— Ну что, Анна, встречай гостей!
Клавдия стояла в дверном проёме с видом человека, который сделал кому-то большое одолжение уже тем, что приехал. За её спиной темнел лестничный пролёт, пахло сыростью и чужим, слишком сладким парфюмом. Два огромных баула стояли по бокам от неё, как охрана. Дмитрий маячил чуть сзади, в расстёгнутой куртке, с наушниками на шее.
Анна держала дверь рукой. Она только что вышла из душа. Голова ещё была мокрой, полотенце на плечах. Часы на телефоне показывали без четверти одиннадцать.
— Тётя Клава? — сказала она. Не спросила. Просто повторила вслух, чтобы убедиться, что это правда.
— Она самая! — Клавдия шагнула вперёд, и Анна автоматически отступила назад. Не из вежливости. Просто так получилось. — Дай пройти, дует же с лестницы.
Они вошли. Оба. С баулами
Анна стояла посреди своей маленькой студии и смотрела, как тётя, ни секунды не медля, оглядывает всё вокруг с видом человека, который приехал принимать работу. Клавдии было шестьдесят лет, но двигалась она быстро, с напором, как будто всю жизнь привыкла занимать пространство первой.
— Ну и тесно у тебя, — сказала тётя. — Как в кладовке живёшь.
Она сказала это без злобы, просто как факт. Повесила пальто на крючок у двери. Анны крючок. Единственный.
— Тётя Клава, — начала Анна, — вы почему не позвонили?
— А что звонить? — Клавдия уже шла к холодильнику. Именно шла, не спрашивала разрешения. — Ты бы нас не ждала, что ли? Родня в гостях не предупреждает, Аня. Так всегда было.
Дмитрий тем временем скинул куртку прямо на пол у дивана, снял кроссовки и лёг. Просто лёг, как лежал бы у себя дома. Носки у него были тёмными, явно не первый день.
— Дима, — сказала Анна, — это мой диван.
— Знаю, — ответил он, не поворачивая головы. — Я ненадолго. Дай отдышаться, мы три часа в электричке тряслись.
Холодильник открылся с характерным звуком. Клавдия смотрела внутрь долго, с нескрываемым разочарованием.
— Аня, у тебя одна морковка и кефир. Ты вообще ешь?
— Я ела перед душем. — Анна почувствовала, как напряглись плечи. Не от злости. От растерянности. — Тётя Клава, объясните мне, пожалуйста. Вы приехали на сколько?
Клавдия закрыла холодильник и посмотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда им задают вопрос, ответ на который кажется им очевидным.
— На три недели. Диме нужно кое-что в городе уладить. Документы, понимаешь. Это не быстро. Мы у тебя пока поживём.
Три недели.
Анна посчитала в голове. Сегодня четверг. Три недели. Значит, почти до середины декабря. Она стояла с мокрой головой в собственной студии площадью двадцать два квадратных метра и считала недели.
— Тётя Клава, здесь нет места. Вы видите, какая квартира. Одна комната, одна кровать, один диван.
— Диван большой, — ответила Клавдия. — Мы с Димой на нём поместимся. Ты же на кровати спишь?
— Это не кровать. — Анна показала рукой. — Это раскладной диван. У меня нет кровати. У меня один диван.
Пауза.
Клавдия смотрела на диван. Потом на Аню. Потом снова на диван.
— Ну и ничего, — сказала она, и в голосе у неё появилась та особая мягкость, которая хуже любой твёрдости. — Аня, ты молодая, тебе несложно. Постелешь себе где-нибудь. В прихожей места хватит. Мы с Митей в ногах ужмёмся, не переживай.
Анна открыла рот.
— Тётя…
— Ты ужин сделаешь? — перебила Клавдия. — Мы с дороги. В электричке только чай пили.
Анне было двадцать девять лет. Она много работала, ценила тишину и знала точно, где у неё лежит каждая вещь. Она снимала эту студию уже два года и платила за неё сама, каждый месяц, без задержек. В прихожей, узкой, как пенал, у неё стоял маленький коврик. На нём она оставляла обувь. Она никогда не думала о нём как о месте для сна.
Она пошла на кухню. Это был не выбор. Это было что-то, что случается, когда не знаешь, что сказать, и руки сами находят занятие.
Сковорода. Яйца. Хлеб.
— Масла нет сливочного? — спросила Клавдия, стоя у неё за плечом.
— Нет.
— Надо было купить. С маслом вкуснее.
Анна не ответила. Разбила яйца. Они зашипели на сковороде. За окном было темно и холодно. Ноябрь давил на стёкла серым, беззвучным давлением. Фонарь во дворе раскачивался. Анна смотрела на него несколько секунд, потом перевела взгляд на яйца.
— Аня, а хлеб у тебя белый есть? Дима белый любит.
— Только чёрный.
— Ну ладно. — Клавдия вздохнула, как будто это было её личное горе. — Чёрный тоже ничего.
Они поели. Вернее, ели тётя и Дмитрий. Анна сидела рядом с кружкой чая и смотрела, как исчезает еда, которую она покупала для себя. Хлеб кончился весь. Яиц оставалось три.
— Завтра купишь продуктов, — сказала Клавдия, вытирая руки о бумажную салфетку. — Нам много не надо. Каши, молоко, лук, картошка. И сало бы неплохо.
— Тётя Клава, — сказала Анна. Она старалась говорить ровно. — Я хочу сказать вам кое-что. Я рада вас видеть, правда. Но три недели здесь, у меня, это не получится. Квартира маленькая. Я много работаю. Мне нужна тишина вечерами.
Клавдия положила салфетку на стол. Медленно. Посмотрела на Анну. В этом взгляде было что-то тяжёлое, как у человека, который сейчас начнёт объяснять что-то важное, очень важное, и уже заранее обижен тем, что приходится объяснять.
— Аня, — сказала она, — я нянчила твою мать. Ты это знаешь?
— Знаю.
— Я нянчила твою мать, когда она была вот такой. — Клавдия показала руками что-то маленькое. — Я ей пелёнки меняла. Я её на руках носила. Это ты понимаешь?
— Понимаю.
— И теперь её дочь говорит мне, что у неё нет места для родной тёти. Для меня. — Клавдия помолчала. — Стыдно, Аня.
Последнее слово упало на стол между ними.
Анна посмотрела на свои руки. Потом убрала их под стол.
Дмитрий в комнате что-то смотрел на телефоне. Слышны были голоса из динамика, приглушённые, но отчётливые. Он не участвовал в разговоре. Его это как будто не касалось.
— Тётя Клава, — сказала Анна, — я не говорю, что не хочу вас видеть. Я говорю про три недели. Это долго. Здесь одна комната.
— Мы не будем мешать, — ответила Клавдия. — Ты нас не заметишь.
Анна чуть не сказала: «Вы уже занимаете мой диван и съели весь хлеб». Но не сказала.
— Ладно, — произнесла она вместо этого.
Это было не «да». Это была усталость.
Постельного белья лишнего у неё не было. Клавдия взяла комплект из шкафа сама, без спроса. Нашла полотенца. Нашла всё.
— Вот это хорошее, — сказала она, вынимая самое толстое, махровое, которое Анна купила себе в прошлом году. — Это Митино будет.
— Тётя, это моё.
— Ну и что. Ты же хозяйка, ты и так поймёшь. Возьми другое.
Другое было тонкое, давно выцветшее. Анна взяла его и пошла стелить себе в прихожей. Коврик у двери был плотным, резиновым снизу и мягким сверху. Небольшим. Она положила на него сложенное одеяло. Потом подушку. Лечь можно было только на бок, поджав ноги.
За стеной Клавдия и Дмитрий переговаривались вполголоса. Телевизора у Анны не было, но телефон Дмитрия работал исправно. Голоса оттуда звучали долго. Потом Клавдия захрапела. Тихо сначала, потом ровнее, привычнее.
Анна лежала в прихожей и смотрела в потолок. Вернее, в темноту над собой. Под дверью светилась узкая полоска от уличного фонаря. В комнате пахло чужим парфюмом. Тётин, сладкий, тяжёлый. Он проник даже сюда.
Она лежала и не думала ни о чём конкретном. Просто лежала. Спина нашла жёсткий край коврика и сообщала об этом тихо, но настойчиво.
Утром она встала раньше всех. Умылась. Оделась. Взяла сумку.
В комнате на её диване лежали двое. Клавдия у стены, Дмитрий с краю, свесив ногу. Нога в носке. Тёмном.
Анна закрыла дверь тихо.
На улице было серо и холодно. Она шла к автобусной остановке и думала о том, что сегодня надо много сделать. Сдать отчёт. Ответить на письма. Позвонить по одному вопросу. Много работала Анна всегда, без скидок на усталость или настроение. Это держало её. Это было её.
Весь день она думала о квартире ровно столько, чтобы не думать. Ела на работе что было. Чай, печенье. Не голодала, но и не ела нормально.
В шесть вечера она вышла из офиса. В семь была у двери своей студии.
Она открыла её и сразу почувствовала: плита. Жир, лук, что-то жареное. Запах был плотным, почти осязаемым. Окно на кухне закрыто. Форточка тоже.
— А, пришла, — сказала Клавдия из комнаты. — Мы картошку пожарили. С луком. Ты ела?
— Нет ещё.
— Ну иди, поешь. Там осталось немного.
Анна прошла на кухню. Сковорода стояла прямо на конфорке, нечищеная. Рядом три тарелки, все со следами еды. Ложки. Вилки. Кастрюлька с остатками чего-то. Стол весь в крошках, в масляных пятнах. Кухонное полотенце лежало скомканное, мокрое.
Она постояла у плиты. Посмотрела на стол. На сковороду. На горку посуды в раковине.
Потом прошла в комнату.
На диване сидело двое. Дмитрий и незнакомый парень, крупный, в спортивной куртке, с короткой стрижкой. Перед ними на столе стояли стаканы. Они смотрели что-то на ноутбуке. На её ноутбуке.
— Это кто? — спросила Анна.
— Саня, — ответил Дмитрий. — Друг. Он ненадолго.
Саня поднял взгляд и кивнул Анне без особого интереса. Потом снова посмотрел в экран.
Анна посмотрела на ноутбук. Клавиатура была в пятнах. Она не стала смотреть ближе, просто знала. По тому, как Саня только что держал в руке кружку с чаем и ставил её рядом с ноутбуком, не под ним.
— Дима, — сказала она, — это мой ноутбук.
— Знаю. Я осторожно.
— Я не разрешала его брать.
— Аня, ну мы же свои, — сказал он и улыбнулся. Не нагло. Просто как человек, который не понимает, о чём речь.
Клавдия сидела в углу дивана с вязанием. Она вязала что-то длинное, тёмно-зелёное. Не поднимала головы.
— Тётя Клава, — сказала Анна, — вы помыли посуду?
— Мы ещё не закончили есть, — ответила Клавдия, не останавливая спиц.
— Вы закончили. Посуда стоит с обеда, судя по всему.
— Аня, не начинай. Мы помоем. Дай человеку отдохнуть.
Анна постояла. Потом пошла мыть сама. Не потому что согласилась. Просто смотреть на это было невозможно. Она мыла тарелки, кастрюльку, сковороду. Тёрла её с порошком дважды. Жир не хотел уходить. Руки устали. В спине тянуло. Она работала восемь часов, потом ехала через весь город, а теперь мыла чужую посуду в своей кухне.
Потом она вытерла стол. Повесила полотенце.
В комнате Саня что-то сказал, Дмитрий засмеялся. Тихо, но слышно.
Анна поставила чайник. Нашла кружку, свою любимую, с толстыми стенками. Кинула пакетик. Стояла и ждала, пока закипит.
— Аня, — позвала из комнаты Клавдия, — тут подушку бы ещё одну. Мне под спину неудобно.
— У меня нет запасных подушек, тётя Клава.
— Как нет? А вот там на шкафу?
— Это моя. Единственная.
— Ну ничего, возьми свой валик, что у тебя в прихожей.
Валик. Это был небольшой диванный валик, который Анна подкладывала под шею. Он лежал на полке. Анна уставилась в чайник.
Вода закипела.
Она взяла кружку и вышла с ней в прихожую. Села на коврик, прислонилась спиной к стене. Пила чай. Ноги вытянула поперёк узкого прохода.
Из комнаты слышно было: телефон, голоса, смех. Клавдия что-то говорила Дмитрию вполголоса. Потом опять стук спиц.
Анна допила чай. Поставила кружку рядом с собой на пол. Закрыла глаза на минуту.
Потом открыла.
Встала. Прошла в комнату.
— Мне нужен ноутбук, — сказала она.
Дмитрий пожал плечами и развернул его к ней. Она взяла. Посмотрела на клавиатуру. Пятна от пальцев. Жирноватые. Она взяла влажную салфетку и протёрла. Молча.
— Ань, не переживай ты так, — сказал Дмитрий. — Ничего с ним не случилось.
— Я не переживаю, — ответила она.
Саня поднялся, потянулся.
— Пойду, наверное, — сказал он. — Дим, созвонимся.
— Давай.
Саня оделся. Анна не провожала его. Он вышел сам. Хлопнула дверь.
Стало немного тише. Ненадолго.
— Аня, — сказала Клавдия, откладывая вязание, — сядь, поговорим.
Анна не села. Встала у двери.
— Я вот что хотела сказать, — начала Клавдия. Голос у неё был спокойный, даже ласковый. Это был хуже всего. — Дима пробудет здесь три недели, ты знаешь. Ему нужно место нормально работать, документы оформлять. Ты же понимаешь, как это важно.
— Понимаю.
— И вот я думаю. Ты же молодая. У тебя подруги есть, знакомые. Может, ты пока поживёшь где-нибудь? В общежитие устроишься или у подруги. А мы тут с Митей спокойно всё разберём. Тебе же самой проще будет. Не толкаться всем вместе.
Анна молчала.
— Аня? — Клавдия ждала ответа с видом человека, который только что предложил очень разумное решение.
Анна посмотрела на баулы. Они стояли у стены, оба. Большие, туго набитые. На них сверху лежала тётина сумка и Димина куртка.
Она посмотрела на диван. На свой диван, на котором сидели Клавдия и Дмитрий. На ноутбук в своих руках. На плиту через открытую дверь кухни, которую только что отмыла.
Что-то переключилось. Не щёлкнуло. Просто переключилось. Как лампа, которая долго моргала и наконец перегорела. Или не перегорела, а наоборот: встала на правильный режим.
Анна поставила ноутбук на стол.
Взяла первый баул.
Он был тяжёлым. Она потащила его к двери. Ручки врезались в ладонь. Открыла дверь. Вытащила баул на лестничную клетку. Поставила.
— Аня, — сказала Клавдия.
Анна вернулась за вторым баулом.
— Аня, что ты делаешь?
Второй баул был ещё тяжелее. Анна тащила его молча, без рывков, ровно. Вытащила. Поставила рядом с первым.
Потом вернулась. Взяла тётину сумку. Вынесла. Взяла Димину куртку. Вынесла.
— Аня! — Клавдия встала. Голос у неё изменился. — Аня, ты в своём уме?
Анна зашла обратно.
— Выходите, — сказала она.
Не громко. Не тихо. Просто сказала.
Дмитрий смотрел на неё с дивана. Он явно не ожидал.
— Ань, ты серьёзно? — спросил он.
— Серьёзно.
— Аня, — начала Клавдия, и голос у неё стал низким, выговаривающим, — это что такое? Ты на родную тётю руку подняла? Я твоей матери сестра! Я её нянчила! Я тебя нянчила! Ты помнишь вообще, кто тебя в три года на горшок сажал?
— Выходите, тётя Клава.
— Да я такого не ожидала! Да ты! Да как ты смеешь!
— Дима, — сказала Анна, — вставай.
Дмитрий помолчал секунду. Потом встал. Надел кроссовки. Взял телефон.
— Дима, не смей! — крикнула Клавдия. — Не уходи! Она не имеет права!
— Мама, — тихо сказал Дмитрий.
— Она нас выгоняет! Из собственного дома нас выгоняет! Безродная! Неблагодарная!
Анна открыла входную дверь шире.
Клавдия стояла посреди комнаты и смотрела на неё. В этом взгляде было много всего: и растерянность, и злость, и что-то похожее на обиду настоящую, не наигранную. Она действительно не понимала. Она думала, что приехала к родне. Она так и думала, искренне.
Это было видно. И от этого не становилось легче, но и назад не тянуло.
— Убирайтесь, — сказала Клавдия негромко. Теперь она говорила Анне, как будто это Анна была чужой. — Бессердечная. Одна останешься. Всю жизнь одна.
— Хорошей дороги, — ответила Анна.
Клавдия надела пальто. Медленно, с достоинством, застёгивая каждую пуговицу. Это должно было выглядеть как уход с гордо поднятой головой. Может, и выглядело.
Дмитрий вышел первым. Не попрощался. Клавдия вышла следом, не глядя на Анну.
Анна закрыла дверь.
Щёлкнул замок.
Она постояла. Прислонилась лбом к холодной двери. Постояла так секунд десять. Дерево двери пахло лаком и немного чужим. Потом выпрямилась.
За дверью слышны были голоса. Тётя что-то говорила. Потом стих лифт. Потом всё стихло.
Анна прошла в комнату.
Диван был примят. Простыня сбилась. Подушка лежала как попало. От дивана пахло тётиным парфюмом, густо, почти невыносимо. Анна открыла форточку. Холодный ноябрьский воздух пошёл в комнату тонкой струйкой.
Она стянула простыню. Бросила на пол. Достала из шкафа чистую. Постелила.
Потом пошла на кухню. Налила себе воды. Выпила стакан стоя, у раковины. Посмотрела на плиту. Снаружи она была чистой. Изнутри, под конфорками, наверняка нет. Она не стала смотреть.
Вернулась в комнату. Легла на диван. Натянула одеяло.
За окном фонарь качался на ветру. Серый свет переходил в тёмный и обратно. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь.
Анна лежала и смотрела в потолок.
Она не думала о том, что сделала. Не прокручивала. Просто лежала. Тело гудело от усталости, особенно спина, особенно там, где она провела ночь на коврике. Она вытянулась и почувствовала, как что-то отпускает. Не в голове. В спине. В плечах.
Это было просто физически.
Она закрыла глаза.
Утром она проснулась от тишины.
Это прозвучит странно, но именно тишина её и разбудила. После вчерашнего вечера, после ночи в прихожей с чужим храпом за стеной, тишина была такой плотной, что Анна открыла глаза и несколько секунд просто слушала её.
Никого.
Только холодильник гудел на кухне. Только форточка чуть поскрипывала на ветру.
Она встала. Прошлась по квартире. По своей квартире. Маленькой, тесной, с одним окном и холодным полом у плиты. Но своей.
На полу у дивана остались следы. Крошки от чего-то. Пятнышко непонятного происхождения. В ванной чужое мыло забыли. Круглое, пахучее, розовое. Анна взяла его и вынесла на лестничную клетку. Положила на перила. Пусть возьмут, если вернутся за ним. Или пусть стоит.
Она приняла душ. Взяла своё полотенце, то самое, толстое махровое. Оно было немного влажным с краю. Чужим. Она повесила его на батарею.
Сделала себе яичницу из трёх оставшихся яиц. Поела. Вымыла свою тарелку. Только свою.
В телефоне было несколько звонков с незнакомого номера. Потом с тётиного. Потом сообщения. Она не открывала их. Просто нажала несколько кнопок и заблокировала оба номера. Потом подумала и заблокировала Димин тоже. Он звонил один раз, ранним утром.
Потом она оделась и пошла на работу.
Шла пешком до автобусной остановки. Воздух был холодным, сырым, с привкусом первого снега, которого ещё не было, но он был где-то рядом. Она дышала этим воздухом и думала ни о чём. Вернее, о работе. О том, что надо сделать сегодня. Это было привычно и правильно.
Неделя прошла.
Понедельник. Вторник. Среда. Четверг. Пятница. Суббота. Воскресенье.
Анна работала. Возвращалась домой. Ела то, что хотела. Ложилась спать когда хотела. По утрам пила кофе.
Кофе она варила не растворимый. У неё был маленький ковшик, и она варила в нём, по-простому, без турки. Засыпала кофе, заливала водой, ставила на огонь, ждала, пока поднимется пена. Потом снимала. Переливала в кружку.
В это воскресенье она варила кофе в половине десятого утра. За окном светало. Ноябрьское светало. Это значило: из серого в светло-серое. Но всё равно светало.
Она взяла кружку. Прошла к окну. Встала у него. Пила.
Кофе был горьковатым и крепким, как она любила. Никто не просил добавить сахар. Никто не спрашивал, есть ли молоко. Никто не занимал диван.
Она посмотрела вниз, во двор. Там никого не было. Только скамейка под навесом и забытый кем-то пакет у урны.
Потом перевела взгляд в сторону прихожей. Там стоял коврик. Маленький, плотный, с простым рисунком. На нём стояли её кроссовки. Только её.
Анна отпила ещё глоток.
Телефон лежал на столе, молчал. Она не знала, звонила ли Клавдия с других номеров. Возможно. Наверное. Что-то говорила матери, наверное, тоже. Что именно, Анна не знала. Мать не звонила. Или звонила. Анна проверила: нет, не звонила. Пока.
Это было где-то там, за пределами квартиры.
А здесь был кофе. И тишина. И коврик в прихожей, на котором стояли только её кроссовки.
— Ничего, — сказала Анна. — Обойдутся.
Она допила кофе. Поставила кружку на стол. Кружку надо было помыть. Она помоет её попозже. Или сейчас. Как захочет.
Пошла мыть.
