— Откройте, пожалуйста. Органы опеки и попечительства.
Она стояла в прихожей в старых трикотажных брюках и майке с пятном от малинового варенья, и первые несколько секунд просто смотрела в глазок. За дверью стояли двое. Женщина лет сорока пяти в сером пиджаке, с папкой под мышкой. И мужчина помоложе, в форменной куртке с нашивкой.
Суббота. Десять утра. Никита только что доел кашу и сидел в комнате с конструктором.
— Мама, кто там? — крикнул он.
— Сейчас посмотрю, солнышко.
Руки она держала ровно. Голос тоже. Открыла замок, потом второй, потом сняла цепочку.
— Добрый день. Могу я увидеть ваши документы?
Женщина в пиджаке, не удивившись, достала удостоверение. Инспектор Романова Светлана Игоревна, отдел опеки и попечительства Центрального района. Мужчина показал своё следом.
— К нам поступило заявление, — сказала Романова, — в отношении несовершеннолетнего Никиты Дорошина, четыре года. Мы обязаны провести первичную проверку жилищных условий.
— Заявление от кого?
— Это информация, которую мы пока не раскрываем. Вы позволите войти?
Она отступила в сторону. Потому что если не пустить, станет хуже. Она это знала. Она за одну ночь прочитала всё, что нашла в интернете про подобные случаи, хотя ни разу не думала, что это когда-нибудь коснётся её.
Впрочем, нет. Не за ночь. Дверь она открыла прямо сейчас, и никакого интернета ещё не было. Были только два человека на пороге и её сын в комнате.
— Проходите.
Прихожая была небольшая, но чистая. Сапоги выстроены вдоль стены, Никиткины ботинки на полке, её туфли рядом. Вешалка, на ней куртки, пакет со сменкой из садика, зонт. Коврик постиран позавчера. Она это помнила.
Романова прошла в коридор, мельком оглядела кухню справа, шагнула в гостиную. На столе стояла Никиткина кружка с остатками какао. Тарелка уже в раковине.
— Можно посмотреть комнату ребёнка?
— Да, конечно.
Никита поднял голову от конструктора. Светловолосый, в пижаме в синюю клетку, босиком. На полу перед ним расположился полусобранный замок из оранжевых и жёлтых деталей.
— Привет, — сказала Романова и присела на корточки. — Как тебя зовут?
— Никита. А вас?
— Светлана. Ты строишь замок?
— Это не замок. Это космическая станция.
— Понятно. А кто в ней живёт?
— Астронавты и один кот.
Романова улыбнулась. Записала что-то в блокнот. Мужчина прошёлся вдоль стен, посмотрел на полку с книгами, на стол с карандашами, на кровать, застеленную синим покрывалом с маленькими ракетами.
— Покажете остальные помещения? — спросил он.
Она показала спальню. Свою. Двуспальная кровать, тумбочка с книгой, открытой на середине, будильник, чашка от вечернего чая. Шкаф закрыт. Никакого беспорядка.
Потом ванную. Чистую. С Никиткиными резиновыми утятами на краю ванны, с его зубной щёткой в держателе в форме слона.
Потом кухню. Чайник, хлеб в хлебнице, на плите кастрюля, в которой ещё утром варилась каша. На подоконнике горшок с геранью, красной, цветущей.
Романова открыла холодильник. Спросила взглядом, она кивнула. Внутри: молоко, кефир, сыр, варёная курица в контейнере, морковь, яблоки, пачка сливочного масла.
— Вы работаете? — спросила Романова.
— Да. Бухгалтер в строительной компании, удалённо. Три с половиной года уже.
— Никита посещает дошкольное учреждение?
— Садик на улице Широкой, группа «Ромашка». Четыре дня в неделю. Пятница выходная, мы с ним занимаемся дома.
— Есть хронические заболевания?
— У него аллергия на цитрусовые. Под наблюдением педиатра, доктор Семёнова в детской поликлинике на Лесной.
Романова снова что-то записала. Мужчина стоял в дверях кухни, смотрел без особого выражения.
— Скажите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что именно написано в заявлении? Хотя бы в общих чертах?
Романова помолчала секунду.
— Что ребёнок находится в антисанитарных условиях. Что мать не уделяет ему внимания и оставляет одного. Что в квартире постоянно бывают посторонние люди.
Она почувствовала, как что-то сжалось у неё под рёбрами. Плотно и точно, как кулак.
— Ни одно из этих утверждений не соответствует действительности.
— Мы это видим, — сказала Романова, и в её голосе была не теплота, но честность. — По результатам проверки составим акт. Вы получите его копию в течение пяти рабочих дней. На данный момент оснований для каких-либо мер мы не видим.
— Спасибо.
— Всего доброго. И вам, молодой человек.
— Пока, — сказал Никита, не отрываясь от своей космической станции.
Она закрыла за ними дверь. Постояла в прихожей, прислонившись к стене. Потом пошла на кухню, поставила чайник и позвонила мужу.
Он ответил на третьем гудке.
— Слушаю.
— К нам только что приходила опека.
Тишина. Не растерянность, а именно тишина. Та, которая бывает, когда человек уже знает, о чём речь.
— Что случилось? — спросил он наконец.
— Ложный донос. Кто-то написал, что я плохо слежу за Никитой. Ты ничего не знаешь об этом?
Снова тишина. Длиннее.
— Нет, — сказал он. — Я не знаю.
Но она слышала по голосу, что знает. Или подозревает. Или, что хуже, догадывается, кто.
— Приедь, — сказала она. — Сегодня. Нам нужно поговорить.
Он приехал в три. Никита спал после обеда, в квартире было тихо. Она сварила кофе, поставила на стол две чашки и посмотрела на него.
Он был красивый. Это она всегда замечала. Высокий, темноволосый, с руками строителя, хотя работал менеджером. Четыре года брака. Три года назад родился Никита. Полтора года назад он фактически переехал к матери, объяснив это тем, что у неё плохое здоровье и она одна.
Он сел, взял чашку, не посмотрел на неё.
— Это твоя мать написала, — сказала она. Не спросила.
Он поставил чашку. Медленно.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я думаю. И по твоему лицу вижу, что права.
Он молчал. Смотрел в стол. Она ждала.
— Она говорила мне, — сказал он наконец, — что хочет, чтобы Никита жил у неё. Что ты не справляешься. Что тебе тяжело одной.
— Я справляюсь.
— Я знаю.
— Тогда почему ты ей это позволил? Почему ты не остановил её?
Он поднял взгляд. В его глазах было что-то, что она узнала. Не вина. Не сожаление. Усталость человека, который давно решил плыть по течению и теперь удивляется, что его куда-то принесло.
— Я не знал, что она напишет в опеку. Клянусь.
— Но ты знал, что она что-то планирует.
Он не ответил. Это и был ответ.
— Она говорила тебе что-нибудь ещё? — спросила она.
— Что квартира большая. Что тебе одной здесь незачем столько метров. Что если Никита будет жить у неё, ей легче будет за ним смотреть.
— А ты что думал, когда это слушал?
— Я думал, что она просто говорит. Что это слова.
Она встала. Подошла к окну. За стеклом был двор, качели, две скамейки, берёза уже начинала зеленеть. Хороший двор. Она его любила.
— Эта квартира куплена до нашего брака, — сказала она тихо. — На деньги, которые я копила семь лет. Ты это знал, когда мы расписывались.
— Я знаю.
— Твоя мать хочет сюда переехать. Это не забота о Никите. Она в долгах. Я не знаю точно в каких, но это видно. Она продала машину в прошлом году, потом дачу. Теперь смотрит на эту квартиру.
Он не возразил.
— Ты собираешься её защищать? — спросила она.
— Нет.
— Ты собираешься мне помочь?
Пауза. Долгая.
— Я не знаю, что я могу сделать.
Она повернулась от окна.
— Ничего, — сказала она. — Ты ничего не можешь. И не хочешь. Это я понимаю. Поэтому слушай внимательно. Я прошу тебя забрать свои вещи. Из этой квартиры. Сегодня.
Он посмотрел на неё так, словно не понял.
— Ты выгоняешь меня?
— Ты здесь не живёшь уже полтора года. Ты забрал большую часть вещей ещё тогда. Здесь остался твой свитер, коробка с инструментами и несколько книг. Забери их. Дальше мы будем общаться через юриста.
— Подожди, — сказал он.
— Что?
— Мы не обсудили.
— Что именно мы не обсудили? Ты только что сидел передо мной и молчал, пока я перечисляла, что делает твоя мать. Ты не сказал «это неправда». Ты не сказал «я её остановлю». Ты сказал «я не знаю, что могу сделать». Что тут обсуждать?
Он встал. Прошёлся по кухне. Снова сел.
— Она мать, — сказал он.
— А я мать Никиты, — ответила она. — И это оказалось важнее.
Он собрал вещи за сорок минут. Молча. Никита проснулся, вышел в коридор, посмотрел на отца с сумкой.
— Папа уходит? — спросил он.
— Да, солнышко. Папа уходит.
— Он вернётся?
Она присела рядом с сыном. Обняла его.
— Папа будет тебя навещать. Мы с папой об этом договоримся.
Никита немного подумал.
— Ладно, — сказал он. — Можно я доделаю станцию?
— Конечно.
Дверь закрылась. Она стояла в прихожей ещё минуту, слушала, как стихают шаги на лестнице. Потом умылась холодной водой, зашла к Никите и помогла ему прикрепить последний отсек к космической станции.
В воскресенье она ничего не делала. Только возила Никиту на площадку, кормила его блинами, читала ему перед сном. В голове всё время крутилось одно и то же, но она не давала этому вырваться. Ещё не время.
В понедельник утром она позвонила в садик.
— Алла Николаевна, добрый день. Это мама Никиты Дорошина. Мне нужна характеристика на ребёнка. Официальная, с печатью. Это возможно?
— Конечно возможно, — сказала воспитательница. — А что случилось?
— Была проверка из опеки. Ложное заявление. Я собираю документы.
Пауза.
— Приходите сегодня, — сказала Алла Николаевна. — Я всё подготовлю. И скажу вам прямо: Никита прекрасный мальчик. Всегда ухоженный, сытый, спокойный. Любит книги и конструкторы. Хорошо ладит с другими детьми. Если надо, я напишу всё это и подпишу лично.
— Спасибо.
— Не за что. Такие вещи нельзя оставлять просто так.
Потом она позвонила в поликлинику. Педиатр Семёнова выслушала её без лишних слов.
— Аллергия у него под контролем, приступов не было, вес и рост в норме. На прививках не пропустили ни одной. Характеристику дам. Что ещё нужно?
— Выписку из карты за последние полгода.
— Сделаем. Приходите в среду.
Потом она открыла личный кабинет на сайте работодателя и запросила справку о доходах за год. Потом позвонила соседке с пятого этажа, Вере Павловне, семидесяти двух лет, которая жила здесь тридцать лет и знала всех и всё.
— Вера Павловна, скажите мне вот что. Несколько недель назад ко мне сюда приходила моя свекровь. Помните?
— Как не помнить. Я как раз выносила мусор. Она стояла у вашей двери, потом пошла ко мне. Говорит, соседка, мол, как тут живут? Я говорю, нормально живут. Хорошая семья. Ребёнок аккуратный, не кричит. Мать спокойная. А она мне говорит.
Вера Павловна остановилась.
— Что она вам говорит? — спросила она тихо.
— Говорит, мол, я вам заплачу, если вы напишете, что тут шум, беспорядок, ребёнок без присмотра. Я говорю, что вы такое говорите, ничего подобного нет. Она говорит, пятьсот рублей дам. Я её выпроводила и больше не открывала.
У неё в горле что-то встало.
— Вера Павловна. Вы готовы написать об этом? Официально?
— Готова. Давно надо было вам сказать, да думала, обойдётся. Видно, не обошлось.
В тот же день она нашла адвоката. Не по рекламе, по рекомендации коллеги, которая прошла через развод два года назад. Адвокат Краснов принял её в среду, в маленьком офисе на третьем этаже серого здания рядом с рынком. Маленький, лысоватый, с очень внимательными глазами.
Она рассказала всё. Про донос, про проверку, про слова мужа, про Веру Павловну.
— Ваша свекровь, — сказал Краснов, когда она закончила, — сделала классическую ошибку. Она думала, что действует грамотно, а на деле оставила следы везде. Давайте я кое-что проверю.
Через три дня он перезвонил.
— Значит, слушайте. По свекрови вашей картина интересная. Два микрозайма в разных компаниях, просрочка по обоим уже больше четырёх месяцев. Одна из компаний, судя по всему, готовит иск. Дача была продана в прошлом году, деньги, по всей видимости, ушли на погашение предыдущих долгов. Машина тоже. Из имущества у неё сейчас одна комната в коммунальной квартире, которая на неё формально не оформлена, там сложная история.
Она молчала.
— Ваша квартира, — продолжал Краснов, — это для неё не просто жильё. Это способ уйти от кредиторов. Если бы ей удалось получить опеку над внуком или хотя бы долю в квартире через развод, у неё появился бы аргумент для переезда и для затягивания судебных дел по долгам. Это не безумие и не злость. Это расчёт. Холодный и очень плохо спланированный.
— Что мне делать дальше?
— Готовиться к комиссии. Органы опеки по такому заявлению обязаны провести заседание комиссии по делам несовершеннолетних. Вас вызовут. Туда же вызовут и заявителя. Вот там и будем работать.
Повестку она получила на следующей неделе. Бумага с синей печатью, дата через десять дней, адрес, кабинет номер восемь.
Эти десять дней она работала. Не в смысле ноутбука и бухгалтерских таблиц, хотя и это тоже. В смысле бумаг. Справки из садика уже лежали в папке. Выписка из карты педиатра. Справка о доходах. Письменные показания Веры Павловны, заверенные нотариусом, потому что Краснов сказал, что так надёжнее. Выписка из Росреестра о праве собственности на квартиру, приобретённую до брака. Договор купли-продажи с датой. Копии квитанций об оплате садика за последние шесть месяцев. Чеки из аптеки на лекарства от аллергии.
По вечерам она укладывала Никиту, читала ему про космонавтов и про одного кота, который полетел на Марс и вернулся с красными ушами. Никита смеялся. Потом засыпал. Она сидела на кухне с чашкой чая, смотрела на тёмное окно и думала.
Не о свекрови. О себе.
Она вышла замуж в двадцать девять. Любила. Была уверена. Думала, что семья, которую она выбрала, станет её семьёй. Что свекровь, строгая и немного холодная, со временем оттает. Что муж, тихий и нерешительный, опираясь на неё, найдёт свою опору тоже.
Ничего этого не случилось.
Свекровь не оттаяла. Муж не нашёл. Зато родился Никита, светловолосый и серьёзный, с конструктором и кашей по утрам. И это оказалось настоящим.
Остальное, как выяснилось, было иллюзией. Не обманом намеренным. Просто иллюзией, которая постепенно рассыпалась сама.
В пятницу вечером, за четыре дня до комиссии, позвонил муж.
— Мне прислали повестку, — сказал он. — На комиссию.
— Я знаю.
— Я должен прийти?
— Решай сам.
— Ты хочешь, чтобы я пришёл?
Она подумала. Честно подумала.
— Если ты придёшь и скажешь правду, это поможет. Если придёшь и будешь молчать, как обычно, лучше не приходи.
— Я приду, — сказал он. — И скажу правду.
— Какую правду ты скажешь?
— Что заявление написала мать. Что она меня об этом предупредила. Что квартира твоя и я не претендую на неё. Что Никита под нормальным присмотром. Я всё это скажу.
Она снова подумала.
— Хорошо.
— Как Никита?
— Хорошо. Доделал космическую станцию. Теперь строит ракету.
— Передай ему привет.
— Передам.
Она положила трубку. Посидела немного. Потом встала, проверила, не выключила ли она свет в ванной, и легла спать.
День комиссии выдался серым. Мелкий дождь, лужи на асфальте, небо низкое и плотное. Она надела тёмно-синий жакет, который носила на деловые встречи, убрала волосы. Никиту утром сдала Вере Павловне. Та открыла дверь в фартуке, пахло пирогами.
— Иди, — сказала Вера Павловна. — Мы тут справимся. Правда, Никитушка?
— Правда, — сказал Никита. — А пирог с чем?
— С капустой и яйцом.
— Хорошо.
Она взяла папку с документами. Вышла.
Комиссия располагалась в административном здании в пяти остановках от дома. Кабинет номер восемь, на первом этаже, окна выходили в маленький внутренний дворик с одиноким кустом.
В приёмной уже сидели люди. Она увидела мужа сразу. Он встал, когда она вошла.
— Привет.
— Привет.
Они сели рядом, но не рядом, с одним стулом между ними. Краснов пришёл через пять минут, в сухом плаще с каплями дождя на плечах.
— Всё взяли? — спросил он тихо.
— Всё.
— Хорошо. Внутри держитесь ровно. Отвечайте только на вопросы. Лишнего не говорите.
Свекровь пришла через десять минут. Она вошла в приёмную, увидела её и на секунду остановилась. Потом прошла к другому ряду стульев и села, не глядя на них.
Она смотрела на неё. Впервые за долгое время. Высокая, поджарая, с белёными волосами, собранными в низкий пучок. Пальто бежевое, хорошее. Лицо спокойное. Почти.
Только руки. Руки она держала слишком ровно на коленях, пальцы чуть сжаты. Это не спокойствие. Это усилие.
Их вызвали первыми.
Комиссия сидела за длинным столом. Трое. Председатель, пожилая женщина в очках. Инспектор Романова, та самая. И ещё один человек, молодой мужчина, представившийся как специалист по защите прав детей.
— Присаживайтесь, — сказала председатель.
Они сели. Краснов. Она. Муж отдельно.
— По существу обращения, — начала председатель, — в наш отдел поступило заявление о ненадлежащем уходе за несовершеннолетним Никитой Дорошиным, четыре года. Инспектор Романова провела первичную проверку. Романова, изложите выводы.
Романова открыла папку.
— По результатам визита: жилищные условия соответствуют норме. Квартира чистая, ребёнок ухожен, сыт, эмоционально стабилен. Признаков запущенности, отсутствия заботы или нарушения режима не обнаружено. Акт проверки прилагается.
— Принято, — сказала председатель. — Теперь к матери. У вас есть документы?
— Да, — сказала она.
И начала раскладывать. Характеристика из садика. Выписка из медицинской карты. Справка о доходах. Выписка из Росреестра. Показания соседки. Чеки из аптеки.
Председатель читала. Молодой специалист тоже. Романова уже читала раньше, но просматривала снова.
— Справка о доходах, — заметила председатель, — выглядит стабильно. Вы работаете удалённо?
— Да. Бухгалтер. График позволяет находиться с ребёнком большую часть дня.
— Ребёнок посещает садик?
— Четыре дня в неделю. Пятница, как правило, дома.
— Хорошо. — Председатель взяла показания Веры Павловны. Читала медленно. Потом подняла взгляд. — Это нотариально заверено?
— Да, — ответил Краснов. — Оригинал здесь, копия в деле.
Председатель снова посмотрела на листок. Потом на Романову.
— Это существенно, — сказала Романова тихо.
— Это более чем существенно, — ответил молодой специалист.
Потом вышел муж. Краснов остался за столом. Она смотрела, как муж садится на стул, как кладёт руки на колени. Как отвечает.
— Заявление написала ваша мать?
— Да. Она сама мне об этом сказала. Примерно за неделю до визита инспектора.
— Вы пытались её остановить?
Пауза.
— Нет.
— Почему?
— Я думал, что она только грозит. Что не сделает этого. Я ошибся.
— Вы подтверждаете, что квартира принадлежит вашей жене на праве личной собственности, приобретённой до брака?
— Подтверждаю.
— Вы претендуете на неё?
— Нет.
— Вы считаете, что ребёнок находится под надлежащим уходом?
— Да. Никита в прекрасном состоянии. Жена хорошая мать.
Он вышел. Сел обратно. Не посмотрел на неё. Она тоже не смотрела на него.
Потом вызвали свекровь.
Та вошла прямо. Руки она сложила перед собой. Села.
— Вы написали заявление в органы опеки? — спросила председатель.
— Я беспокоюсь о внуке, — сказала свекровь.
— Это не ответ на вопрос.
— Да, написала.
— На каком основании вы утверждали, что ребёнок находится в антисанитарных условиях?
— У меня были опасения.
— Конкретные? Вы видели ребёнка в ненадлежащих условиях?
— Я думала, что сноха не справляется.
— На чём основывалось это мнение?
— Она одна. Без поддержки.
— По результатам проверки инспектора, ребёнок находится в полном порядке. — Председатель взяла листок. — Помимо этого, у нас есть нотариально заверенное показание соседки, Веры Павловны, которая утверждает, что вы предлагали ей денежное вознаграждение за ложные показания о состоянии квартиры. Вы можете это прокомментировать?
Тишина в кабинете была такой плотной, что слышно было, как за окном капает дождь с карниза.
— Это неправда, — сказала свекровь.
— У нас нотариально заверенный документ.
— Старуха что-то перепутала.
— Старуха, — вставил молодой специалист, и в его голосе было что-то холодное, — предоставила письменное показание с точными датой, временем и дословным воспроизведением предложенной суммы. Пятьсот рублей.
Свекровь молчала.
— Помимо этого, — продолжил Краснов, обращаясь к председателю, — мы располагаем документацией, из которой следует, что заявитель имеет непогашенную задолженность по двум договорам займа. Суммарно более ста семидесяти тысяч рублей. Одна из компаний готовит судебный иск. Квартира его доверительницы являлась единственным реальным активом, к которому заявитель мог получить доступ в случае положительного исхода этого дела. Это свидетельствует о наличии корыстного мотива в подаче заведомо ложного заявления.
Председатель сняла очки. Посмотрела на свекровь.
— Это соответствует действительности?
— Мои финансы не имеют отношения к делу.
— Они имеют отношение к мотиву, — сказала председатель. — И это имеет значение для наших выводов.
Свекровь подняла голову.
— Я мать своего сына. Я имею право знать, как живёт мой внук.
— Право знать, — сказала председатель, — не предполагает права подавать заведомо ложные сведения в государственные органы и предлагать деньги соседям за ложные показания. Комиссия зафиксирует ваши действия в протоколе.
Свекровь ничего не сказала.
Её вызвали ещё раз, в конце. Председатель смотрела на неё поверх очков.
— По результатам рассмотрения комиссия установила, что несовершеннолетний Никита Дорошин проживает в надлежащих условиях. Уход соответствует возрасту и состоянию здоровья ребёнка. Оснований для каких-либо ограничительных мер нет. Дело закрывается. — Пауза. — Вы намерены подавать жалобу или заявление по факту ложного доноса?
Она подумала. Секунду, не больше.
— Нет.
— Вы уверены?
— Да. Это моё решение.
Краснов рядом молчал. Он не стал возражать. Они уже обсудили это накануне.
— Хорошо, — сказала председатель. — Тогда на этом всё. Всего доброго.
В коридоре её догнала свекровь. Она шла чуть сзади, и оклик прозвучал негромко.
— Подожди.
Она остановилась. Повернулась. Краснов сделал шаг в сторону, дав им пространство.
Свекровь стояла перед ней. Выпрямленная, с поднятым подбородком. Что-то в ней искало выход, но не находило.
— Ты победила, — сказала наконец свекровь.
— Здесь не было победы. Здесь была правда.
— Ты не дашь мне видеться с Никитой.
— Я не буду этим заниматься. Это вопрос к суду при разводе. Если суд решит, что у него должны быть контакты с бабушкой, они будут. В рамках, которые установит суд. Ни больше и ни меньше.
— Я всё равно его люблю, — сказала свекровь. И в этом было что-то настоящее. Не придуманное.
— Может быть, — ответила она. — Но любовь, которой вы руководствовались, чуть не разрушила мою семью. Мою, понимаете? Мою и Никиты. Не вашу.
Она повернулась и пошла к выходу.
Муж ждал у крыльца под козырьком. Без зонта, плечи влажные.
— Спасибо, что пришёл, — сказала она.
— Я должен был.
— Должен, — согласилась она. — Я подам на развод на следующей неделе. Адвокат подготовит документы. Алименты в размере, который установит суд. Встречи с Никитой по договорённости, без суда, пока всё мирно.
Он кивнул.
— Я не буду спорить.
— Хорошо.
— Мне жаль, — сказал он.
Она посмотрела на него. На влажные плечи пальто, на тёмные круги под глазами, на руки, которые он держал в карманах. Жаль, это было настоящее. Но настоящее запоздавшее не совпадает по форме с тем, что уже произошло.
— Я знаю, — сказала она.
Вышла на улицу. Дождь почти перестал, только редкие капли. Асфальт блестел, и в лужах отражалось серое небо.
Она шла к остановке. Папка под мышкой. Синий жакет. Каблуки по мокрому асфальту.
В голове не было ничего тяжёлого. Совсем ничего. Только что-то, похожее на тихий воздух после долго закрытого окна, которое наконец открыли.
Она думала о том, что вечером надо купить молоко. Что Никита, наверное, уже помог Вере Павловне съесть половину пирога с капустой и яйцом. Что в садике в следующий вторник выставка детских рисунков и Никита нарисовал свою космическую станцию с котом у иллюминатора. Что надо позвонить коллеге и поблагодарить за рекомендацию Краснова. Что скоро тепло и можно будет ходить с Никитой в парк по воскресеньям, на большую поляну, где можно запускать бумажный самолётик.
Что они справятся.
Что они уже справились.
Автобус пришёл через три минуты. Она вошла, нашла место у окна, поставила папку на колени. За стеклом проплывали дома, деревья с молодой листвой, люди с зонтами.
Она достала телефон и набрала Веру Павловну.
— Ну как? — сразу спросила та.
— Хорошо. Я еду домой.
— Никита тут уже третий кусок просит.
— Не давайте.
— Ой, да как же не дать, смотрит такими глазами.
— Вера Павловна.
— Уговорили, уговорила, последний.
Она убрала телефон. Смотрела в окно. Автобус притормозил на светофоре, и рядом остановилась машина. В ней сидела женщина примерно её возраста, за рулём, и пела что-то беззвучное. Просто пела сама себе, глядя прямо перед собой.
Потом светофор переключился, машина уехала.
Автобус тронулся.
Она думала: можно сменить работу на ту, которую давно хотела. Можно записаться с Никитой на курсы рисования, раз он любит рисовать. Можно покрасить стену в кухне в зелёный, она давно хотела, а мужу не нравилось. Можно взять ипотеку и купить небольшой участок за городом через несколько лет, когда Никита подрастёт.
Можно всё это.
Остановка была её. Она вышла под остатки дождя, прошла знакомый двор, мимо качелей и берёзы, поднялась на свой этаж.
Позвонила в дверь Веры Павловны.
— Мама! — крикнул Никита изнутри, и было слышно, как он бежит по коридору. Топот маленьких ног. Потом замок, потом дверь.
Он стоял перед ней в том же свитере с ракетой, что утром, и смотрел на неё снизу вверх.
— Мама, я помог Вере Павловне мыть тарелки.
— Молодец.
— И я съел три кусочка пирога.
— Три?
— Ну, почти три.
— Никита.
— Вера Павловна сказала можно.
Вера Павловна появилась за его плечом и сделала вид, что очень занята полотенцем в руках.
— Идём домой, — сказала она, взяла его за руку.
— Мама, а у нас есть суп?
— Есть.
— Со звёздочками?
— Если хочешь, сварю со звёздочками.
— Хочу со звёздочками.
— Хорошо.
Она обернулась к Вере Павловне.
— Спасибо вам. За всё.
— Иди уже, — сказала Вера Павловна, и махнула полотенцем. — Суп варить.
Они с Никитой вошли к себе. Она сняла жакет, повесила на вешалку. Сняла туфли. Надела тапочки. Пошла на кухню, достала кастрюлю, поставила воду.
— Мама, — сказал Никита, он стоял в дверях кухни.
— Что?
— Ты сегодня куда-то ходила по делу?
— По делу.
— Это дело закончилось?
Она посмотрела на него. На светловолосого серьёзного мальчика в свитере с ракетой, который смотрел на неё с той терпеливой внимательностью, с которой маленькие дети иногда смотрят на взрослых, потому что умеют ждать ответа.
— Закончилось, — сказала она.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я доделаю ракету, пока суп варится.
— Договорились.
