— Лариса, нам нужно поговорить, — сказал Виктор, не отрываясь от тарелки с гречкой. Он так и не посмотрел на неё. Просто произнёс это в сторону окна, будто разговаривал сам с собой.
Лариса стояла у раковины и мыла чашку. Обычная синяя чашка с отколотым краем, которую она давно собиралась выбросить и всё не выбрасывала.
— Я слушаю, — сказала она.
— Я ухожу.
Чашка осталась под водой. Лариса не двигалась. За окном проехал грузовик, тряхнул стёкла.
— Куда? — спросила она, хотя уже знала, что это не тот вопрос.
— Совсем. От тебя.
Он наконец поднял голову. Смотрел прямо, почти спокойно. Именно это спокойствие кольнуло её сильнее всего. Не злость, не вина, не стыд. Просто спокойствие человека, который давно всё решил и теперь только оформляет бумаги.
— Есть кто-то другой, — сказала она. Не спросила. Сказала.
— Да. Её зовут Марина. Ей двадцать восемь.
Лариса выключила воду. Поставила чашку на край раковины. Села на табурет, потому что ноги вдруг стали очень тяжёлыми, почти деревянными.
— Сколько это длится?
— Два года.
Два года. Она считала в уме. Два года назад они ездили в Кострому на годовщину свадьбы. Двадцать восемь лет вместе, он заказал столик в ресторане, подарил ей шарф бордового цвета. Она ещё спрашивала: «Ты что, помолодел?» Он смеялся.
— Виктор, нам пятьдесят семь лет.
— Мне пятьдесят восемь, — поправил он. — И именно поэтому я не хочу ждать ещё десять лет, чтобы начать жить.
Она не нашла, что ответить. Не потому что не было слов. Потому что слова были, но ни одно из них не могло изменить то, что уже случилось.
***
Через три дня приехал Денис.
Лариса ждала его. Надеялась, что сын скажет что-нибудь правильное, что-нибудь, за что можно будет держаться. Ему тридцать один год, он взрослый человек, он знает и её, и отца всю свою жизнь.
Денис вошёл, снял куртку, повесил аккуратно. Прошёл на кухню, налил себе воды из-под крана. Сел напротив матери.
— Мам, я тебе скажу честно, — начал он. — Ты же знаешь, я не умею ходить вокруг да около.
— Говори, — сказала Лариса.
— Папа принял решение. Взрослое, осознанное решение. И я его поддерживаю.
Она смотрела на него. На его прямой нос, такой же, как у Виктора. На манеру держать стакан двумя пальцами.
— Ты поддерживаешь, — повторила она тихо.
— Мам, пойми. У папы ещё есть силы, желание, возможности. Марина молодая, энергичная. Это другой уровень жизни. А ты… — Он сделал паузу, подбирая слово. — Ты, к сожалению, уже неперспективный актив.
Лариса не сразу поняла, что он сказал. Потом поняла.
Неперспективный актив. Её сын. Её мальчик, которому она в семь лет читала на ночь сказки про Мальчика-с-пальчик и поила горячим молоком с мёдом. Которому она, когда ему было девятнадцать и он потерял работу, отдала все свои отпускные. Который звонил ей каждое воскресенье до двадцати пяти лет.
Неперспективный актив.
— Денис, — сказала она очень ровно. — Выйди из моего дома.
— Мам, не надо так. Я просто…
— Выйди.
Он вышел. Она долго сидела на кухне. Потом встала, домыла посуду, которую не домыла три дня назад, и пошла спать. Не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок, где была маленькая трещинка в форме буквы «Г», которую она знала уже двадцать лет.
***
Квартира была оформлена на Виктора. Лариса об этом знала, но никогда не думала, что это важно. Тридцать лет брака. Трёхкомнатная квартира в Ярославле, на улице Победы. Она сделала там ремонт своими руками, красила стены, выбирала плитку, вешала шторы.
Виктор продал квартиру через два месяца после разговора на кухне.
Покупатели пришли смотреть в пятницу, а в понедельник Виктор сообщил, что сделка состоялась. У Ларисы было две недели, чтобы забрать вещи и освободить помещение.
Она позвонила в несколько мест. Сестра в Рязани сказала: «Приезжай, поживёшь». Но у сестры однушка, муж, и сестре самой было непросто. Подруга Тамара предложила диван на месяц. Но Лариса понимала: месяц, и всё. Дальше надо что-то решать самой.
Она нашла комнату через объявление на столбе. Восемь метров, в коммунальной квартире на улице Чкалова, пять минут пешком от рынка. Хозяйка, Зинаида Петровна, шестьдесят девять лет, строгая, но не злая. Сказала: «Курящих не беру, скандальных не беру, котов не беру». У Ларисы не было ни того, ни другого, ни третьего.
Комната была маленькой. Кровать, стол, стул, окно во двор. На подоконнике кто-то оставил засохший кактус в горшке. Лариса полила его, не особо надеясь, что поможет.
Через неделю кактус начал оживать.
***
Работу она нашла быстро, потому что выбирала не то, что хочется, а то, что есть. Первое место. уборщица в торговом центре «Орион» на Советской улице. Смена с шести утра до часа дня. Платили немного, но платили вовремя. Второе место. диспетчер в небольшой транспортной компании, четыре дня в неделю, с трёх дня до восьми вечера. Принимала звонки, вела журнал, координировала водителей.
В первый день на уборке она мыла пол в туалете торгового центра и думала: вот что значит жизнь после пятидесяти, когда остаёшься одна. Не с горечью думала. Просто констатировала. Потом перестала думать об этом и стала думать о том, как правильно отжимать швабру, чтобы не оставалось разводов.
На второй работе познакомилась с Галиной Фёдоровной, пожилым диспетчером, которая работала там уже восемь лет. Галина Фёдоровна пила чай с баранками, рассказывала про своих внуков и никогда не жаловалась на жизнь. Лариса поначалу думала, что это неискренность. Потом поняла: просто человек научился жить в том, что есть, не требуя от жизни большего.
— Ты откуда такая грустная? — спросила Галина Фёдоровна однажды в конце смены.
— Развод, — коротко ответила Лариса.
— А, — сказала Галина Фёдоровна и налила ей чаю. — Ну это переживаемо. Я своего третьего в шестьдесят два лет выгнала. Ничего, живу.
— Третьего? — удивилась Лариса.
— Третьего. Первый помер, второй сбежал, третьего я сама выгнала. Жизнь разная бывает. Главное — не застревать.
Лариса потом долго думала об этой фразе. Не застревать. Легко сказать. Но, может, всё дело именно в этом.
***
О том, что у Виктора и Марины родился ребёнок, она узнала от соседки по коммуналке. Соседка, Рая, тридцать пять лет, работала продавцом в аптеке и знала обо всех новостях района раньше всех.
— Лариса Андреевна, ваш-то бывший, слышали? Сын у него родился. Маленький такой, назвали Артёмом.
Лариса сказала «слышала», хотя не слышала. Пошла к себе в комнату, закрыла дверь. Посидела на кровати. Потом достала вязание, которое начала две недели назад, и продолжила вязать шарф. Серый, для себя, на зиму.
Артём. Мальчик. Виктор всегда хотел второго ребёнка, но Лариса после Дениса не могла, и это была одна из тех тем, которые в их семье не поднимали вслух, но которая иногда всплывала в воздухе тяжёлым молчанием.
Теперь у него есть второй сын. И молодая жена. И новая жизнь.
Она вязала и думала, что надо купить новые спицы, старые уже совсем тупые.
***
Первые полгода были самыми трудными не потому, что было бедно или одиноко. А потому что каждый вечер, возвращаясь в свою восьмиметровую комнату, она чувствовала что-то похожее на потерю координации. Как будто тридцать лет она шла по дороге и знала, куда идти, и вдруг оказалась на пустыре без указателей.
Она не искала сочувствия. Не звонила подругам с рассказами о том, как ей плохо. Один раз позвонила сестре Надежде в Рязань, просто поговорить. Надежда спросила: «Ну как ты?» Лариса ответила: «Нормально». Надежда сказала: «Ну и хорошо». Больше эту тему не поднимали.
Была одна вещь, которая помогала. Книги. В комнате прежнего жильца остались четыре книги на полке. Детектив, справочник садовода, сборник стихов Ахматовой и толстый роман без обложки. Лариса читала их по очереди. Потом нашла маленькую библиотеку в трёх кварталах и записалась туда. Библиотекарша, Людмила Ивановна, оказалась разговорчивой и доброй, и вскоре они стали разговаривать по полчаса каждый раз, когда Лариса приходила за книгами.
— Вы бы на наш кружок пришли, — сказала однажды Людмила Ивановна. — Мы по средам собираемся, обсуждаем книги. Женщины хорошие, интересные.
— Посмотрим, — сказала Лариса.
Она так и не пошла. Но мысль о том, что можно пойти, почему-то давала ощущение, что мир не закрылся совсем.
***
Про Дениса и Марину она узнала через год после рождения Артёма.
Сначала это были слухи. Потом слухи подтвердились. Денис, её сын, познакомился с Мариной ещё до того, как та родила. Начал бывать в новой семье отца, якобы чтобы поддерживать отношения. Марина была молодой, скучала, пока Виктор работал. Денис умел быть обаятельным, когда хотел.
Связь тянулась несколько месяцев. Параллельно Денис помогал Марине управлять деньгами отца. Виктор к тому времени вложил всё в небольшое дело, что-то связанное с торговлей стройматериалами. Марина имела доступ к счетам, и постепенно деньги стали уходить в неизвестном направлении.
Когда Артёму было восемь месяцев, Марина исчезла. Вместе с Денисом. И с деньгами. Уехали, как говорили, куда-то на юг.
О том, что Артём попал в больницу, Лариса тоже узнала не сразу. Ребёнок оказался в реанимации городской детской больницы с обезвоживанием и истощением. Виктор, оставшийся один с девятимесячным сыном без денег и без опыта, просто не справился. Не потому что был плохим. Потому что не знал, потому что не умел, потому что был в таком состоянии, в котором человек плохо соображает.
Мальчик выжил. Пролежал в больнице три недели. Виктор ходил туда каждый день, сидел у кроватки. Медсёстры рассказывали потом, что он почти не уходил.
Но это всё Лариса узнала позже. Тогда, в тот год, она просто жила своей жизнью: утренние смены, вечерние смены, библиотека по пятницам, кактус на подоконнике, который к тому времени уже вовсю цвёл маленькими жёлтыми цветами.
***
Денис появился у неё в дверях поздним октябрьским вечером. Лариса открыла дверь, потому что думала, что это Зинаида Петровна с какими-то новостями про оплату.
Сын стоял на пороге. Похудевший, небритый, в куртке не по сезону. Смотрел на неё.
— Здравствуй, мама.
Она смотрела на него несколько секунд. Потом отступила от двери, давая ему войти. Не потому что простила. Просто потому что на улице было холодно.
Он вошёл. Огляделся. Комната была маленькой, и оглядываться особо было некуда.
— Ты одна живёшь здесь? — спросил он.
— Да.
— Понятно. — Он сел на стул. — Мам, у меня сейчас сложная ситуация.
Она стояла у окна, сложив руки. Ждала.
— Мне нужны деньги. Не много. Тысяч двадцать. И на месяц пожить где-нибудь, пока я не устроюсь.
Лариса слушала его. Он говорил быстро, не поднимая глаз. Объяснял, что всё получилось не так, как планировалось. Что Марина оказалась не тем человеком. Что он сам пострадал. Что у него сейчас нет работы и нет жилья.
Когда он закончил, она помолчала.
— Денис, ты помнишь, что ты мне сказал два года назад?
Он поморщился.
— Мам, это было…
— Неперспективный актив. Ты так сказал про меня своей матери.
— Я был неправ. Согласен. Но сейчас мне нужна помощь.
— Я не могу тебе помочь, — сказала она ровно.
— Что значит не можешь? Ты работаешь на двух работах.
— Да, работаю. И откладываю на съёмное жильё, потому что хозяйка повышает цену. И у меня нет двадцати тысяч. И места здесь нет.
Денис встал. Прошёлся по комнате. Остановился.
— Мама, ты серьёзно? Родной сын пришёл, а ты…
— Ты не родной сын пришёл. Ты пришёл за деньгами, — сказала она. — Это разные вещи.
Он ушёл, хлопнув дверью. Лариса постояла у окна, глядя во двор. Потом легла спать.
Утром обнаружила, что из кошелька, который лежал на столе, пропали три тысячи рублей. Всё, что там было.
Она долго смотрела на пустой кошелёк. Потом убрала его в ящик стола и пошла на работу.
***
Зима того года была долгой. Лариса работала, читала, иногда разговаривала с Галиной Фёдоровной на вечерних сменах. Кактус на подоконнике цвёл второй раз. Зинаида Петровна, хозяйка комнаты, оказалась человеком с характером, но справедливым. Когда у Ларисы однажды заболело горло и она пропустила смену, Зинаида Петровна принесла ей варёную картошку и горячий чай без всяких слов.
— За что? — удивилась Лариса.
— Ни за что. Просто так бывает, — ответила Зинаида Петровна и ушла.
Лариса потом думала, что эта картошка была одним из самых человеческих поступков за последние два года.
Про одиночество после развода все говорят разное. Кто-то говорит, что это невыносимо. Кто-то говорит, что привыкаешь. Лариса думала, что дело не в одиночестве как таковом. Дело в том, что надо заново учиться быть собой, без роли жены, без роли мамы, без всего того, чем ты была тридцать лет. Это не быстро. И не просто. Но это возможно.
Она поняла это в марте, когда впервые за два года купила себе что-то просто так, не по необходимости. Маленький блокнот в цветочек. Не для записей, просто потому что понравился. Взяла его с полки в канцелярском магазине, постояла, подумала и положила в корзину.
Это был маленький, глупый поступок. Но она шла домой с этим блокнотом и чувствовала что-то похожее на лёгкость.
***
Виктор пришёл в апреле. Без звонка, без предупреждения. Лариса открыла дверь и увидела его на пороге с коляской.
Он был другим. Не постаревшим. Но другим. Что-то в нём изменилось так, что она не сразу поняла что. Потом поняла: исчезло то самое спокойствие, которое было два года назад, когда он сидел с гречкой и говорил про уход. Теперь он выглядел как человек, который не спал несколько ночей и знает, что так будет ещё долго.
В коляске спал ребёнок. Маленький, месяцев девяти-десяти. В синем комбинезоне.
— Лариса, — сказал Виктор.
Она смотрела на него молча.
— Я не прошу тебя ни о чём для себя, — сказал он. Голос был тихий, почти без интонации. — Я не прошу прощения. Я знаю, что это сейчас не то и не так. Я прошу об Артёме.
— Говори.
Он рассказал. Коротко, без лишних подробностей. Марина ушла. Денис исчез. Деньги пропали. Артём был в больнице, сейчас дома, но Виктор нашёл только работу сторожа, ночные смены, и ребёнка не с кем оставить. Яслей нет, очередь большая. Нанять кого-то не на что.
— Мне некуда его деть, — сказал Виктор. — Если не найду решения, его заберут в детский дом.
Лариса молчала. За её спиной в комнате тихо тикали часы. Кактус на подоконнике стоял в луче солнца.
— Я не прошу тебя жить со мной, — сказал он. — Я не прошу вернуться. Я прошу только иногда брать его к себе, когда я на смене. Кормить. Смотреть за ним. Он спокойный. Он тебя не знает, но он привыкнет.
— Он твой сын от другой женщины, Виктор.
— Да. Он ни в чём не виноват.
Коляска качнулась. Мальчик во сне что-то пробормотал и снова затих.
Лариса смотрела на него. Маленькие пальцы, прижатые к щеке. Синий комбинезон с белыми пуговицами.
Артём. Один год и два месяца.
Она думала долго. Так долго, что Виктор уже почти решил, что она скажет нет.
— Заходи, — сказала она наконец.
***
Это не было решением одной минуты. И не было всплеском каких-то особых чувств. Это было что-то другое. Что-то, что она потом пыталась сформулировать для себя и не могла. Может, дело было в том, что она устала от закрытости. Может, в том, что ребёнок ни в чём не виноват. Это была правда, простая и неопровержимая. Мальчик не выбирал своих родителей. Не выбирал ни отца, ни мать, ни всё то, что с ними произошло.
Первый раз Виктор привёз Артёма в пятницу вечером. Оставил до утра субботы. Лариса освободила угол в комнате, попросила Зинаиду Петровну разрешить поставить маленький матрас. Зинаида Петровна спросила только: «Чей ребёнок?» Лариса сказала: «Знакомые попросили присмотреть». Зинаида Петровна больше не спрашивала.
Артём оказался тихим. Первый час смотрел на Ларису с тем особым серьёзным выражением, с которым маленькие дети смотрят на незнакомых людей, — внимательно, без улыбки, оценивающе. Потом она достала деревянные ложки, которые стояли в стакане на столе, и постучала ими друг об друга. Мальчик потянулся к ложкам.
— На, — сказала она и дала ему одну.
Он взял, покрутил, стукнул по краю стола. Посмотрел на неё. Она стукнула своей ложкой по столу тоже. Он засмеялся.
Она кормила его кашей, которую сварила заранее по рецепту, найденному в библиотечной книге про детское питание. Он ел хорошо, без капризов. Она купала его в тазике, который купила специально. Перед сном читала ему вслух из книги сказок. Он не понимал слов, но слушал её голос и постепенно засыпал.
Виктор забрал его утром. Стоял на пороге, смотрел на Ларису.
— Как он? — спросил тихо.
— Нормально. Спал хорошо. Поел.
— Лариса…
— Не надо, Виктор, — сказала она. — Ничего не надо говорить. Просто в следующий раз скажи заранее, в какое время привезёшь.
Он кивнул. Взял коляску. Ушёл.
***
Это продолжалось несколько месяцев. По два-три раза в неделю, когда у Виктора были ночные смены. Артём привык к Ларисе быстрее, чем она ожидала. Уже через месяц тянул к ней руки, когда видел. Говорить ещё почти не умел, но «ла-ла» говорил и смотрел при этом на неё.
Галина Фёдоровна однажды спросила её на работе:
— Ты стала другая. Что-то изменилось?
— Ребёнок появился, — сказала Лариса. — Не мой. Помогаю.
— Понятно, — сказала Галина Фёдоровна и ничего больше не спросила.
Лариса думала иногда о том, как это выглядит со стороны. Женщина, которую бросил муж ради молодой. Которую назвал неперспективным активом собственный сын. Которую ограбил этот же сын. И теперь она нянчится с ребёнком от той молодой, ради которой всё это произошло.
Со стороны это выглядело, наверное, странно. Или даже глупо. Или, может, кто-то сказал бы: вот видите, как использовала себя дала.
Но изнутри это выглядело иначе.
Изнутри это выглядело так: маленький мальчик спит на матрасе в углу её восьмиметровой комнаты, и она слышит его дыхание, и это дыхание — живое, ровное. И она не чувствует ни обиды, ни великодушия. Она просто делает то, что нужно сделать. Потому что больше некому.
***
В июне произошли две вещи подряд.
Первая. Лариса получила на работе небольшую надбавку, потому что её взяли на постоянную ставку диспетчером. Это означало чуть больше денег и чуть меньше утренних уборок, которые она оставила до конца месяца.
Вторая. Позвонил Денис.
— Мама, я знаю, что ты не ответишь, если я приду. Поэтому звоню. Просто хочу сказать. Я был неправ. Не только тогда, два года назад. Во всём.
Лариса слушала.
— Я не прошу ничего, — продолжал он. — Просто хотел, чтобы ты знала.
— Хорошо, — сказала она.
— Это всё?
— А что ты хочешь услышать, Денис?
Пауза.
— Не знаю. Может, что ты не злишься.
— Я не злюсь, — сказала она. — Но я и не забыла ничего. Это разные вещи.
— Понимаю.
— Если ты устроишься, начнёшь нормально жить — звони. Разговаривать я с тобой буду. Но деньги не дам и жить не пущу. Это не потому что я злопамятная. Просто я не могу снова.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ладно.
— Как ты сейчас?
— Работаю. Разнорабочим на стройке. Снимаю угол с двумя мужиками. Нормально.
— Хорошо, — сказала Лариса.
После звонка она посидела у окна. Подумала, что не знает, позвонит ли он ещё. И что не знает, хочет ли этого. Честный ответ был: не знает. И это тоже была правда, без прикрас.
***
Лето прошло тихо. Артём начал ходить в июле, сначала неуверенно, держась за всё подряд, потом увереннее. Лариса переставила с подоконника кактус на полку повыше. Научила его стучать ложкой по перевёрнутой кружке. Он называл её «ла», иногда «ляля», однажды, кажется, сказал что-то очень похожее на «баба», но Лариса не была уверена и не придавала этому значения.
Виктор приходил и забирал его молча. Иногда задерживался на пороге на две-три минуты. Один раз сказал:
— Ты не обязана этого делать.
— Знаю, — ответила Лариса.
— Тогда почему?
Она подумала.
— Потому что он хороший ребёнок.
Виктор кивнул и ушёл.
Она потом думала, что это был честный ответ. Артём и правда был хорошим ребёнком. Не потому что был особенным или исключительным. Просто потому что он был собой. Смотрел серьёзно, смеялся громко, засыпал быстро и не боялся её. Этого было достаточно.
***
Был один момент в августе, который Лариса запомнила отдельно.
Артём спал, она сидела у окна с книгой. Вечер был тёплым, окно открыто. Со двора слышались голоса. Соседские дети играли в мяч. Где-то на другом конце двора работал телевизор на открытой веранде.
Она читала про себя, потом поняла, что не читает, а просто смотрит на страницу. Думала. Думала о том, что два года назад у неё была трёхкомнатная квартира, муж, которого она считала своим, сын, которому доверяла, и ощущение, что жизнь более или менее устроена.
Теперь у неё была восьмиметровая комната, кактус, маленький чужой мальчик, который называл её «ляля», и работа, которая была не той, о которой она мечтала, но которую она делала хорошо.
И вот что странно. Она сидела у этого окна в этой маленькой комнате и думала, что не чувствует того, что должна бы чувствовать. Не было ощущения катастрофы. Не было ощущения, что жизнь кончена. Было что-то другое. Что-то тихое и устойчивое. Как будто она наконец стала чем-то твёрдым, на что можно опереться. Не потому что всё стало хорошо. А потому что она перестала ждать, что кто-то другой сделает её жизнь правильной.
Это было странное чувство. Непростое. Но настоящее.
***
Осенью Зинаида Петровна сказала ей за ужином:
— Лариса, я слышу по ночам, как у тебя ребёнок. Я не против. Просто хочу спросить: надолго это?
— Не знаю, — честно ответила Лариса. — Пока отцу нужна помощь.
— Чей отец-то?
Лариса подумала секунду. Потом сказала:
— Бывший муж.
Зинаида Петровна помолчала, помешивая чай.
— Понятно. Ты сильная женщина, Лариса.
— Не знаю. Просто делаю что могу.
— Это и есть сила, — сказала Зинаида Петровна. — Большинство людей только говорят. А ты делаешь.
Лариса ничего не ответила. Они допили чай, и каждая пошла к себе.
Но она потом думала об этих словах. Не в смысле похвалы. В смысле точности. Большинство людей только говорят. Виктор говорил, что любит. Денис говорил, что поддерживает. Марина говорила неизвестно что. А в итоге делать что-то оказалось проще, чем говорить.
Может, это и есть главное различие между людьми. Не то, что они чувствуют. А то, что они делают с тем, что чувствуют.
***
В ноябре Виктор привёз Артёма и не ушёл сразу. Стоял у двери, пока Лариса снимала с мальчика куртку.
— Можно поговорить? — спросил Виктор.
— Заходи.
Он сел на стул. Артём немедленно пошёл к ложкам на столе. Привычка уже выработалась.
— Я нашёл работу получше, — сказал Виктор. — Охранником в банке. Дневные смены. Артёма можно будет в ясли отдать, очередь подходит в декабре.
— Хорошо, — сказала Лариса.
— Это значит, что я больше не буду так часто его привозить.
— Понятно.
Он помолчал.
— Лариса, я хочу сказать тебе кое-что.
— Говори.
— Я не буду просить тебя вернуться. Я не имею права. Я только хочу сказать, что понимаю теперь то, что не понимал тогда. — Он смотрел в стол. — Я думал, что жизнь с молодой женщиной — это какая-то новая версия себя. Что можно начать всё сначала и будет по-другому. Лучше. Интереснее. Я был очень глупым человеком.
— Да, — согласилась Лариса.
Он чуть усмехнулся, невесело.
— Ты могла бы сказать что-нибудь помягче.
— Могла бы. Но ты сам сказал, что не хочешь, чтобы я молчала.
— Не говорил такого.
— Нет, не говорил. Но ты сидишь здесь и смотришь на меня так, как будто хочешь, чтобы я сказала правду.
Виктор посмотрел на неё. Потом кивнул.
— Наверное, да.
Артём застучал ложкой по столу. Оба посмотрели на него. Мальчик поднял голову, увидел, что на него смотрят, и засмеялся.
— Он хороший, — сказала Лариса.
— Да. — Виктор помолчал. — Ларис, как ты сейчас? Вообще.
Она подумала.
— Нормально, — сказала она. — Работаю. Читаю. Живу.
— Не скучно одной?
— Бывает. Но это не самое страшное на свете.
— Что самое страшное?
— Когда тебе плохо, а рядом человек, которому на это всё равно. Одной лучше.
Он принял это молча. Потом встал.
— Я заберу его.
— Подожди. — Она пошла на кухню, вернулась с маленькой баночкой. — Яблочное пюре, домашнее. Сделала вчера. Он ест хорошо.
Виктор взял баночку. Смотрел на неё.
— Зачем ты это делаешь, Лариса? Честно.
Она подумала.
— Потому что кто-то должен.
***
Декабрь принёс первый снег и письмо от Дениса. Не звонок, письмо. Написанное от руки, на обычном тетрадном листе в клетку. Почерк был её сына, немного угловатый, буква «р» с завитком, она всегда замечала это в его школьных тетрадях.
Он писал, что работает. Что снял нормальную комнату. Что понимает: назад дороги нет, и он это принимает. Что иногда думает о том, что натворил, и не знает, как с этим жить. Что не просит ни о чём. Что просто хотел написать.
В конце была одна строчка: «Я помню, как ты читала мне про Мальчика-с-пальчик. Я всегда засыпал на второй странице, но просил продолжать, потому что твой голос был успокаивающим».
Лариса прочитала письмо дважды. Сложила. Положила в ящик стола, к пустому кошельку.
Она не знала, что ответить. Не знала, нужно ли отвечать вообще. Не знала, изменился ли он на самом деле или это просто слова. Она не знала ничего про будущее с Денисом. Это была незавершённая строчка, которая пока не имела продолжения.
И, может быть, так и должно было быть. Не всё должно закрываться сразу.
***
На новогодние праздники Виктор привёл Артёма в последний раз перед яслями. Мальчику было уже год и четыре месяца, он ходил уверенно и говорил несколько слов. «Да», «нет», «дай», «мама», которое он говорил, показывая то на одно, то на другое, явно не понимая ещё, что оно означает конкретного человека.
Лариса купила ему маленькую деревянную машинку. Красную, с настоящими крутящимися колёсами. Не дорогую, но хорошую. Мальчик держал машинку в руках и катал по столу, и снова катал, и смотрел, как крутятся колёса. Это его явно завораживало.
— Ляля, — сказал он вдруг, поднял голову и протянул машинку Ларисе.
Она взяла машинку. Покатала по столу. Отдала обратно. Он засмеялся.
Вечером Виктор пришёл за ним. Они стояли в коридоре, пока Артём тащил в руках свою машинку и никак не хотел её убирать.
— В ясли с первого января, — сказал Виктор. — Я буду приводить его к тебе по выходным, если ты не против. Не потому что надо, а потому что… он привык к тебе.
— Я не против, — сказала Лариса.
— Ты уверена?
— Да.
Виктор одевал Артёма. Мальчик сопротивлялся куртке, тянул к ложкам, которые лежали на краю стола.
— Артём, — позвала Лариса.
Мальчик обернулся.
— Пока. Я буду.
Он смотрел на неё секунду. Потом сказал:
— Ляля.
И полез обниматься. Обнял её за ногу, потому что выше не доставал. Потом отпустил и пошёл к отцу.
Виктор стоял в дверях. Смотрел на неё. Потом сказал тихо:
— Лариса. Я не заслуживаю того, что ты делаешь.
— Я знаю, — сказала она. — Я делаю это не потому что ты заслуживаешь.
— Тогда почему?
Она посмотрела на мальчика, который уже вышел в коридор и деловито нажимал на кнопку лифта.
— Потому что он заслуживает, — сказала она. — Это не одно и то же.
Виктор помолчал.
— Это правда, — сказал он. — Совсем не одно и то же.
***
Январь пришёл с морозами. Лариса переставила кактус обратно на подоконник, потому что зимой туда почти не падало солнце и он там мёрз. Поставила ближе к лампе.
Галина Фёдоровна спросила её однажды на работе:
— Как там ребёнок?
— В яслях уже. По выходным привозят иногда.
— И как ты к этому?
Лариса подумала.
— Нормально. Привязалась, наверное.
— Это нормально. Ты уже знаешь, что будет дальше?
— Нет. И, честно говоря, не тороплюсь знать.
Галина Фёдоровна кивнула.
— Правильно. Торопиться — последнее дело. Жизнь сама разберётся.
Лариса подумала, что, может, она права. Не в том смысле, что ждать и ничего не делать. А в том смысле, что не каждый вопрос надо закрывать прямо сейчас. Некоторые вопросы остаются открытыми. И это не катастрофа. Это просто жизнь.
Вопрос про Дениса. Открыт. Вопрос про то, как сложатся отношения с Виктором. Открыт. Вопрос про то, что будет с Артёмом через год, через пять лет. Открыт. Вопрос про то, простит ли она когда-нибудь по-настоящему, или просто научится жить рядом с тем, что произошло. Открыт.
Она шла домой после смены через январский город. Под ногами скрипел снег. В окнах горел свет. Кто-то вёз санки с ребёнком по тротуару. Пахло морозом и немного хвоей от ёлки, которую ещё не убрали с витрины соседнего магазина.
Она думала о том, что два года назад, стоя у раковины с синей чашкой, она не могла себе представить, что будет жить вот так. Не хорошо и не плохо. Просто так. Своей жизнью, в своём ритме, с кактусом и чужим мальчиком по выходным.
Она думала: может, в этом и есть что-то настоящее. Не в том, что всё получилось так, как хотела. А в том, что она не стала другим человеком из-за того, что с ней случилось. Не стала злее. Не закрылась. Не перестала делать то, что считала правильным, только потому что однажды это обожгло.
Это не было победой. Это не было поражением. Это было просто её жизнью, которую она, наконец, сама держала в руках.
***
В конце января Виктор привёз Артёма в субботу утром. Мальчик вошёл, сразу пошёл к столу, нашёл машинку, которую Лариса убрала в ящик, и остановился с удивлённым видом.
— В ящике, — сказала Лариса и открыла ящик.
Мальчик достал машинку, удовлетворённо покатил её по полу.
Виктор стоял у порога.
— Лариса, я хотел спросить. Есть разговор, не срочный, но. Можно сегодня вечером, когда заберу его?
Она посмотрела на него.
— Можно.
Он пришёл в восемь. Артём уже спал. Виктор вошёл, сел на стул. Долго молчал.
— Говори, — сказала Лариса.
— Я хочу, чтобы ты знала. Я не рассчитываю ни на что. Не рассчитываю, что ты вернёшься, что ты простишь, что что-то будет как раньше. Раньше уже не будет. Я это понимаю. Но я думаю о тебе каждый день. Не потому что виноват, хотя виноват. А потому что вижу, какой ты человек на самом деле. И думаю: где я был тридцать лет.
— Ты был рядом, — сказала она.
— Нет. Рядом и видеть — это разные вещи.
Лариса подумала.
— Это правда.
— Я не прошу ничего, — повторил он. — Просто хотел сказать.
Она смотрела на него. Виктор в пятьдесят восемь лет, похудевший, с тёмными кругами под глазами, сидящий на её стуле в её восьмиметровой комнате.
Она думала о том, что нет никакого простого ответа на вопрос, который он не задал, но который висел в воздухе. Нет ни «да», ни «нет», которые были бы правдой целиком. Она не знала, что будет. Не знала, хочет ли она, чтобы что-то было.
Она знала только одно: то, что она делает сейчас, она делает не ради него. И не для того, чтобы что-то вернуть. Она делает это потому, что так решила. Потому что это её выбор. Потому что именно в этом выборе и живёт та самая она, которую никто не смог у неё забрать, даже когда очень старался.
— Виктор, — сказала она. — Я не знаю, что будет дальше. Если ты хочешь разговаривать, будем разговаривать. Если Артёму нужна помощь, я буду помогать. Но я не обещаю ничего большего. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда хорошо.
Он встал. Взял спящего мальчика, накрытого одеялом. Тот не проснулся, только крепче прижался к отцовскому плечу.
У двери Виктор обернулся.
— Ларис. Спасибо.
— Не за что, — сказала она.
— Есть за что.
— Может быть.
Она закрыла за ним дверь. Постояла в коридоре. Потом вернулась в комнату, взяла с полки книгу, легла на кровать.
За окном шёл снег. Тихий, без ветра. Кактус стоял у лампы и выглядел вполне живым.
***
Февраль. Суббота. Виктор пришёл с Артёмом в десять утра. Мальчик был в новой шапке с помпоном, красный от мороза, возбуждённый.
— Снег! — сказал он с порога, показывая в сторону улицы.
— Снег, — согласилась Лариса. — Много снега.
— Много! — подтвердил он с видом человека, сделавшего важное открытие.
Виктор передал сумку с вещами.
— Я в шесть заберу. Хорошо?
— Хорошо.
Он ушёл. Артём уже стянул шапку и тащил её по полу, изображая неизвестно что.
— Артём, — сказала Лариса, — иди сюда. Будем лепить снеговика.
— Снеговика? — Мальчик поднял голову.
— Из снега. Во дворе.
— Да! — сказал он немедленно.
Она одела его. Он сопротивлялся рукавицам, потом смирился. Они вышли во двор. Снег был свежий, хороший, лепился отлично.
Она лепила снежки, он их катал. Падал, смеялся, вставал. Дворник дядя Коля остановился посмотреть и помог накатить нижний ком. Потом они сделали голову, воткнули морковку, которую Лариса взяла заранее, нашли две пуговицы.
Артём стоял перед снеговиком и смотрел на него с торжественным видом.
— Хороший, — сказал он наконец.
— Очень хороший, — согласилась Лариса.
Мальчик обернулся к ней. Посмотрел снизу вверх, серьёзно, как умел только он.
— Ляля, — сказал он. — Ещё.
— Ещё снеговика?
— Ещё. Маленького.
— Маленького, — кивнула она. — Хорошо. Будем делать маленького.
Они стали делать маленького снеговика рядом с большим. Артём старательно катил комок, падал снова, снова вставал. Лариса стояла рядом и думала, что не знает, правильно ли она делает. Не знает, чем это всё закончится. Не знает, простит ли она когда-нибудь Виктора по-настоящему или просто будет рядом с этим, не закрывая. Не знает, напишет ли Денис снова и что она ответит.
Она не знала ничего из этого. И, кажется, впервые это не пугало её.
— Ляля, смотри! — закричал Артём. — Готово!
Маленький снеговик стоял чуть криво, с одним глазом из камешка и одним из щепки. Зато с помпоном из снега, который мальчик налепил сверху сам.
— Красавец, — сказала Лариса.
— Красавец! — согласился Артём и взял её за руку.
Они стояли во дворе и смотрели на двух снеговиков.
***
В шесть вечера пришёл Виктор. Постучал. Лариса открыла.
Артём спал в углу на матрасе, с машинкой в кулаке.
— Как он? — спросил Виктор.
— Лепили снеговиков. Набегался.
— Понятно. — Он заглянул в комнату. Помолчал. Потом сказал: — Лариса. Я хочу спросить кое-что. Не про нас. Про него.
— Спрашивай.
— Ты думаешь, он будет знать, кто ты ему?
Она подумала.
— Он ещё маленький. Со временем поймёт, что я не родная. Или не поймёт сразу. Не знаю.
— Но ты… будешь рядом?
Лариса посмотрела на спящего мальчика. На машинку в его кулаке. На помятый помпон шапки, которую он снял и бросил рядом.
— Буду, — сказала она.
— Даже если…
— Виктор. Я сказала — буду.
Он помолчал.
— Спасибо.
— Это не тебе спасибо, — сказала она. — Это ему.
Виктор смотрел на неё.
— Ты всё-таки совсем другой человек, Лариса.
— Нет, — сказала она. — Тот же самый. Ты просто раньше не смотрел.
