— Пятнадцать тысяч на твоего Романа? Ты в своём уме, Татьяна?
Григорий стоял в дверях кухни, держа чек из аптеки, который я по рассеянности оставила на тумбочке. Вернее, он держал не чек, а бумажку, которую я написала сама себе: «Роман, универ, 15 т.р., срочно». Записала утром, пока варила кашу, и забыла на виду.
— У парня первый курс университета, Гриш. У нас есть деньги.
— У нас? — он тихо засмеялся. — Это ты про свои или про мои?
Я стояла у плиты и смотрела в кастрюлю. Там булькала гречка. Я помешивала её ложкой и думала, что, наверное, давно следовало ожидать именно такого ответа. Четыре года брака. Четыре года я убеждала себя, что он просто бережливый. Что это хорошее качество. Что лучше бережливый, чем гуляка.
— Он поступил на бюджет, — сказала я ровно. — Нужны только учебники и общежитие на первый месяц.
— Вот пусть сам и зарабатывает на учебники. Я в его возрасте уже работал.
— Ему семнадцать лет, Григорий.
— И что? Я в семнадцать на заводе стоял.
Он положил мою бумажку на стол, аккуратно, уголком к уголку стола, словно это был важный документ. Потом открыл холодильник, достал кефир, посмотрел на дату, поставил обратно. Этот жест я знала наизусть. Он всегда так делал, когда не хотел продолжать разговор, но при этом хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.
— Татьяна, — произнёс он, уже выходя из кухни. — Это твои дети. Ты и корми.
Я помешала гречку. Раз, другой, третий. Крупа прилипала ко дну кастрюли, и я думала, что надо убавить огонь. Убавила. И ещё я думала: вот оно. Вот как это называется. Не бережливость. Не осторожность с деньгами. Я для него убыточное предприятие. Я и мои дети. Мы статья расходов, которую он терпит, пока она не превышает какой-то одному ему ведомый порог.
Романа я тогда собрала сама. Продала золотые серёжки, которые остались от матери, и добавила то, что успела отложить за три месяца из своей зарплаты, пряча деньги в конверт за подкладкой старой зимней куртки. Пятнадцать тысяч набрала. Точь-в-точь. Привезла сыну на вокзал, когда провожала его. Он взял молча, обнял меня, и я почувствовала, как он вырос за это лето. Не ростом. Чем-то другим.
В электричке домой я смотрела в окно и считала не деревья, а годы. Мне было сорок шесть лет. Алине, моей старшей, двадцать. Роман уехал. Дочь жила отдельно, снимала комнату с подругой, работала в парикмахерской. Мы жили втроём в двухкомнатной квартире в спальном районе Зареченска, в квартире Григория, и из этих троих только один человек считал, что деньги принадлежат ему одному.
В ту ночь я не спала. Лежала и слушала, как Григорий дышит рядом, ровно и тяжело, как человек, у которого совесть чиста. Я смотрела в потолок и думала методично, без слёз, почти спокойно. Думала: что у меня есть? Работа в поликлинике, регистратурой, зарплата двадцать две тысячи. Через полтора года, по бумагам, мне можно выходить на пенсию по льготному стажу, медицинскому. Квартиры своей нет. Накоплений нет. Дети есть. И есть это вот понимание, пришедшее именно сегодня, именно из-за пятнадцати тысяч рублей: рассчитывать тут не на кого.
Значит, надо рассчитывать на себя. Но умно.
Я начала с малого. Это важно, потому что большого у меня всё равно не было. Каждый месяц я стала откладывать по пятьсот рублей, потом по семьсот. Прятала в швейную машинку. Машинку «Подольск», старую, тяжёлую, в деревянном футляре с металлическими защёлками, оставшуюся от первого мужа, точнее, от его матери. Григорий эту машинку не любил. Говорил, что она занимает место, что надо бы выбросить, что в ней смысла нет. Я каждый раз отвечала, что машинка рабочая и выбрасывать рабочую вещь грех. Он фыркал и уходил. К машинке не подходил принципиально, как будто одно прикосновение к ней унизило бы его мужское достоинство.
Под нижней панелью корпуса, там, где крепится педаль привода, было небольшое пространство. Я положила туда жестяную коробку из-под печенья. Плотно закрывающуюся. Деньги складывала в конверты, конверты в коробку. Сначала это было смешно мало. За первые полгода набралось четыре тысячи. Я смотрела на них и думала: негусто. Но это было моё. Впервые за четыре года брака у меня было что-то, о чём он не знал.
Григорий контролировал расходы так, как другие люди контролируют разве что воздух в шинах перед дальней дорогой. Он проверял чеки. Не все, а выборочно, что было хуже, потому что никогда не знаешь, когда именно проверит. Он считал, сколько мы тратим на воду, и если счёт за коммунальные услуги был выше прошлого месяца хотя бы на сто рублей, начинался разбор. Кто оставил кран? Кто мылся дважды в день? Зачем стирка так часто, можно же реже?
Я научилась не спорить. Это тоже навык, и он даётся не сразу. Поначалу я объясняла, доказывала, один раз даже заплакала от злости, что только хуже. Потом нашла другое: слушать, кивать, обещать экономить, и делать своё. Тихо. Без лишних слов.
На продуктах он тоже следил. Не напрямую, конечно, в магазин со мной не ходил, но мог спросить, почему купила этот сорт масла, а не тот, который дешевле. Я начала покупать самое дешёвое масло, а разницу, рублей тридцать-сорок, откладывала. Смешные деньги. Но я их откладывала. Пакетики чая заваривала по два раза, это он замечал и одобрял, а сэкономленное шло в коробку. Я стала покупать хлеб в маленькой пекарне у рынка, где можно было взять вчерашний за полцены, и это стало моим маленьким ритуалом: прийти к открытию, купить хлеб, сэкономить двадцать рублей. Двадцать рублей это, конечно, не деньги. Но привычка копить, привычка думать о каждом рубле как о части чего-то большего, эта привычка постепенно меняла что-то внутри.
Примерно через год после той ночи с гречкой я оформила отдельную банковскую карту. Не в том банке, где у нас был общий счёт. В другом. Зашла в отделение в обеденный перерыв, заполнила заявление, получила карту через неделю. Выписки по этой карте приходили на отдельный почтовый адрес, электронный, который я завела специально и о котором Григорий не знал. Карту держала в кармашке сумочки, за подкладкой, где лежала ещё расчёска и старый автобусный билет. Место неприметное, случайно не наткнёшься.
Это был мой второй год в этом браке с открытыми глазами.
А потом подошёл срок выходить на пенсию.
Я ждала этого момента с тем особенным чувством, которое бывает, когда долго готовишься к чему-то важному и одновременно боишься, что что-то пойдёт не так. Григорий знал, что мне скоро на пенсию. Он уже несколько раз спрашивал, сколько будет пенсия, как это рассчитывается, сколько мне дадут. Я всякий раз говорила, что не знаю точно, что надо считать, что у меня не все документы в порядке.
— Какие документы? — спрашивал он, хмурясь.
— Ну, трудовая из первого места работы, там что-то с записями было. Надо запрашивать архив.
Он терял интерес. Архивы, запросы, документы, это была не его территория, он не любил бумажную возню, которую нельзя пощупать и которая не даёт немедленного результата.
На самом деле документы у меня были все. Пенсию мне назначили четырнадцать тысяч шестьсот рублей. Для нашего города неплохо, и для меня, честно говоря, хорошо. Я пришла в пенсионный фонд, написала заявление о перечислении на свою отдельную карту, и с первого же месяца деньги пошли туда. Григорию я сказала, что пенсия оказалась совсем маленькой, восемь тысяч, что у меня в пенсионной программе что-то не учли из-за тех самых архивных документов, и что я сожалею, но пока будет вот так.
— Восемь тысяч? — он смотрел на меня с той особенной гримасой, которую я про себя называла «бухгалтерское недовольство». — И что, это всё?
— Пока всё. Пусть разберутся с бумагами, тогда пересчитают.
— Долго разбираться будут?
— Не знаю, Гриш. Может, полгода, может, больше. У них очереди.
Он покачал головой, пробурчал что-то про государство и пошёл смотреть телевизор. Я убрала со стола чашки и подумала: вот теперь по-настоящему началось.
Из этих восьми тысяч, которые я якобы получала, я отдавала ему три, на «коммунальные и продукты». Это он сам придумал: раз она теперь пенсионерка, пусть хоть немного вкладывает в хозяйство. Пять тысяч я оставляла себе, говорила, что трачу на лекарства, на проезд, на мелочи. У меня действительно болели суставы, это была правда, и в поликлинику я ходила, и рецепты получала, и дешёвые таблетки покупала. На дорогие препараты я денег не тратила, терпела. Пять тысяч в месяц казались смешной суммой, но за год это уже шестьдесят. А настоящая пенсия, почти пятнадцать тысяч, вся шла на карту.
Я продолжала работать в поликлинике ещё два года. На полставки. Это тоже был расчёт: формально работающая пенсионерка не вызывает подозрений, и дополнительный доход. Со смены приходила усталая, садилась у кухонного окна, смотрела на двор, где качели и детская горка, и считала в голове. Считала не как раньше, с тревогой, а спокойно, методично. Вот этот месяц. Вот прибыло столько-то. Вот отложено столько-то. Вот осталось вот столько до круглой суммы.
Однажды зимой, когда Григорий уехал к своему брату на три дня, я достала коробку из машинки, разложила деньги на кровати и посчитала. Сто восемьдесят четыре тысячи рублей наличными. И ещё на карте, если смотреть суммарно за всё время, около трёхсот сорока тысяч. Итого больше пятисот тысяч рублей. Я сидела на кровати среди этих купюр, разной степени мятости, и у меня было очень странное чувство. Не радость. Что-то серьёзнее. Что-то похожее на то, что чувствуешь, когда сдаёшь важный экзамен и выходишь в коридор. Ещё не знаешь результата, но уже знаешь, что сделала всё, что могла.
Деньги пахли старым бельём и немного металлом от коробки. Я сложила их обратно, закрыла коробку, поставила на место. Зашла на кухню, поставила чайник. Налила себе чаю. Посидела в тишине.
Алина в тот год выходила замуж. Её жених, Сергей, был хорошим парнем, работал мастером на автосервисе, спокойным и основательным. Они сняли маленькую квартирку и хотели справить свадьбу по-человечески, но без размаха, человек на тридцать.
Алина позвонила мне, и в её голосе было то осторожное напряжение, с которым дети разговаривают с родителями, когда хотят попросить денег, но боятся поставить в неловкое положение.
— Мама, я понимаю, что у тебя пенсия маленькая…
— Сколько нужно? — спросила я прямо.
— Ну, мы с Серёжей сами тянем большую часть. Нам бы тысяч пятьдесят, если можно. Но если нет, правда, мы справимся…
— Алина. Пятьдесят я найду.
Молчание.
— Мама, откуда?
— Не беспокойся об этом. Приеду, привезу. И не говори Григорию.
Последнее она поняла сразу, без объяснений. Дети вообще многое понимали без слов, что происходит в этом доме, хотя я никогда не жаловалась им на мужа. Не считала правильным.
Пятьдесят тысяч на свадьбу дочери я отдала наличными, в конверте, в день, когда приехала к ней с пирогом и новыми занавесками, которые они с Сергеем присматривали. Алина держала конверт в руках и смотрела на меня.
— Мама, это очень много.
— Это нормально. Ты один раз выходишь замуж, я надеюсь.
Она засмеялась, и у неё задрожали губы, и я поняла, что она сейчас заплачет, и потому сказала: «Ну всё, показывай, что за занавески вы выбрали», и мы пошли смотреть ткань.
Роману через год после начала его учёбы понадобились деньги на ремонт в комнате общежития. Не официальный ремонт, а тот, который жильцы делают сами, чтобы жить по-человечески. Тридцать тысяч. Я дала. Он приехал на зимних каникулах, привёз мне банку варенья из черноплодки, которую он сам зачем-то сварил, и мы сидели с ним вечером на кухне, когда Григорий спал, и пили чай с этим вареньем, и разговаривали вполголоса. Он спросил:
— Ма, ты нормально?
— Нормально, — сказала я.
— Ты точно нормально?
Я посмотрела на него. Он был уже совсем взрослый, мой Роман. Высокий, серьёзный, с такими же, как у меня, тёмными глазами.
— Я справляюсь, — сказала я. — Учись хорошо.
Он понял, что расспрашивать не стоит, и мы ещё немного посидели в тишине, хорошей, тёплой, своей. За окном падал снег на крыши панельных домов, и фонари светили в нём желтоватыми кругами, и было в этом что-то важное, что я запомнила.
Шли годы. Медленно и быстро одновременно, как это всегда бывает, когда живёшь в ожидании чего-то. Григорий не менялся. Это я поняла окончательно году на шестом нашего брака: он не менялся и не изменится. Не потому что злой человек, а потому что таков его устройство. Деньги для него были не средством, а смыслом. Каждая потраченная сверх необходимого копейка причиняла ему что-то вроде боли, физически ощутимой, и эта боль выражалась в придирках, в холодном молчании, в том, как он мог встать в магазине перед полкой и стоять там пять минут, выбирая между двумя пачками соли с разницей в три рубля.
Мы существовали параллельно. Он смотрел свои передачи, я читала или звонила детям. Он ходил к своему брату раз в неделю, я ходила к Алине. На выходных мы иногда ели за одним столом, и это было вполне мирно, если не касаться денег. Соседи, наверное, считали нас обычной пожилой парой, каких много.
Но внутри у меня шёл свой, отдельный счёт. Я знала: когда сумма достигнет определённой цифры, я уйду. Не в порыве, не от скандала, а спокойно, по плану. Я продумала этот план так тщательно, как, наверное, не продумывала ничего в жизни. Куда пойду, к кому, что возьму, как буду с квартирой.
Мне уже было пятьдесят три года. Волосы наполовину седые, суставы болели уже по-настоящему, не для вида, и по утрам первые шаги давались с усилием. Но внутри было что-то, что я не умею хорошо описать. Что-то вроде стержня, которого раньше не было. Или был, но тоньше.
В ту среду я вернулась со смены, последней своей смены в поликлинике, потому что с первого числа я окончательно увольнялась, подустала, суставы совсем. Вернулась около шести вечера. Обычно Григорий к этому времени уже сидел у телевизора. Но в этот раз в квартире было странно тихо.
Я разулась в прихожей, прошла на кухню, поставила сумку на стул, включила свет. Из комнаты ничего. Потом услышала его шаги, и что-то в звуке этих шагов было не так. Слишком медленные. Слишком намеренные.
Григорий вошёл в кухню и положил на стол жестяную коробку из-под печенья.
Мою коробку.
Я смотрела на неё и не шевелилась. Коробка была открыта. Конверты лежали рядом, раскрытые.
— Нашёл нитку, — сказал он. — Пуговицу пришить хотел. Полез в машинку.
Голос у него был тихий. Хуже, чем если бы кричал.
— И что? — спросила я.
— Что «и что»? — он ткнул пальцем в конверты. — Это что такое?
— Деньги.
— Я вижу, что деньги. Откуда?
— Я копила.
— С какой зарплаты? С твоей пенсии в восемь тысяч? — он засмеялся коротко. — Тут больше трёхсот тысяч, Татьяна. Это откуда?
Я молчала.
— Ты воровала у меня? — его голос поднялся на тон. — Годами? Пока я тут тебя кормил, содержал, ты прятала деньги под моей крышей? Это воровство называется.
— Это называется моя пенсия, — сказала я.
— Восемь тысяч пенсия!
— Нет, — я посмотрела на него ровно. — Четырнадцать тысяч шестьсот. Я получала четырнадцать тысяч шестьсот. С первого дня.
Он смотрел на меня. Секунду. Другую.
— Ты врала.
— Да.
— Ты… — он отвернулся, потом повернулся обратно. — Ты понимаешь, что это моя квартира? Что ты жила здесь за мой счёт?
— За твой счёт? — я присела на стул, медленно, устало. Ноги болели после дня на ногах. — Гриша, я платила тебе три тысячи каждый месяц на коммунальные. Я покупала продукты. Я убирала, стирала, готовила. Сколько лет?
— Это другое!
— Хорошо. Другое. — Я смотрела на коробку. — Ты сказал однажды, что мои дети — это моя забота. Что каждый сам за себя. Помнишь?
— Не помню ничего.
— А я помню. Пятнадцать тысяч на первый курс Романа. Ты помнишь, что ответил?
Молчание.
— Вот я и взяла этот урок. Каждый за себя. Мои дети, я их и кормила. Моя пенсия, мой пот и моя кровь. Это деньги моих детей.
Он смотрел на коробку, на конверты, на меня. Потом сказал то, чего я ждала:
— Переведи всё на мой счёт. Компенсация за проживание. Раз уж ты так считаешь, что каждый за себя.
— Нет.
— Татьяна.
— Нет, Григорий.
Он открыл рот. Но я уже достала телефон. Зашла в приложение мобильного банка. Со своей карты, той самой, секретной, перевела Алине всё, что там было, за эти годы накопилось. Потом взяла коробку, высыпала конверты в сумку. Наличные. Встала.
— Ты куда?
— Ухожу.
— Как ухожу? Куда ты пойдёшь?
Я застегнула сумку. Посмотрела на него. Он стоял у холодильника, руки опущены, и выглядел как человек, у которого только что из-под ног ушла половица, а он и не знал, что она прогнила.
— Я оставалась здесь ровно столько, сколько мне было нужно, — сказала я. — Не дольше.
— Это… — он искал слова. — Это бесчестно.
— Бесчестно, — согласилась я. — Наверное. Но мне было неоткуда взять честность, Гриша. Ты её не давал в долг.
Я вышла в прихожей, надела пальто, взяла сапоги. Руки не дрожали. Это меня самою удивило: они не дрожали. Он стоял в дверях кухни и смотрел, как я одеваюсь.
— Татьяна.
— Что?
Пауза.
— Ты подумала, куда идёшь?
— Да, — сказала я. — Я думала об этом несколько лет.
Дверь за мной закрылась тихо, без хлопка. Я нарочно закрыла тихо.
Я позвонила Алине ещё в лифте. Она ответила сразу, будто ждала.
— Мама?
— Доченька, я могу сегодня к тебе?
Пауза. Короткая.
— Конечно. Я ставлю чайник.
У неё они жили уже в двухкомнатной, купили год назад в ипотеку. Сергей открыл мне дверь, молча взял сумку, молча же пожал плечами Алине, когда та вышла в коридор. Хороший он человек, Сергей. Не лезет.
Алина обняла меня в коридоре крепко, по-детски.
— Ты молодец, — сказала она в моё плечо.
— Откуда знаешь, что молодец? Я ничего ещё не рассказала.
— Раз пришла, значит, молодец.
Мы сидели до полуночи на кухне. Я рассказала почти всё. Не жалея себя и не обвиняя его сверх меры. Просто рассказала, как было. Алина слушала, сложив руки перед собой, и несколько раз кивала, и один раз покачала головой.
— Ты всё это время одна несла?
— Не одна. Вы у меня были.
— Мама. Мы же не знали.
— И хорошо, что не знали. Вам не надо было это знать.
Роман узнал на следующий день, я позвонила ему сама. Он выслушал, помолчал, потом сказал:
— Ма, ты уже нашла, где жить?
— Пока у Алины. Потом посмотрим.
— Я приеду в ближайшие выходные.
— Не нужно, учись.
— Мама. Я приеду.
Он приехал. Мы втроём с Алиной сидели у неё, ели суп, разговаривали. Дети не осуждали меня. Не осуждали и его громко. Просто были рядом, и это было правильно.
Развод растянулся почти на год. Григорий подал встречный иск, требовал признать часть имущества совместно нажитым, намекал адвокату на «скрытые накопления», но доказать ничего не мог. Банковская карта была оформлена на меня, движения по ней были исключительно мои личные средства, пенсионные. Никакого совместного имущества у нас официально почти не было: квартира его, машины тоже. Суд шёл скучно, в казённых кабинетах, с бумагами и очередями, и это изматывало, но не ломало. К тому времени я уже точно знала: меня не сломать тем, что ломало раньше.
Адвокат, которую мне посоветовала знакомая из поликлиники, Наталья Семёновна, немолодая женщина с усталым взглядом и очень точными вопросами, сказала мне на первой встрече:
— Главное, чтобы у вас всё было оформлено правильно. Деньги на карте?
— На карте и часть наличными.
— Наличные суд не видит. Карта ваша личная?
— Личная. Открыта до брака? — она уточнила.
— Нет, в браке. Но пенсионные поступления.
Она кивнула медленно.
— Пенсия — это личный доход. Он к совместно нажитому не относится по закону. Так что здесь всё чисто.
На суде Григорий говорил про «компенсацию за проживание», про то, что я жила в его квартире и скрывала доходы. Судья слушала внимательно. Потом задала вопрос его адвокату: где доказательства скрытого совместного имущества? Адвокат мялся. Доказательств не было. Суд оставил Григория ни с чем.
Когда вышли из зала, он шёл сзади и не смотрел на меня. Я тоже не оборачивалась.
Первые месяцы после развода я жила у Алины. Потом нашла съёмную квартиру, однокомнатную, на другом конце города. Маленькая, с низкими потолками и окном во двор, где росла одна старая берёза, пережившая все окрестные стройки. Я поставила там свою швейную машинку «Подольск». Коробку из неё вынула, машинку почистила, смазала, и однажды вечером достала из кладовки старый халат, который надо было починить, и зашила его, прямо и аккуратно.
Через восемь месяцев я купила квартиру. Маленькую, на двадцать два метра, в новом доме на окраине Зареченска. Со своими деньгами и с небольшим добавком, который дали дети вместе, уже без моей просьбы, сами предложили.
— Мама, прими, — сказала Алина. — Ты нам давала. Теперь мы тебе.
Я приняла. Это тоже надо уметь.
Квартира маленькая, это правда. Окно смотрит на соседнюю пятиэтажку, и по утрам свет приходит в комнату только часов в десять. Но это моя квартира. Мои занавески. Мой холодильник, в котором я храню то, что хочу, а не то, что дешевле. Мой чай, который я завариваю один раз и выбрасываю пакетик, не заваривая второй раз.
Прошло почти два года с того вечера, когда я застегнула сумку и вышла из квартиры Григория. Мне сейчас пятьдесят пять. Суставы болят, никуда не делось. Пенсия маленькая, на всё не хватает, но я справляюсь, и у меня есть небольшой резерв, потому что привычка откладывать стала частью меня, она не пропала с уходом из того дома.
Дети приходят. Алина приносит пироги, мы пьём чай и разговариваем о её работе, о Сергее, о том, что они думают о ребёнке, но пока не решились. Роман звонит чаще, чем приезжает, но когда приезжает, всегда привозит что-нибудь вкусное и чинит то, что сломалось. В прошлый раз прикрутил полку в ванной, которая отошла от стены.
Про Григория я слышу иногда, через общих знакомых, которых немного, но они есть в любом городе. Говорят, что он жалуется. Что рассказывает всем про «коварную жену», которая годами его обманывала. Не знаю, что именно он рассказывает. Наверное, что-то близкое к правде, только с другой стороны смотренное.
Однажды он позвонил. Сам. Через полтора года после развода. Я увидела незнакомый номер, взяла трубку.
— Это я, — сказал он.
— Знаю, — сказала я, хотя номер и правда был новый. Но голос узнала.
Пауза.
— Как ты?
— Хорошо. А ты?
— Тоже… нормально, — он кашлянул. — Слушай. Я хотел сказать… ну, ты поступила нечестно. Ты понимаешь это?
Я посмотрела в окно. На дворе была осень, листья летели вдоль забора, желтые и коричневые, а ветер нёс их вниз по улице.
— Понимаю, — сказала я.
— И? — он ждал чего-то ещё.
— И ничего, Григорий. Я понимаю.
Снова пауза. Длинная.
— Ладно, — сказал он наконец. — Живи.
— И ты живи.
Он повесил трубку. Я ещё немного подержала телефон в руке, потом положила на стол. Встала, пошла на кухню ставить чайник. Посмотрела на швейную машинку, которая стоит теперь у окна, на виду, не прячется ни в какую кладовку. Коробка из-под печенья стоит на кухонной полке, пустая. Я храблю в ней рецепты: вырезанные из газет, написанные от руки, несколько листков из маминой тетради.
Я не знаю, правильно ли я поступила. По-человечески если думать: врала, скрывала, уходила молча. Это не добродетель. Но я думаю ещё и о другом: что было бы, если бы я не скрывала, не копила, не уходила? Что было бы со мной сейчас, в пятьдесят пять, без квартиры, без денег, без этой полки в ванной, которую прикрутил Роман?
Я не знаю ответа. И, наверное, не узнаю.
Знаю только одно: самое выгодное вложение, которое я сделала в своей жизни, это не те деньги в коробке, не накопленные тысячи, не отложенные конверты. Это решение, принятое в ту ночь, когда гречка прилипала ко дну кастрюли, и я стояла у плиты, и думала, что рассчитывать не на кого. Кроме себя.
Горько ли мне? Да. Горько, что поздно. Что не сразу, не в сорок, не в тридцать пять, а только в сорок шесть, у плиты, из-за пятнадцати тысяч рублей на учебники. Горько, что годы ушли на то, чтобы научиться тому, что, может быть, надо было знать с рождения.
Но вода не бежит обратно. И берёза за окном не думает об этом. Стоит себе, и всё.
Алина позвонила вчера вечером.
— Мама, ты не забыла, в воскресенье к нам?
— Не забыла.
— Рома тоже приедет. Он что-то говорил, что хочет поговорить. Наверное, про девушку.
— Про девушку? — я невольно улыбнулась.
— Мам. Ему двадцать три уже. Пора бы.
— Пора, — согласилась я.
— Ты принесёшь свой яблочный пирог?
— Принесу.
— Вот и хорошо, — сказала Алина, и в её голосе было что-то простое и тёплое. — Тогда до воскресенья.
— До воскресенья, дочка.
Я положила трубку и пошла проверять, есть ли дома яблоки. Яблоки были. И мука была. И масло. Всё было.
