналы, пьёт чай, жалуется на давление и на правительство. А урожай у меня просит регулярно. Клубнику просила в июне, кабачки просила в начале июля. Я давала. По-соседски. Жалко, что ли.
Но в середине июля что-то пошло не так.
Началось с клубники. У меня была грядка «Виктории», старого доброго сорта, которую мы с Виктором посадили ещё в девяносто шестом и с тех пор обновляли усами каждые три года. Ягоды крупные, тёмно-красные, сладкие до невозможности. Я их берегла как зеницу ока. И вот в один день пошла собирать, нагнулась, а несколько самых крупных ягод в дальнем углу грядки просто исчезли. Ни одной. Только белые пятна на земле, куда падала тень от листьев.
Я подумала: может, птица? Воробьи иногда балуются, хотя крупную ягоду они не очень. Или ёж? Ёж у нас в садоводстве один ходит, я его видела под забором в прошлом году. Поставила я сетку по краям, не очень верила в птицу, но на всякий случай.
Через три дня пропали помидоры.
Те самые «Бычьи сердца», снизу, самые тёмные, самые мясистые. Три штуки. Я их буквально накануне трогала, проверяла спелость. Они были готовы, я собиралась снять завтра. А утром пришла, смотрю: нет. Срезаны аккуратно, ножом или ногтём, у самого черешка. Птица так не делает. Ёж так не делает.
Я постояла у грядки. Сердце у меня сжалось не от злобы даже, а от какой-то обиды тихой. Эти помидоры я растила с февраля. Сеяла в стаканчики из-под сметаны, подписывала каждый маркером: «Б.С.» Бычье сердце. Держала на подоконнике под лампой, потому что зима была пасмурная и без досветки рассада вытягивалась. В апреле перевезла в теплицу, укрывала плёнкой на ночь, поливала тёплой водой из лейки. Пасынковала, подвязывала, опрыскивала от фитофторы. И вот теперь кто-то пришёл и забрал. Просто так.
Я обошла участок. Посмотрела на забор между мной и Ниной Павловной. Доски старые, некоторые совсем рассохлись. В левом нижнем углу была щель, я её давно замечала, всё собиралась попросить сына соседей с другой стороны, Виталика, забить пару гвоздей. Щель была широкая, сантиметров двадцать пять. Взрослый человек с трудом, но пролезет, если очень захочет.
Нина Павловна в тот день сидела в шезлонге как всегда. Журнал листала. Я прошла мимо своей теплицы, глянула через забор. Она подняла глаза, помахала мне рукой.
— Жарко сегодня, Галина Петровна! Как ваши помидорчики?
— Нормально, — сказала я. Коротко. Больше ничего.
Она чуть помолчала, потом снова уткнулась в журнал.
Я не имела никаких доказательств. Совсем. Щель в заборе ещё ни о чём не говорила. Может, кто чужой лазил. В садоводстве «Берёзка» сто двенадцать участков, народ разный. Сторожа нет уже пять лет, как Семёныч на пенсию ушёл. Калитка на замке, но замок простой, навесной, и любой при желании мог перелезть через ворота.
Я решила понаблюдать. Просто понаблюдать. Без скандалов, без разговоров, без слёз. Мне шестьдесят семь лет, я не молоденькая девочка, чтобы бегать с воплями. Но и терпеть не собиралась.
Пропажи случались не каждый день. Через день, через два. В конце второй недели июля исчезли два кабачка. Красавцы были, ровные, тёмно-зелёные, сорт «Цукеша», я их специально выбирала для выставки на день садовода, который в августе проводит наш председатель Аркадий Борисович. Вот они были, вечером я их видела. А утром нет.
Злость, конечно, была. Настоящая, горячая. Я стояла над пустой грядкой и чувствовала, как внутри что-то закипает. Но потом сделала глубокий вдох, как учила меня врач Тамара Ивановна на занятиях по давлению. Выдох. Ещё раз. Злость немного опала. Осталась твёрдая, холодная решимость. Разберусь. Только сначала надо точно знать, кто.
В ту ночь я плохо спала. Лежала на своём раскладушке в домике, слушала тишину. Домик у меня небольшой, один на один, Виктор строил сам, из бруса, крыша шиферная. Внутри железная кровать с матрасом, стол, два стула, полка с банками. Туалет на улице, в углу участка, деревянный, с полумесяцем на двери, как в старые времена. Ночью хожу с фонариком.
Было, наверное, около двух часов ночи. Я встала, взяла фонарик, вышла на улицу. Ночь была тёплая, лунная. Луна стояла высоко, и участок был виден почти как днём, только в серебристых тонах. Я вышла из домика, сделала пару шагов к туалету.
И увидела.
У левого нижнего угла забора, у той самой щели, кто-то двигался. Тихо, осторожно. Согнувшись в три погибели. Я остановилась, не дышала. Луна светила прямо на забор. Фигура была грузная, в тёмном халате. Она подвинула доску в сторону, щель стала шире, и человек боком, медленно протиснулся на мой участок. Постоял секунду. Огляделся. Потом пошёл прямо к грядке с кабачками. Нагнулся. Пошарил руками. Выпрямился. В руках что-то держала.
Я знала этот халат. Голубой, в цветочек. Я его видела каждый день.
Нина Павловна.
Она выпрямилась, прижала к себе кабачок или что там было, и так же тихо пошла обратно к щели. Протиснулась. Доска встала на место.
Я стояла неподвижно ещё минуты три. Потом дошла до туалета, вернулась в домик. Села на кровать. За окном светила луна, где-то в кустах трещал кузнечик. Я смотрела в темноту и думала.
Первое желание было понятное. Пойти прямо сейчас, постучать в её домик, сказать всё, что думаю. Громко. Чтобы в соседних участках слышали. Или утром пойти к председателю Аркадию Борисовичу, рассказать, пусть разбирается. Или просто подождать её у забора с утра и высказать в лицо.
Но я лежала и думала дальше. И чем дольше думала, тем больше понимала: скандал мне не нужен. Совсем. Скандал, это крик, это слёзы, это её обиды, это потом месяцами демонстративное молчание через забор, кислые лица, косые взгляды. Мне с ней рядом быть каждое лето. Участки у нас по соседству, никуда не денешься. Мне шестьдесят семь лет, и я устала от лишних нервов ещё тогда, когда Виктор болел.
И ещё одно. Если честно. Нина Павловна, она ведь тоже одинокая. Тоже вдова. Тоже приезжает на дачу одна, ужинает одна, спит одна. Детей у неё нет, только племянник в Ярославле, который звонит ещё реже, чем моя Катя. Она несчастная, по-своему. Ленивая, завистливая, нечестная, это всё так. Но несчастная. Я это видела давно.
Однако кражу оставить без последствий нельзя. Нельзя. Не потому что помидоры жалко, хотя и жалко тоже. А потому что если промолчать, она решит, что так и надо. И будет продолжать. До первых заморозков.
Я лежала и думала. И постепенно в голове начал складываться план. Тихий, без крика. Но действенный.
Утром я встала, умылась из рукомойника, выпила чай с сухариком. Полила грядки, пока не жарко. Убрала с огурцов желтеющие листья. Работа помогает успокоиться, я это давно знаю. Руки заняты, голова работает ровнее.
Потом я достала телефон и позвонила Зинаиде.
Зинаида Матвеевна, подруга моя с молодости, живёт в соседнем СНТ «Рябинка», участок у неё через две улицы от «Берёзки». Мы знакомы сорок лет, ещё с завода, где обе работали технологами. Она умная, весёлая, язык как бритва, и она сразу всё поняла. Даже переспрашивать не стала.
— Слушай, давай я тебе перезвоню через час, — сказала она. — Ты пока обдумай, что именно говорить. Чтобы звучало натурально. А я подыграю.
Через час она перезвонила.
Я к тому времени уже встала у своей теплицы, прямо у той стороны, что смотрит на участок Нины Павловны. Там между нашими участками рос куст сирени, старый, разросшийся, он наполовину свешивался на мою сторону. Нина Павловна любила сидеть у этого куста в плетёном кресле. Там тень хорошая. И оттуда прекрасно слышно всё, что говорят на моём участке, особенно у теплицы.
Зинаида перезвонила, и я начала говорить. Громко, чётко, немного взволнованно, как человек, которому не терпится поделиться важной новостью.
— Зин, ты представляешь, я тут такое средство нашла! Называется «Сакура-Токсин», японская разработка. В интернете заказала, в специализированном магазине. Дорогое, конечно, упаковка на пятьсот рублей, но зато эффект потрясающий.
Зинаида с другого конца линии сыграла заинтересованную подругу.
— А от чего оно, Галя? От тли?
— Вот в этом-то и весь фокус! Оно от всего сразу. От тли, от паутинного клеща, от фитофторы. Но главное, Зин, у него есть побочный эффект. Я в инструкции прочитала, там мелким шрифтом написано.
— Какой побочный?
— Оно впитывается в плоды. Понимаешь? Прямо в мякоть. Само по себе для растения безопасно, урожай нормальный, и для нас, если сами едим, ничего страшного, потому что мы же знаем, что опрыскивали, и моем как следует. А вот если кто-то съест немытое, чужое, то…
Я сделала паузу.
— Что? — спросила Зинаида. В её голосе был именно тот оттенок тревожного любопытства, который мне нужен был.
— Отравление очень сильное. Боль в животе страшная, рвота. Это ещё ладно, это пройдёт. Но самое главное, Зин, лицо покрывается пятнами. Сине-зелёными. На три месяца. Ни одно лекарство не берёт, только ждать, пока само сойдёт. Вот так вот.
— Да ты что! Страшное дело.
— Ну вот. Так что я вчера всё опрыскала. И помидоры, и кабачки, и клубнику. Пусть теперь кто попробует взять без спроса.
Я засмеялась. Негромко, по-деловому.
— Правильно, — сказала Зинаида. — Нечего чужое тащить.
Мы поговорили ещё немного, о разном. О погоде, о её петуниях, о том, что в «Магните» на углу опять подняли цену на масло. Потом попрощались.
Я убрала телефон в карман и пошла в теплицу, делать вид, что поливаю. Внутри у меня было тихо. Никакой злобы, никакого торжества. Просто спокойная уверенность, что сделала правильно.
Краем глаза я видела, что плетёное кресло у куста сирени пусто. Нина Павловна куда-то ушла.
Я поливала помидоры. Шланг у меня старый, с дыркой посередине, он всегда брызгает в сторону, и я всегда промокаю левое плечо. Виктор собирался починить, да так и не успел. Я к этому давно привыкла, просто надеваю старую куртку. Поливала и думала: а вдруг она не слышала? Вдруг ушла за чаем, пока я говорила? Или вдруг не поверит, скажет себе: вот выдумала чего, никакого такого препарата нет.
Может, и не поверит. Нина Павловна не глупая. Хитрая даже. Но вот в чём дело: она очень внушаемая. Я это знала по разным случаям. Однажды по телевизору увидела передачу про то, что сельдерей разжижает кровь, и три дня потом пила сельдереевый сок, пока у неё не начался понос. Ещё как-то прочитала в журнале про «новую болезнь» от комаров и ходила всё лето в репелленте, нанесённом в три слоя. Она верила в то, во что хотела верить. А когда боялась, верила вдвойне.
А бояться ей было есть чего. Она ведь знала, что крала. Это я точно, точно знала.
Прошло часа три.
Я успела сделать почти всё по плану на этот день: прополола лук, подвязала ещё несколько помидорных кустов, нарвала огурцов в ведро. Огурцы у меня в этом году особенно хороши, сорт «Конкурент», короткие, пупырчатые, хрустящие. Ведро поставила в тень, прикрыла мокрой тряпкой, чтобы не запрели.
И тут хлопнула калитка.
Не моя. Соседская, между нашими участками. Я обернулась.
Нина Павловна шла ко мне быстро. Не как обычно, вразвалочку, лениво. Быстро, почти бежала. Руки у неё тряслись. Я видела это издалека. Лицо было красное, глаза… глаза красные, опухшие. Она, похоже, плакала. И сейчас чуть не плакала снова.
— Галина Петровна! — Голос у неё сорвался. — Галина Петровна, погодите.
Я остановилась у теплицы. Смотрела на неё спокойно. Не помогала ей говорить. Ждала.
Она подошла вплотную. Остановилась в двух шагах. Губы у неё дрожали. Она сглотнула, раз, второй.
— Я… я съела. Вчера вечером. Помидоры ваши. И кабачок. Пожарила с яйцом. Всё съела.
Я молчала.
— И раньше тоже брала. Клубнику, помидоры… Это я, Галина Петровна. Я через щель лазила. Прости меня, ради бога.
Голос у неё окончательно сломался. Она зажала рот рукой, глаза наполнились слезами.
— Вызовите скорую. Пожалуйста. Мне плохо будет. Или уже плохо. У меня живот…
Она схватилась за живот обеими руками. Согнулась чуть-чуть.
Я смотрела на неё. Внутри у меня всё было очень тихо. Я не злорадствовала, честно. Мне даже жалко её было, немного. Вот стоит человек, шестьдесят четыре года, одна на свете, и трясётся от страха из-за воображаемого японского яда. До этого же надо было довести себя, своей ленью и завистью.
Я подождала ещё несколько секунд. Долгих секунд. Пусть побудет в этом своём страхе. Пусть почувствует, каково это.
Потом сказала ровно:
— Никакого яда не было.
Она подняла на меня глаза.
— Что?
— Никакого «Сакура-Токсина» не существует. Я это выдумала. Опрыскивала растения мыльным раствором, от тли обычным способом. Ничего больше. Просто хотела проверить, кто у меня ворует.
Нина Павловна смотрела на меня. Несколько секунд она, кажется, не понимала. Потом до неё дошло. Краска на лице стала ещё ярче, но теперь это был уже не страх. Это был стыд.
Она выпрямилась медленно. Опустила руки.
— Проверила, значит, — сказала она тихо.
— Проверила, — подтвердила я. — Ночью вышла в туалет, своими глазами видела, как вы через щель лезли. И до этого замечала. Думаете, я не считаю, сколько у меня помидоров на каждом кусте?
Она молчала. Смотрела в землю.
— Нина Павловна, слушайте меня внимательно. Один раз скажу. В углу, у теплицы, у меня стоят две камеры. Видите, вон там и вон там?
Я кивнула в сторону теплицы. Камер там не было никаких. Был старый гвоздь, на котором висел садовый опрыскиватель, и деревянная полочка с банками. Но в нужном свете это выглядело вполне убедительно.
— Если ещё раз что-то пропадёт с моего участка, я скину запись в чат. В «Наши Берёзки». Там двести три человека. Все всё увидят.
Нина Павловна медленно подняла взгляд. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то такое, что я не берусь назвать одним словом. Обида, стыд, злость на себя, а может, и злость на меня тоже. Может быть, даже что-то похожее на облегчение, что всё вышло наружу и не нужно больше красться по ночам.
— Больше не буду, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом.
— Вот и хорошо.
Она повернулась и пошла обратно к своей калитке. Медленно, сгорбившись чуть больше обычного. Халат в голубой цветочек шелестел по траве. Калитка скрипнула, закрылась.
Я стояла и смотрела ей вслед.
Потом пошла к своим огурцам.
Ведро стояло в тени, накрытое мокрой тряпкой. Огурцы лежали ровными рядками, холодноватые, в мелких пупырышках. Я взяла один, протёрла об фартук, откусила. Хрустнул. Сладковатый, с лёгкой горчинкой у кожицы, как я люблю.
В тот день я долго работала. Дольше обычного. Прополола морковную грядку, посеянную в мае, морковь уже вылезла хорошими ровными рядами. Подрыхлила землю у лука. Осмотрела теплицу на предмет конденсата, протёрла изнутри поликарбонатные стенки тряпкой на палке. Виктор бы посмеялся над этой палкой, он всегда говорил, что я придумываю инструменты из подручных материалов, как настоящий инженер.
Я думала о нём часто на даче. Не с болью уже, как в первый год. Скорее так, как думают о ком-то близком, кто просто вышел за калитку и ещё не вернулся. Вот сейчас зайдёт, скажет: «Петровна, ты опять поле кукурузы вместо грядки с луком сделала». Я всегда сеяла лук слишком густо.
Под вечер я собрала огурцы, два кабачка, несколько помидоров, зелени срезала пучок. Всё уложила в сумку. Закрыла теплицу, полила то, что не успела утром. Шланг снова промочил левое плечо. Я привычно отряхнулась.
У ворот садоводства столкнулась с Аркадием Борисовичем, председателем. Он нёс в руке какой-то список, наверное, по взносам ходил.
— Галина Петровна, добрый вечер! Как урожай?
— Хорошо, Аркадий Борисович. Всё в порядке.
— Вот и отлично. Видел, вы нынче особенно за грядками следите. Молодец.
Я улыбнулась ему. Пошла к автобусной остановке.
Автобус пришёл через двенадцать минут, я специально смотрела на часы, хотя обычно не смотрю. Просто хотелось чем-то занять руки. Народу в автобусе было немного, вечер будний. Я села у окна, поставила сумку с овощами на колени. За окном проплывали заречные улицы, старые тополя, детская площадка с облупившейся горкой.
Я думала о Нине Павловне.
Нет, не с жалостью. Не с торжеством. Со странным смешанным чувством, которое трудно назвать. Что-то вроде усталости. Жаль, что до всего этого вообще дошло. Что пришлось придумывать какой-то японский препарат с нелепым названием. Что пришлось стоять и наблюдать, как немолодая одинокая женщина трясётся от страха. Что в шестьдесят семь лет я разыгрываю соседку, как в детском театре.
С другой стороны. Что ещё было делать? Пойти поскандалить, поплакать, поссориться навсегда? Написать в правление садоводства? Чтобы что? Чтобы её оштрафовали на пятьсот рублей? Это её не остановило бы. Только озлобило бы.
А вот страх, судя по всему, остановил.
Дня через три я снова приехала на участок. Погода испортилась, с утра накрапывал дождик, небо было серое, низкое. Такое небо хорошо для огурцов и плохо для настроения.
Нина Павловна сидела в своём шезлонге под навесом. С чаем, с плюшкой. Как обычно. Когда я прошла мимо, она посмотрела на меня. Я посмотрела на неё. Мы кивнули друг другу. Как незнакомые люди в лифте.
Больше она ко мне через забор не перегибалась. Не просила помидорку, не интересовалась урожайчиком. Молчала.
И через щель больше не лазила. Я проверяла каждое утро. Плоды стояли на месте.
Однажды, примерно через неделю, я поймала себя на том, что смотрю через забор на её запущенные грядки. Лебеда выросла уже выше пояса. Под ней что-то шевелилось, наверное, мыши. Теплица стояла с открытой дверцей, внутри пыль и старые горшки. На скамейке у домика лежал журнал, намокший от ночного дождя, она его, видно, забыла накрыть.
Я подумала: а что если она заболеет по-настоящему? Не от воображаемого яда, а просто так, как болеют в нашем возрасте. Неожиданно, быстро. Кто ей поможет? Племянник из Ярославля? Он приедет на следующий день после звонка, если приедет вообще.
Мысль была неприятная. Я отогнала её. Не моя забота. Или моя?
Я не знаю.
Посадила огурцы, которые уже просились в банки. Поставила на огонь кастрюлю воды. Резала зелень, чеснок, раскладывала по банкам листья хрена, зонтики укропа. Всё это я делала много лет подряд, каждое лето, сначала вместе с Виктором, потом одна. Руки всё помнят сами.
В обед позвонила Зинаида.
— Ну как, сработало? — спросила она.
— Сработало.
— Она призналась?
— Прибежала сама. Думала, что отравилась.
— Вот дурёха, — сказала Зинаида. Без злобы, скорее с каким-то усталым пониманием.
— Ну, она такая, — сказала я. — Сама на себя.
— А воровать больше не будет?
Я немного помолчала. Смотрела на банки с огурцами, которые рядами стояли на столе, сверкали зеленью сквозь стекло.
— Не знаю, Зин. Сейчас не будет. А потом… не знаю. Люди они ведь такие. Сегодня боятся, завтра забывают.
— Ну, камеры-то у тебя теперь есть, — засмеялась Зинаида.
— Камеры, — повторила я. — Ага.
Я тоже засмеялась. Тихонько.
— А ты не жалеешь? — спросила вдруг Зинаида. Голос у неё стал серьёзнее.
Я подумала. Честно подумала, не как отвечают автоматически.
— Нет. Жалею только, что до такого вообще дошло. Что она сама до такого дошла. Понимаешь?
— Понимаю, Галь. Понимаю.
Зинаида немного помолчала.
— Ладно. Ты огурцы закрываешь?
— Закрываю.
— С хреном?
— А как же. И с листом смородины.
— Вот за что я тебя люблю, — сказала Зинаида. — Всё делаешь правильно.
Мы попрощались. Я убрала телефон.
За окном домика шумел дождь. Капли стучали по шиферной крыше, скатывались с края и падали в старое ведро, которое я поставила под водосток ещё в мае. Ведро было уже почти полное.
Я открыла дверь домика, постояла на пороге. Смотрела на свой участок. Тёмно-зелёные ряды помидоров в теплице, видные сквозь поликарбонатную стенку. Огуречные плети, уцепившиеся за натянутые верёвки, с жёлтыми цветочками. Грядка лука, аккуратная, прополотая. Грядка с морковью. Клубника, давно отошедшая, только листья остались. Всё это я сделала своими руками. Начиная с февраля, с тех маленьких стаканчиков из-под сметаны, подписанных маркером на подоконнике в квартире в Заречье.
Виктор любил говорить, что дача, это не огород. Дача, это способ думать. Когда копаешь, полешь, поливаешь, голова устаёт от лишних мыслей и начинает думать правильно. Просто и правильно.
Может, он и прав был.
Я зашла обратно, закрыла дверь от дождя. Поставила чайник. Пока закипал, смотрела в маленькое окошко на соседский участок. Нины Павловны под навесом уже не было. Ушла в домик, наверное, от дождя. Шезлонг стоял пустой, мокрый.
Чайник засвистел. Я налила кружку, бросила пакетик чая, отрезала кусочек хлеба. Хлеб у меня был из дома, городской, из «Пятёрочки». Виктор любил деревенский, с хрустящей корочкой. Я иногда пеку сама, в духовке, когда зима и скучно. Летом некогда.
Я сидела за столом, пила чай, смотрела в окно на дождь. Думала ни о чём конкретном. Просто сидела.
Дача без людей делает тебя тихим. Это не плохо и не хорошо. Просто так.
Август пришёл быстро, как всегда. В первых числах я начала убирать чеснок, он уже пожелтел как надо. Выкапывала вилами, раскладывала на деревянных щитах сушиться. Запах чеснока на солнце, это один из лучших запахов лета. Виктор говорил, что по этому запаху можно понять, что лето перевалило за середину.
Нина Павловна появилась у забора в один из таких дней. Не у щели, не крадучись. Просто подошла, встала у нормальной части забора, где доски держатся крепко.
— Галина Петровна.
Я подняла голову.
— Слушаю.
Она помолчала секунду. Потом протянула через забор бумажный пакетик.
— Вот. Плюшки из магазина взяла. Попробуйте.
Я смотрела на пакетик. Он был обычный, магазинный, с бумажной ручкой.
— Спасибо, — сказала я.
Взяла. Нина Павловна кивнула и пошла обратно к своему шезлонгу. Не спеша, вразвалочку, как обычно. Больше ничего не сказала.
Я положила пакетик на стол в домике. Открыла. Внутри были обычные плюшки с сахаром, такие продают в хлебном отделе за двадцать два рубля штука. Три штуки.
Я съела одну с чаем. Ничего особенного. Сладкая, немного пересушенная.
Что это было, я не знаю. Извинение? Попытка помириться? Или просто так, от неловкости? Не берусь сказать. Нина Павловна человек сложный, я её до конца не понимаю и, наверное, уже не пойму.
Плюшки были обычными. Но я их съела. Все три.
А потом пошла обратно к чесноку.
В середине августа я привезла на участок рассаду земляники, новые усы от «Виктории». Разделила их, рассадила в свежие ямки, полила, присыпала мульчей. На следующий год будет хороший урожай, если зима не подведёт.
День садовода прошёл хорошо. Аркадий Борисович хвалил кабачки у Нины Фёдоровны с третьей улицы. У меня взяли помидор «Бычье сердце» на дегустацию. Первое место я не заняла, первое было у Михаила Ивановича с огурцами. Но всё равно приятно.
Нина Павловна на праздник не пришла. Я видела, что утром она была на участке, потом уехала раньше обычного.
Конец августа. Начинаю убирать помидоры на хранение. Те, что не успевают дозреть, снимаю зелёными, складываю в ящики. Виктор этого не любил, он говорил, что зелёный помидор, это не помидор. Но сделать ничего не могу, заморозки ждать не будут.
Шланг с дыркой я так и не починила. Наверное, уже и не буду в этом году. В следующем куплю новый.
Теплица стоит, поликарбонат немного пожелтел от солнца, но держится. Виктор её строил на совесть.
Я уезжаю с дачи всегда последней из наших рядов, в конце октября. Закрываю домик на три замка, кладу на полки нафталин от мышей, накрываю пленкой рассадные ящики. Прощаюсь до следующей весны.
В этот раз, уходя, я остановилась у ворот и оглянулась. Участок выглядел аккуратным, убранным. Грядки перекопаны, теплица закрыта, инструменты убраны под навес. Всё на своём месте. Всё сделано.
Через забор был виден участок Нины Павловны. Шезлонг она уже унесла в домик. Лебеда на грядках стояла засохшая, бурая. Теплица открыта нараспашку, дверца хлопала на ветру. Было видно, что она уже уехала несколько дней назад, не попрощавшись.
Я постояла. Потом вышла за ворота и закрыла на замок.
Автобусная остановка, пятнадцать минут ожидания, дорога домой. Квартира в Заречье, второй этаж, окно смотрит на тополь. Осень на тополе была жёлтая, красивая.
Я поставила сумку, умылась, включила чайник. Открыла балконную дверь, подышала воздухом. В городе пахло опавшей листвой и немного выхлопными газами. Не то что на даче, но всё равно хорошо. Осень везде хороша.
Телефон лежал на столе. Я взяла его, открыла контакты. Нашла «Зинаида».
Нажала вызов.
Долгие гудки. Потом она подняла.
— Галь, привет! Ты с дачи?
— С дачи, — сказала я. — Всё убрала. Закрыла.
— Ну и хорошо. Как там?
— Хорошо там. Помидоры хорошие были в этом году. Огурцы тоже.
— Заезжай в воскресенье, я пироги делаю.
— Заеду, — сказала я. — Зин, ты вот что. Приедешь в воскресенье, я тебе банку огурцов привезу. С хреном, с листом. Как ты любишь.
— Вот это дело! — обрадовалась она. — Жду тогда.
— Жди.
Мы помолчали секунду. Просто так, по-дружески, без неловкости.
— Как она там? Соседка твоя? — спросила Зинаида.
— Нормально, — сказала я. — Плюшки принесла в августе.
— Плюшки, значит.
— Плюшки.
— Ну и ладно, — сказала Зинаида. — Жизнь продолжается.
— Жизнь продолжается, — повторила я.
За окном тополь качал жёлтыми ветками. По улице шла женщина с собакой, маленькой, рыжей. Собака тянула поводок в сторону лужи и что-то там вынюхивала. Женщина тянула собаку назад. Обычный осенний вечер в Заречье.
Я стояла у окна с телефоном в руке. Чайник давно уже выключился. На кухне пахло заваренным чаем.
— Ладно, Зин. Пойду ужинать.
— Иди, иди. До воскресенья.
— До воскресенья.
Я убрала телефон. Пошла на кухню, налила чай. Открыла холодильник. Достала банку со своими огурцами, открыла, выложила на тарелку несколько штук. Нарезала хлеб. Поставила перед собой.
Огурцы хрустнули, когда я взяла вилку.
Всё своё.
