Анна Степановна услышала плач в первую же ночь.
Не громкий, не навзрыд. Тихий такой, сдавленный, будто человек зажимает рот подушкой, чтобы не мешать никому. Именно такой плач и режет по сердцу сильнее всего. Потому что в нём нет надежды на то, что кто-то придёт.
Она лежала на своей кровати, смотрела в потолок, где уличный фонарь рисовал длинную тень от форточки, и слушала. За стеной, в комнате, куда въехали сегодня, плакал ребёнок.
Анна Степановна знала этот плач. Она сама так плакала когда-то. Давно. После Серёжи.
Она встала, накинула халат, прошла на кухню. Поставила чайник. Долго смотрела на огонь конфорки, пока вода не закипела. Выпила кружку с засохшим кусочком сахара вприкуску, как привыкла ещё в детстве. Легла. Плач за стеной к тому времени затих.
Утром она скажет себе, что, может, почудилось.
Но она знала, что не почудилось.
—
Переезд начался в воскресенье, в половине третьего дня, когда Анна Степановна как раз слушала по радио концерт по заявкам. Передавали «Подмосковные вечера», и она сидела у окна с вязанием, и всё было хорошо, тихо, привычно. И вдруг в коридоре грохнуло так, что она уронила спицу.
Она вышла посмотреть.
В коридоре стояли две фигуры. Женщина лет тридцати пяти, невысокая, с лицом серым от усталости, в куртке, застёгнутой на все пуговицы, хотя в подъезде было тепло. И девочка. Худая, длинная, с косичкой набок, в пальто явно не по размеру. Большая клетчатая сумка валялась на полу, из неё высыпались какие-то вещи: свитер, книжки, жестяная коробка из-под печенья.
— Я же сказала нести аккуратно! Вечно ты! Вечно! Ничего поручить нельзя!
Женщина говорила негромко, но так, что хуже громкого. Сквозь зубы. Девочка молча собирала вещи с пола, не поднимая головы. Руки у неё чуть дрожали.
— Мама, я споткнулась, тут порог…
— Не оправдывайся. Просто делай, что говорят.
Анна Степановна стояла в дверях своей комнаты и смотрела. Женщина подняла глаза. В них не было злости. Была такая усталость, что Анна Степановна невольно сделала шаг назад.
— Вы, наверное, соседка? — спросила женщина. Не грубо. Просто голос, из которого вынули всё лишнее.
— Да, — сказала Анна Степановна. — Я Анна Степановна. Здравствуйте.
— Светлана. — Женщина не протянула руку, кивнула только. — Это Катя.
Девочка наконец подняла голову. Посмотрела на Анну Степановну. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и такие… осторожные. Как у кошки, которую много раз прогоняли.
— Здравствуйте, — сказала девочка тихо.
— Здравствуй, — ответила Анна Степановна. — Ты не ушиблась?
Девочка помотала головой. Светлана уже тащила следующую сумку, спиной к ним обеим.
— Катя, хватит стоять. Иди помогай.
Девочка пошла. Анна Степановна вернулась к себе. Концерт по заявкам уже закончился. Говорили что-то про погоду на завтра. Ожидались заморозки.
Она взяла спицу, нашла петлю, продолжила вязать.
За стеной двигали мебель.
—
В коммуналке жили четверо. Ну, теперь пятеро, если считать Катю. Анна Степановна занимала маленькую комнату с окном на тополь. Дед Павел, которого все звали просто дед Паша, сидел в большой комнате в конце коридора и при любом поводе объяснял, что воевал, и поэтому имеет право на большую комнату, хотя всем было понятно, что на самом деле он просто дольше всех жил здесь. Зинаида Михайловна, которую за глаза звали просто Зинаида, занимала среднюю комнату и знала всё про всех, хотя никто её ни о чём не просил. Четвёртая комната долго пустовала, потому что в ней был плохой запах от прежних жильцов, но управдом в конце концов сделал ремонт и вот теперь.
Теперь там жили Светлана и Катя.
На общей кухне стояло три холодильника и два стола. У каждого была своя полка в холодильнике и своя конфорка. Это был негласный закон, строже которого Анна Степановна в жизни не встречала.
—
Через три дня после переезда она увидела, как Катя греет макароны.
Было около семи вечера. Анна Степановна пришла на кухню поставить молоко, и Катя стояла у плиты. На сковородке, без масла, прямо на горячем дне, шипели и подгорали варёные макароны. Девочка помешивала их вилкой и смотрела в окно, где уже совсем стемнело. На ней была школьная форма, фартук поверх неё, и тапочки на босу ногу, хотя в кухне было прохладно.
— Мама ещё не вернулась? — спросила Анна Степановна, хотя и так знала ответ.
Светлана работала в ночную смену на хлебозаводе. Возвращалась утром, спала до обеда, уходила к шести. Катя оставалась одна.
— Нет, — сказала Катя. Не повернулась. — Она в ночь.
— Ты поела уже?
— Ем вот.
Анна Степановна посмотрела на сковородку. Макароны прилипали ко дну. Девочка соскребала их аккуратно, чтобы не поцарапать.
— А масло есть?
— Кончилось.
Анна Степановна открыла свой холодильник. Достала масло. Положила рядом с плитой.
— Возьми, — сказала она. — У меня лишнее.
Катя наконец обернулась. Посмотрела на масло. Потом на Анну Степановну. В глазах снова была эта осторожность, и ещё что-то. Что-то похожее на желание отказаться, потому что принимать помощь страшно.
— Спасибо, — сказала она всё-таки. — Я верну.
— Не надо.
Анна Степановна взяла свою кружку с молоком и ушла к себе.
В коридоре она остановилась и постояла минуту. Прислушалась.
На кухне тихонько потрескивало масло на сковородке.
—
Дед Паша объявился на кухне ровно тогда, когда Анна Степановна пожарила блины. Это произошло в октябре, уже после того, как Катя начала иногда заходить к ней за солью или за спичками, что, конечно, было просто поводом зайти, и обе это понимали.
В то утро Анна Степановна решила напечь блинов. Просто так. Потому что давно не пекла, и потому что тесто всё равно замешала с вечера.
Запах пошёл по коммуналке такой, что дверь комнаты деда Паши открылась сама.
— Что за праздник? — прогремел он из коридора.
— Никакого праздника, — сказала Анна Степановна. — Блины.
— Блины! В будний день! — Дед Паша вошёл в кухню в домашних штанах и тельняшке. Сел на табурет без приглашения. — У меня изжога от блинов.
— Тогда не ешь.
— Ну один-то можно.
Катя сидела за вторым столом с учебником по математике. Она пришла ещё полчаса назад, попросила разрешения позаниматься, потому что в комнате, сказала, «не думается». Анна Степановна разрешила, не спрашивая зачем. Она и сама знала, что в пустой комнате иногда не думается.
— Ты чего головуломаешь? — спросил дед Паша у Кати. Без особого интереса, просто чтобы говорить.
— Задача. Не получается.
— Какая задача?
— Про бассейны. Два бассейна, один вытекает, другой вытекает…
— А, эти. Они все у меня вытекали. Я в школе и не решал. Всё равно, говорил учителю, кто в здравом уме будет одновременно наливать и выливать воду? Расточительство.
Катя неожиданно засмеялась. Тихо, быстро, зажав рот ладонью, будто засмеялась без разрешения.
— Но решать надо, — сказал дед Паша уже серьёзнее. — Дай-ка.
Он взял учебник, посмотрел. Поморщился. Вернул.
— Не помню уже. Ты у Степановны спроси, она в архиве работала, там всё на цифрах.
— Я в архиве описи составляла, — сказала Анна Степановна, переворачивая блин. — Но задачи помню. Давай после.
Катя кивнула и уставилась в учебник с таким видом, будто задача была персональным врагом.
Дед Паша получил свой блин, съел молча и ушёл, не сказав спасибо. Но у двери остановился.
— Нормальные блины, — сообщил он. — В следующий раз чуть тоньше делай.
— Буду знать, — сказала Анна Степановна.
Дверь закрылась. Катя снова засмеялась, на этот раз не прячась.
—
Билет в кино нашёлся случайно. Анна Степановна шла мимо Дома культуры и увидела афишу. Показывали старый советский фильм, из тех, которые она любила. Взяла два билета, сама не зная зачем. Потом поняла зачем.
Вечером постучала к Кате.
— Ты завтра свободна?
Катя смотрела на неё с порога. За спиной у неё была та самая жестяная коробка из-под печенья, открытая. Там лежали какие-то бумажки, вырезки. Катя быстро закрыла коробку.
— Свободна, — сказала она осторожно.
— Вот. — Анна Степановна протянула билет. — В Доме культуры кино. Хороший фильм, я смотрела раньше. Пойдёшь?
Катя взяла билет. Посмотрела на него. Потом на Анну Степановну.
— А мама…
— Мама в ночь завтра?
— Да.
— Значит, одна пойдёшь. Или вместе пойдём, если хочешь.
Молчание.
— Хочу вместе, — сказала Катя очень тихо. Почти неслышно.
—
В темноте зала Анна Степановна почувствовала, что девочка плачет, когда уже шли финальные титры. Плечо рядом чуть-чуть вздрагивало. Анна Степановна не посмотрела. Просто открыла сумку, нащупала платок. Льняной, с мелкими синими цветочками по краю. Она всегда носила его с собой. Это был Коленькин платок. Муж привёз из командировки, откуда-то из Прибалтики, ещё до того, как всё случилось.
Она протянула платок, не глядя. Просто положила на подлокотник рядом с девочкиной рукой.
Катя взяла. Не сразу. Но взяла.
Когда зажёгся свет, глаза у Кати были красные. Она держала платок в обеих руках и смотрела на него.
— Красивый, — сказала она.
— Старый, — ответила Анна Степановна. — Мужа моего был. Давно уже.
— Вы его потеряли?
— Рано потеряла. Он болел. — Анна Степановна помолчала. — И сына потеряла потом. Сережа. Ему двадцать три было. Утонул на рыбалке. Один поехал, никому не сказал.
Катя не сказала «простите» и не сказала «как жаль». Она просто посмотрела. И в этом взгляде было что-то такое взрослое, что Анна Степановна вдруг поняла: эта девочка знает, что слова тут не помогают.
— Возьми платок, — сказала Анна Степановна. — Поноси пока.
— Но это же…
— Поноси, я говорю.
Они вышли на улицу. Было холодно, уже совсем по-осеннему. Пахло мокрым асфальтом и жжёными листьями.
— Анна Степановна, — сказала Катя на углу. — А почему фильм называется так? «Простые вещи»?
— Потому что самое главное, — сказала Анна Степановна, — всегда простое.
Они дошли до дома молча. Но молчание было другое, не то первое, настороженное. Это было то молчание, в котором люди идут рядом, не чувствуя необходимости заполнять его словами.
—
С математикой разобрались за три вечера. Катя приходила к Анне Степановне с учебником, садилась за стол, Анна Степановна объясняла. Не как учительница, просто как человек, который умеет считать и объяснять без раздражения.
— Вот смотри. Бассейн наполняется за восемь часов, вытекает за двенадцать. Значит, за один час сколько наполнилось?
— Одна восьмая.
— И вытекло?
— Одна двенадцатая.
— Что осталось?
Катя считала. Хмурилась. Считала снова.
— Одна двадцать четвёртая?
— Правильно. А теперь сколько часов, чтобы наполнить до краёв?
Катя считала долго. Потом подняла голову.
— Двадцать четыре?
— Двадцать четыре.
Катя смотрела в тетрадь с таким удивлением, будто задача была фокусом.
— А раньше я вообще не понимала, зачем это нужно.
— Может, и не нужно. Зато понять приятно.
— Это как замок открыть, — сказала Катя. — Сначала не открывается. Потом раз, и открылся. И непонятно даже, почему раньше не открывался.
Анна Степановна посмотрела на неё.
— Именно, — сказала она.
—
Про кеды вышла целая история.
Анна Степановна заметила, что у Кати кеды дырявые. Носок правого разошёлся по шву, и в холодную погоду девочка подкладывала внутрь бумагу. Это было видно по тому, как она ходила. Немного осторожно. Чтобы бумага не сдвинулась.
В универмаге на соседней улице Анна Степановна нашла кеды нужного размера. Синие, с белой полосой. Хорошие. Принесла домой, постучала к Кате.
— Вот. Примерь.
Катя смотрела на кеды.
— Откуда?
— От племянницы остались. Малы ей оказались, выбросить жалко. Тебе должны подойти, у тебя нога маленькая.
Катя знала, что это неправда. Анна Степановна это видела по её лицу. Но Катя взяла кеды. Примерила. Подошли точь-в-точь.
— Спасибо, — сказала она. Тихо. И не подняла голову.
— На здоровье, — сказала Анна Степановна так же тихо. — Носи.
Обе притворились, что история с племянницей правдивая. Иногда это тоже забота. Не видеть того, что человеку стыдно принять напрямую.
—
Зинаида Михайловна всё испортила в ноябре.
Она была не злая. Анна Степановна это знала. Просто такой человек, для которого молчать хуже, чем говорить. Слова у неё изо рта лезли сами, и она не всегда успевала подумать, стоит ли им лезть.
Светлана пришла домой утром после смены. Анна Степановна слышала, как она открывает дверь, как ставит сумку. А потом в коридоре появилась Зинаида.
— Светлана, ты уж прости, я не вмешиваюсь, — начала она голосом человека, который уже вмешался. — Но ты знаешь, что Степановна твоей Кате кеды купила?
Тишина.
— Кеды? — голос Светланы был ровный. Слишком ровный.
— Ну да. И занималась с ней. И в кино водила. Хорошее дело, я не говорю. Но ведь чужая тётка твою дочь одевает. А ты и не чешешься. Я не осуждаю, просто ты знать должна.
Анна Степановна стояла у себя за дверью и слышала всё.
— Спасибо, Зинаида Михайловна, — сказала Светлана. Всё тем же ровным голосом.
Потом хлопнула дверь её комнаты. Тихо, без грохота. Что было даже хуже грохота.
—
Катя пришла вечером сама. Без учебника, без повода. Постучала, вошла, села на стул и долго смотрела в окно, где тополь уже совсем облетел.
— Мама сегодня молчит, — сказала она наконец.
— Устала, наверное, — сказала Анна Степановна.
— Нет. Молчит по-другому. Я знаю, как она молчит, когда устала, и как когда злится.
— И как сейчас?
— Не знаю. Не узнаю.
Помолчали.
— Анна Степановна, а у вас были с мамой…- Катя остановилась. — Ну, вы понимали друг друга?
Анна Степановна подумала.
— Не всегда. Мама у меня строгая была. Послевоенная. Такие они были все. Не говорили о том, что чувствуют. Просто делали.
— Моя тоже не говорит, — сказала Катя. — Она вообще не говорит. Работает, спит, снова работает. Я иногда думаю… — Она снова остановилась.
— Говори.
— Я иногда думаю, что я ей мешаю. Что без меня ей было бы проще.
Анна Степановна отложила вязание.
— Это неправда, — сказала она. — Ты слышишь? Это неправда. Она работает ночами именно потому, что ты есть.
— Но она же не говорит…
— Некоторые люди не умеют говорить. Не потому что не чувствуют. А потому что никто не научил.
Катя смотрела на неё. Долго.
— Вас тоже не научили?
Анна Степановна подняла вязание. Нашла петлю. Не сразу ответила.
— Меня научил Коля. Муж. Он умел говорить. А потом его не стало, и я опять разучилась. Старая наука, она плохо держится, если не практиковать.
Катя пришла домой поздно. Почти в девять.
А через два дня началась гроза.
—
Светлана нашла платок в воскресенье.
Она убиралась в комнате, вытряхивала вещи из-под кровати. Катина жестяная коробка опрокинулась, и из неё вывалилось всё содержимое: вырезки из журналов, несколько фотографий, школьная грамота за прошлый год и платок. Льняной, с синими цветочками.
Светлана подняла платок. Потрогала. Это была явно не их вещь. Слишком старая, слишком аккуратная. Такие не покупают в переходе.
Она вышла в коридор.
— Катя!
Катя шла из кухни с кружкой чая.
— Это что?
Катя увидела платок и остановилась.
— Анна Степановна дала. Поносить.
— Дала поносить? — Светлана говорила тихо. Это было нехорошо. — Чужую вещь. И ты взяла.
— Она сама предложила, мама.
— Ты взяла чужое!
— Она предложила! Это не чужое, она дала!
— Она тебя жалеет! Понимаешь? Она тебя жалеет, потому что ты ходишь к ней как побирушка!
Что-то лопнуло в воздухе. Катя поставила кружку на подоконник. Руки у неё тряслись, но лицо стало твёрдым.
— Я не побирушка.
— Кеды она тебе купила! Кино! Математика! Что ещё? Что ещё ты у неё берёшь?
— Она добрая! Она добрая, мама, просто добрая! Ты не знаешь, что это такое, потому что ты сама никогда…
— Катя!
— Ты меня бросила! — Голос у Кати сорвался. — Ты меня бросила, ты работаешь, чтобы меня не видеть! Ты такая же, как твоя мать! Ты тоже бросила!
Тишина.
Такая, что было слышно, как капает кран на кухне.
Светлана стояла с платком в руках и смотрела на дочь. Лицо у неё было белое.
Катя убежала к себе. Дверь она не хлопнула. Просто закрылась там.
Светлана стояла в коридоре ещё долго.
Потом посмотрела на платок в своих руках.
Пошла к двери Анны Степановны. Постучала.
—
Анна Степановна открыла. Увидела Светлану с платком. Всё поняла.
— Заходи, — сказала она.
Светлана зашла. Огляделась. В комнате было уютно, хотя небогато. Тюлевые занавески, книги на полке, вязание на кресле. На стене маленькая фотография в рамке. Мужчина и женщина, молодые совсем.
— Это муж? — спросила Светлана.
— Коля. И я. Шестьдесят второй год.
Светлана опустила глаза на платок.
— Я пришла не ругаться.
— Я вижу.
— Я пришла… — Светлана замолчала. Потом просто села на стул, не спрашивая разрешения, как садятся, когда ноги больше не держат. — Она сказала, что я бросила её. Как моя мать.
Анна Степановна молчала.
— Я сама детдомовская, — сказала Светлана. Ровно. Без надрыва. — Меня оставили в роддоме. Я не знаю, кто мать. Может, и она детдомовская была, я не знаю. Я выросла в детдоме, там нас не учили. Там кормили, одевали, учили читать. Но не учили… — Она снова остановилась. — Там не обнимали. Там не говорили «доброе утро». Там говорили «подъём» и «отбой». Я не знаю, как быть матерью. Я правда не знаю. Я стараюсь, я работаю, я не пью, я… — Голос у неё надломился. — Я кормлю её. Но она говорит, что я бросила.
Анна Степановна слушала, не перебивая.
— И ещё, — продолжала Светлана уже тише. — Я не умею принимать помощь. Зинаида сказала про кеды, и я… внутри всё скрутилось. Потому что мне казалось: вы жалеете. Подачка. Я ненавижу подачки. В детдоме всегда было ощущение, что нас жалеют. Чужие дети, государственные. Это унизительно. И я… я сразу так подумала про вас.
— Это не подачка, — сказала Анна Степановна. — Я знаю, что такое подачка. Это когда дают, чтобы самим почувствовать себя хорошими. А я… — Она помолчала. — Катя мне напоминает. Не кого-то конкретного. Просто то время, когда рядом был ребёнок. Мой Серёжа. После него я закрылась. Думала: если никого не пущу в сердце, то и терять будет некого. Горе меньше будет. — Она покачала головой. — Ошиблась. Горя не убыло. А жизнь убыла. Катя первая за много лет, с кем мне не одиноко.
Светлана смотрела на неё.
— Вы тоже одинокая?
— Очень, — сказала Анна Степановна просто.
Светлана опустила голову. Платок в её руках лежал аккуратно сложенный, квадратиком.
— Она права? — спросила Светлана. — Катя. Что я как моя мать?
Долгая пауза.
— Нет, — сказала наконец Анна Степановна. — Твоя мать тебя оставила. А ты здесь. Ты пришла сюда не ругаться, а понять. Это разные вещи, Света.
Светлана подняла голову.
Анна Степановна впервые назвала её Светой. Обе это заметили.
Светлана не заплакала. Просто посидела ещё немного, молча. Потом встала.
— Я заберу платок? — спросила она. — Верну Кате. Скажу… — Она запнулась. — Скажу, что ошиблась.
— Скажи.
Светлана пошла к двери. У порога обернулась.
— Спасибо, — сказала она. Без «за что», просто «спасибо».
— На здоровье, — сказала Анна Степановна.
—
В декабре всё переменилось.
Анна Степановна позвонила Марине Ивановне, завучу школы. Они были знакомы давно, ещё с тех времён, когда Анна Степановна работала в архиве и помогала школе разбирать старые документы. Поговорили. Долго. Анна Степановна говорила осторожно, не просила, а объясняла. Про Светлану, про ночные смены, про то, что дочь одна.
Марина Ивановна позвонила через три дня.
— В школе открылось место гардеробщицы. Полставки. С десяти до двух. Утром и в обед. Если ваша соседка хочет, пусть придёт познакомиться.
Анна Степановна постучала к Светлане в тот же вечер.
— Я не просила вас, — сказала Светлана. Не зло. Просто сразу назвала вещи своими именами.
— Знаю, — сказала Анна Степановна. — Я сама. Ты можешь отказаться.
Светлана молчала долго.
— Это в Катиной школе?
— Да. Она будет видеть тебя каждый день. В обед можно вместе домой.
Ещё молчание.
— Я не умею принимать помощь, — сказала Светлана. Это была не жалоба. Просто факт.
— Учись, — сказала Анна Степановна. — Я тоже учусь. Пускать людей. Давно не практиковала.
Светлана ушла к Марине Ивановне на следующий день.
Вернулась с видом человека, который только что прыгнул с высоты и приземлился целым.
— Взяли, — сказала она в коридоре. — С первого января.
— Хорошо, — сказала Анна Степановна.
— Катя… Катя знает?
— Нет ещё.
— Тогда я сама скажу. — Светлана помолчала. — Сама.
—
Катя узнала в тот же вечер. Анна Степановна слышала через стену обрывки. Не слова, а интонации. Сначала удивление. Потом что-то неразборчивое. Потом тишина, которая не была тяжёлой.
А ещё через полчаса Катя постучала к Анне Степановне.
— Она сказала, что вы… — Катя не договорила. Просто стояла в дверях и смотрела.
— Иди домой, — сказала Анна Степановна мягко. — Мама ждёт.
Катя кивнула. Развернулась. Потом обернулась.
— Анна Степановна, — сказала она. — Тот платок. Я его храню. Знаете?
— Знаю, — солгала Анна Степановна. Но это была хорошая ложь.
—
Новый год собрался на кухне сам собой.
Никто ни о чём не договаривался заранее. Просто в половине десятого вечера тридцать первого декабря Анна Степановна поставила на общий стол тарелку с пирогами. Она пекла их весь день, маленькие, с капустой и яйцом, по маминому рецепту. Поставила тарелку и пошла за чайником.
Вернулась, а за столом уже сидел дед Паша.
— Пироги? — спросил он.
— Пироги.
— Сяду тогда. Всё равно телевизор сломался. — Он сел, подтянул тарелку поближе. — Катя лето хорошо прожила, кстати. Портфель мне починила. Нитки взяла, иголку, взяла и зашила, как надо. Никто не просил. Взяла и починила.
— Я знаю, — сказала Анна Степановна. — Она и в больницу к тебе приходила, когда ты лежал в сентябре.
— Приходила, — сказал дед Паша. Помолчал. — Яблоки приносила. Антоновку. Я антоновку люблю. Она запомнила.
Дверь кухни снова открылась. Пришла Зинаида в праздничном халате с рюшами.
— Ой, уже собрались! А я думала, одна буду. — Она поставила на стол банку маринованных огурцов. — Свои, с дачи. Берите.
Потом пришла Катя. В руках держала кастрюльку с картошкой.
— Мама сказала, сварить и принести. — Она поставила кастрюльку. Огляделась. Лицо у неё было такое, как у человека, который пришёл куда-то и понял, что именно тут и должен быть.
Светлана зашла последней. В руках был свёрток. Небольшой, завёрнутый в газету.
— Садись, Света, — сказал дед Паша. Первый раз назвал её по имени.
Светлана немного удивилась, но села. Положила свёрток на колени.
В коридоре хлопнула входная дверь.
— Кто там ещё? — спросила Зинаида.
Появилась незнакомая женщина в пальто, с тёплым шарфом. Огляделась удивлённо.
— Добрый вечер. Я, кажется, не вовремя…
— Марина Ивановна? — Анна Степановна встала.
— Я шла мимо, у меня здесь знакомые в соседнем доме, и увидела свет в окне… Не хотела мешать. — Завуч смотрела на стол, на людей за ним, на ёлочную веточку в банке посередине стола. — Но если можно…
— Садитесь, конечно, — сказала Катя раньше, чем кто-либо успел сказать. — Вот стул.
Марина Ивановна сняла пальто, повесила в коридоре, вернулась.
— Я без ничего, — сказала она виновато.
— Огурцы есть, — сообщила Зинаида.
Дед Паша полез куда-то в карман домашней куртки. Долго искал. Вытащил открытку. Старую, с видом Кремля в снегу. Края потрёпанные, цвет выгоревший.
— Вот, — сказал он. — С Новым годом. Всем сразу.
Катя взяла открытку. Посмотрела.
— Дед Паша, это же тысяча девятьсот… — она прочитала штамп, — шестьдесят восьмой год?
— Ну и что? Поздравление не портится. Как хорошее вино.
— Ты вино не пьёшь, — сказала Зинаида.
— Не пью. Но знаю, что оно не портится.
За столом засмеялись. Первый раз за весь вечер по-настоящему, без натяжки.
Светлана потянулась к своему свёртку. Развернула.
— Анна Степановна. — Она протянула варежки. Тёмно-синие, вязаные, с маленьким белым узором. — Это вам.
Анна Степановна взяла. Подержала в руках.
— Сама вязала?
— Сама. В перерыв на заводе. Там час бывает иногда, я сидела и вязала. Думала, успею к праздникам. Едва успела.
Анна Степановна надела одну варежку. Посмотрела на узор.
— Снежинки?
— Пробовала снежинки. Не очень вышло. Но в целом…
— В целом хорошо, — сказала Анна Степановна. — Очень хорошо, Света.
Она встала. Пошла к себе. Вернулась с небольшим пакетом.
— А это тебе, — сказала она и поставила пакет перед Светланой.
Светлана открыла.
Платок. Льняной, с мелкими синими цветочками по краю. Точно такой же, как тот. Только новый. И в правом нижнем углу вышита буква «С». Тонкая, аккуратная, синими нитками.
Светлана долго смотрела на него.
— Вы вышивали? — спросила она наконец.
— Ноябрь весь.
— Почему «С»?
— Потому что Светлана, — сказала Анна Степановна просто.
Светлана подняла голову. Глаза у неё были сухие, но что-то в лице переменилось. Как будто что-то очень давно стянутое вдруг отпустило.
— Спасибо, — сказала она.
Катя, которая всё это время стояла у плиты и мешала что-то в кастрюле, вдруг подошла к Анне Степановне. Обняла. Крепко, как обнимают, когда за спиной нет ни одного лишнего слова.
— Анна Степановна, — шепнула она. — Тот платок. Я его храню. Правда.
Анна Степановна не сразу ответила.
— Знаю, — сказала она на этот раз правду. — Носи.
По радио в коридоре пробили куранты. Двенадцать.
— С Новым годом! — сказала Зинаида громко.
— С Новым годом, — повторил дед Паша. Буркнул, но по-доброму.
— С Новым годом! — сказала Катя и вернулась к плите.
За окном грохнули первые петарды. Отблеск пробежал по кухне. Синий, потом красный, потом снова чёрное небо.
—
Марина Ивановна взяла пирожок. Огляделась. Рядом сидела Светлана и смотрела, как Катя возится у плиты с Анной Степановной. Катя что-то говорила, Анна Степановна отвечала, и обе смеялись тихо, по-домашнему, над чем-то своим.
— Знаете, — сказала Светлана. Голос у неё был очень тихий. Не для всех. Только для Марины Ивановны рядом. — Я всегда боялась, что Новый год это просто дата в календаре. Просто цифра меняется. А люди те же, и всё то же.
Марина Ивановна смотрела на неё.
— А сегодня… — Светлана помолчала. — Сегодня он есть. Новый год. Он настоящий.
Марина Ивановна кивнула. Не сказала ничего умного, не добавила ничего правильного. Просто пододвинула к Светлане тарелку с пирожками.
Светлана взяла один.
За окном снова грохнуло, и в синем вспышечном свете была видна Катина спина у плиты, и плечо Анны Степановны рядом, и пар от кастрюли, и варежки на краю стола, синие с белым узором, который не совсем вышел снежинкой, но в целом, в общем-то, очень хорошо.
Дед Паша хрустел огурцом.
Зинаида рассказывала что-то про племянника.
А жизнь, которая была всегда чуть-чуть в стороне от настоящей, в эту ночь наконец подвинулась. Поближе.
К столу.
К свету.
К людям.
