— Мам, ты вообще слышишь меня?
— Слышу, Катя. Просто думаю.
— Думаешь. Ты уже три минуты смотришь в одну точку на столе. Там ничего нет, я проверила.
Нина Сергеевна подняла голову и посмотрела на дочь. Катя стояла у плиты, помешивала кофе в турке, и в её движениях было что-то нетерпеливое, то самое, что появилось у неё лет в семнадцать и с тех пор никуда не делось. Ей было двадцать восемь, она работала в архитектурном бюро и всегда знала, что хочет сказать.
— Я нашла одну вещь, — сказала Нина.
— Какую вещь?
— В кармане папиного пальто. Я убирала в прихожей, хотела отдать в чистку.
Катя поставила турку на подставку и обернулась.
— И?
— Чек. Из детского магазина.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Катя была похожа на отца, та же прямая переносица, те же чуть сдвинутые к центру брови, которые в минуты растерянности делали её лицо сосредоточенным.
— Мам, это может быть что угодно. Коллеге подарок, племяннице…
— Коляска, Катя. Дорогая, шесть с лишним тысяч. И дата. Двадцать третье октября.
Катя медленно опустилась на табуретку.
— Он же был в командировке двадцать третьего.
— Да. Он был в командировке.
За окном шёл ноябрь, мокрый и тихий. Листья давно облетели, и двор внизу был серым, с жёлтыми пятнами фонарей. Нина Сергеевна жила в этой квартире тридцать лет, с самого дня свадьбы. Они купили её вместе с Андреем, тогда ещё молодые, тогда ещё смешные, с одним матрасом на полу и занавесками из простыни. Теперь здесь было всё правильно, всё на месте, и этот порядок вдруг показался ей чужим.
— Ты его спрашивала?
— Нет. Пока нет.
— Мам…
— Я сказала: пока нет.
Катя взяла кружку обеими руками и долго молчала.
— Хочешь, я останусь?
— Нет. Иди на работу. Я сама.
После того как дочь ушла, Нина Сергеевна ещё долго сидела за столом. Чек лежал перед ней, сложенный пополам. Маленький белый прямоугольник, который она нашла вчера вечером и с которым не расставалась уже шестнадцать часов. Она убрала его в карман халата. Встала. Начала мыть посуду.
Руки делали привычное, голова думала своё.
Андрею было пятьдесят шесть. Он работал в строительной компании, ездил по объектам, иногда уезжал на неделю, иногда на две. Это было нормально, это было всегда. Она никогда не проверяла его телефон. Не потому что была наивной, а потому что у неё не возникало такой потребности. Тридцать лет. Люди не живут тридцать лет в обмане, не могут. Она была в этом уверена.
Была.
Ночью она лежала рядом с ним и слушала, как он дышит. Он спал спокойно, ровно, как всегда спал. Она смотрела в потолок и думала: может, Катя права. Может, это действительно коллега. Племянница. Чья-то жена. Может быть, у него есть объяснение, простое и скучное, и она завтра же услышит его и засмеётся над собой.
Потом она встала. Взяла его телефон с тумбочки.
Она не знала пароля. Но телефон не был заблокирован, он просто лежал экраном вниз. Андрей никогда не ставил пароль, говорил, что это лишнее. Она всегда думала, что это потому что ему нечего скрывать.
Приложение банка. Последние переводы.
Она читала медленно, чтобы не пропустить ничего. Пятнадцать тысяч. Двадцать. Снова пятнадцать. Имя получателя: Алина Д. Раз, другой, третий. С марта по октябрь. Регулярно, почти каждый месяц.
Она вернулась к началу списка. Оплата цветов. Апрель. Июль. Оплата частной клиники. Июнь. Снова клиника. Август.
Нина Сергеевна положила телефон обратно. Легла. Закрыла глаза.
Она не плакала. Просто лежала и дышала. Это было самое странное: она лежала рядом с мужем, которого знала тридцать лет, и чувствовала, как что-то в ней тихо и аккуратно отделяется от чего-то другого. Не с треском, не с болью. Как когда долго держишь в руках лист бумаги, а потом медленно разжимаешь пальцы.
Утром она встала раньше него, сварила кашу, поставила чайник. Когда Андрей вышел из спальни, тёплый и заспанный, в том синем свитере, который она купила ему на прошлый день рождения, она уже сидела за столом. Чек лежал у его тарелки.
Он увидел его не сразу. Сел, потянулся за хлебом, бросил взгляд вниз. И замер.
Нина Сергеевна смотрела на него. Она заметила, как он стал другим за эти несколько секунд. Не испугался, нет. Просто как-то весь сложился внутрь, и лицо у него стало такое, как у человека, который давно ждал какого-то разговора и вот дождался.
— Нина…
— Объясни мне, — сказала она спокойно.
Он молчал довольно долго. Смотрел на чек, не на неё.
— Объясни, — повторила она. — Только не начинай с «это не то, что ты думаешь». Пожалуйста.
Андрей поднял голову.
— Это именно то, что ты думаешь.
Она кивнула. Как будто знала. Как будто готовилась именно к этому ответу.
— Кто она?
— Её зовут Алина. Ей двадцать шесть.
— Давно?
— Два года.
Два года. Нина считала в голове: два года назад они ездили в Петербург, она помнила это, они ходили в Эрмитаж, она купила там открытки с импрессионистами, которые до сих пор стоят на полке в кабинете. Два года назад они справляли Катин день рождения, большой стол, гости, Андрей тогда произнёс тост, такой хороший тост о семье и о том, что главное в жизни.
— Ребёнок, — сказала она. Не спросила.
— Да. Сын. Ему три недели.
Что-то в ней качнулось. Не упало, не сломалось. Просто качнулось, как маятник, который ещё не решил, в какую сторону пойти.
— Ты любишь её?
Он долго молчал. Это молчание было ответом.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, как это назвать. Нина, я…
— Хватит.
Слово вышло тихо, но он заткнулся сразу.
— Собери вещи, — сказала она. — Самое необходимое. Остальное потом.
— Нина, подожди, нам нужно поговорить…
— Мы только что поговорили.
— Это не разговор, ты даже не дала мне…
— Андрей. — Она посмотрела на него прямо. — Собери вещи.
Он собирал молча. Она слышала, как открываются и закрываются ящики, как шуршит пакет. Она сидела за столом и пила остывший чай. Каша так и стояла нетронутой.
Когда он появился в дверях с сумкой, она не повернулась.
— Я позвоню, — сказал он.
Она не ответила.
Дверь закрылась. Нина Сергеевна поставила кружку. Встала. Подошла к окну.
Внизу, во дворе, Андрей шёл к машине. Она смотрела на его спину, на знакомый синий свитер. Он не оглянулся.
Она подумала: интересно, он поедет к ней?
И поняла, что ответ на этот вопрос её почти не касается.
Первые недели были странными. Не потому что было больно, хотя было. А потому что пространство вокруг вело себя иначе, чем раньше. Квартира, которая казалась ей всегда немного тесной на двоих, вдруг стала слишком большой. Она несколько раз поймала себя на том, что готовит на двоих. Ставит две кружки. Включает телевизор в той комнате, где он любил смотреть новости.
Нина Сергеевна работала бухгалтером в небольшой юридической фирме. Ей было пятьдесят четыре, и работа была привычной, как хорошая обувь. Там никто ничего не знал. Она приходила, делала своё дело, уходила. Это помогало.
Катя звонила каждый день.
— Ты ела?
— Ела.
— Что ела?
— Катя.
— Мам, ну я просто спрашиваю.
— Суп варила. Всё нормально.
Сын Максим жил в Самаре с женой и двумя детьми. Он позвонил на третий день после ухода Андрея. Говорил коротко, по-мужски, спрашивал, что нужно. Она сказала: ничего. Он помолчал и сказал: мам, если что. Она ответила: знаю. На этом они закончили.
Ей не нужна была жалость. Жалость была бы сейчас хуже всего.
Декабрь прошёл как в тумане. Новый год она встретила с Катей и её молодым человеком, Димой. Они накрыли стол, открыли шампанское, посмотрели речь президента. В полночь Катя обняла её крепко и долго, и Нина почувствовала, как у дочери чуть дрожат плечи.
— Всё нормально, — сказала Нина ей в ухо.
— Я знаю, — ответила Катя. — Просто обидно.
— Мне тоже. Но это пройдёт.
Она не была уверена в этом. Но говорила, потому что нужно было говорить.
Январь оказался самым сложным. Не из-за праздников, не из-за пустоты в квартире. А из-за ночей.
Нина Сергеевна всегда хорошо спала. Это было её маленькой гордостью, она даже немного посмеивалась над подругами, которые жаловались на бессонницу. А теперь она лежала в темноте и слушала тишину. Не плохую тишину, нет. Просто очень громкую. В ней было столько места для мыслей, что мысли разрастались до потолка.
Она думала об Андрее. Не с нежностью и не со злостью, а как думают о чём-то, что долго было частью пейзажа и вдруг исчезло. Как дерево во дворе, которое спилили. Место есть. Дерева нет.
Она думала о тридцати годах. Прокручивала их, как старую плёнку. Искала моменты, где надо было насторожиться. Находила что-то, потом думала: нет, это ничего не значило. Потом снова что-то находила. Командировки. Телефон, повёрнутый экраном вниз. Запах незнакомых духов на пиджаке, который она списала на коллегу.
Может быть, она просто не хотела видеть.
Или может быть, действительно не было ничего видного.
Однажды в феврале ей позвонила Светлана, подруга со времён института.
— Слышала, — сказала Света без предисловий. — Как ты?
— Нормально.
— Нин, не надо со мной нормально. Я тебя тридцать лет знаю.
Нина помолчала.
— Ночами плохо, — сказала она честно.
— Это понятно. А днём?
— Днём работаю. Хожу в магазин. Готовлю. Смотрю сериалы.
— Это не жизнь.
— Света, это нормальный период. Всё постепенно.
— Может, тебе поговорить с кем-нибудь? Есть хорошие специалисты…
— Я не хочу к специалисту. Я хочу, чтобы это просто прошло само.
Светлана вздохнула.
— Приедь ко мне на выходные. Просто посидим, никуда не пойдём.
— Давай на следующих. Сейчас не могу.
Она тянула это «следующие» ещё месяц. Потом всё-таки поехала.
У Светланы был частный дом в Подмосковье, небольшой, с садом. Они сидели на кухне до часу ночи, пили чай, ели пирог с брусникой. Светлана рассказывала про своих внуков, про соседей, про кота, который стал есть только дорогой корм и смотрит на обычный с презрением.
Нина смеялась. Настоящим смехом, без усилий.
— Ты не изменилась, — сказала Светлана.
— Изменилась.
— Нет. Вот смотрю на тебя и думаю: та же Нинка, что и в двадцать лет.
— В двадцать лет я была дура дурой.
— Зато весёлая. — Светлана подлила чаю. — Нин, я скажу тебе кое-что. Только не обижайся.
— Говори.
— Я никогда особо не понимала тебя и Андрея. Вы всегда казались такими правильными. Идеальная семья, всё по полочкам. Меня это всегда немного…
— Пугало?
— Настораживало. Слишком ровно. В жизни так не бывает.
Нина долго молчала.
— Может, мы сами себе так казались, — сказала она наконец. — Удобнее было так думать.
— Ты винишь себя?
— Нет. То есть, иногда. Но это глупо. Это его выбор.
— Правильно. Его выбор.
— Но мне всё равно иногда хочется понять: в какой момент. Где это началось. Что я пропустила.
— Нин, ты ничего не пропустила. Ты просто доверяла человеку. Это не твоя ошибка.
Нина кивнула. Она знала это головой. Голова вообще знала многое. Труднее было убедить что-то другое, что жило ниже головы и не особо прислушивалось к логике.
Весна пришла рано, в марте уже было солнечно. Нина Сергеевна стала выходить на прогулки, просто так, без цели. Шла по бульвару, смотрела на людей. Молодые мамы с колясками. Она замечала, что смотрит на них иначе, чем раньше. Не с болью, нет. С каким-то странным любопытством. Думала: где-то сейчас ходит такая же коляска. Синяя или серая, дорогая. И в ней лежит ребёнок, у которого есть отец. Её бывший муж.
Это была странная мысль. Не хорошая и не плохая. Просто странная.
В апреле позвонил Андрей.
Она увидела его имя на экране и подождала три гудка, прежде чем взять.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально. Чего хотел?
Небольшая пауза.
— Я хотел… Нин, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Не по телефону. Может, встретимся?
— Нет.
— Нина…
— Говори по телефону или не говори совсем.
Он помолчал. Потом сказал:
— Я хочу подать на развод. Официально. Мне нужно оформить документы, и…
— Хорошо, — сказала она.
— Что «хорошо»?
— Хорошо, оформляй. Я не буду препятствовать.
— Нина, ты понимаешь, что…
— Андрей. Это разумный шаг с твоей стороны. Делай. Мой адвокат свяжется с тобой.
Она нажала отбой.
Потом долго сидела с телефоном в руке. Думала: а у неё есть адвокат? Нет, адвоката нет. Надо найти.
Она нашла через знакомых, молодую женщину по имени Ольга Павловна. Та была чёткой, деловой, говорила быстро и по существу. Они встретились в кафе рядом с её офисом.
— Имущество нажито совместно? — спросила Ольга Павловна, не отрывая взгляда от блокнота.
— Да. Квартира, дача, машина.
— Счета?
— Совместный счёт. И у каждого свои.
— Алименты для вас он не обязан платить, вы оба работаете и дети совершеннолетние. Но при разделе имущества позиция у вас сильная.
— Мне не нужно его имущество, — сказала Нина. — Мне нужно просто оформить всё правильно.
Ольга Павловна подняла глаза.
— Нина Сергеевна, я понимаю ваши чувства. Но с юридической точки зрения я вам настоятельно рекомендую…
— Квартиру и дачу пополам. Машину ему, она ему нужнее. Счёт разделить. Больше ничего не хочу.
Адвокат посмотрела на неё с выражением, которое можно было прочитать как уважение, смешанное с лёгким сочувствием.
— Хорошо, — сказала она. — Ваше право.
Лето наступило как-то сразу. Нина Сергеевна поехала в отпуск к сестре в Воронеж. Они не виделись почти два года, и сестра, Галя, встретила её с таким видом, будто готовилась к чему-то очень серьёзному. Нина этого не хотела.
— Галь, не делай такое лицо, — сказала она прямо с порога.
— Какое лицо? — обиделась Галя. — Я просто рада тебя видеть.
— Ты рада. Но ещё ты очень хочешь меня пожалеть. Давай без этого.
Галя вздохнула.
— Ты всегда была такая. Всё сама, всё сама.
— А ты всегда была такая. Всё переживать коллективно.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись.
Галин дом был шумным: двое взрослых детей, зять, невестка, трое внуков разного возраста, кот и пёс. Нина погрузилась в этот шум как в воду. Кормила детей, ходила на рынок, вечерами сидела с Галей на веранде. Это было хорошо. Не потому что отвлекало. А потому что жизнь вокруг шла нормально, и это напоминало, что она тоже идёт нормально, просто по-другому, чем раньше.
— Ты думаешь о нём? — спросила Галя однажды вечером.
— Думаю. Но не так, как ты, наверное, думаешь.
— А как?
— Как о человеке, которого очень хорошо знала. Которого больше нет рядом. Не с злостью. Скорее с удивлением.
— Удивлением?
— Что я его не знала так хорошо, как думала.
Галя помолчала.
— Ты его простила?
— Не знаю. Это не то слово, наверное. Я просто перестала тратить на это силы.
— Это и есть прощение.
— Может быть.
В августе пришли документы на развод. Нина Сергеевна подписала их за один присест, без долгих раздумий. Ольга Павловна позвонила и сказала, что всё оформлено. Нина поблагодарила её и повесила трубку.
Вот и всё. Тридцать лет, и вот и всё.
Она вышла на балкон. Был тёплый вечер, с улицы тянуло жареным мясом от соседней шашлычной. Где-то внизу смеялись дети. Она постояла, послушала.
Потом пошла готовить ужин.
Но это «вот и всё» оказалось не всем.
Сентябрь принёс первые холода и новую волну ночных мыслей. Нина Сергеевна снова стала плохо спать. Не так, как в январе, не так остро. Но она лежала в темноте и думала о том, что дальше. Не сейчас, не завтра. А вообще. Как выглядит её жизнь следующие двадцать, тридцать лет. Одна в этой квартире. Катя выйдет замуж, у неё будут свои дети. Максим уже далеко. Подруги, работа, всё это есть, но это не то же самое, что…
Что что?
Она не могла до конца сформулировать это. Просто понимала, что что-то изменилось безвозвратно. Не только Андрей ушёл. Ушло что-то ещё. Какая-то форма существования, к которой она привыкла. Парная жизнь. Когда есть «мы», пусть даже «мы» было не таким идеальным, каким казалось.
В октябре позвонил Андрей снова. Поздно вечером, почти в одиннадцать.
Голос у него был странный. Чуть медленный, чуть размытый.
— Нина.
— Что-то случилось?
— Нет. То есть… Нина, я просто хотел…
— Андрей, ты в порядке?
— Я не в порядке. — Пауза. — Нина, я был не прав. Я всё испортил. Ты понимаешь, я всё испортил.
Она молчала. Слушала его дыхание.
— Нина, я скучаю. По дому. По тебе. По тому, как всё было.
— Как всё было, — повторила она негромко.
— Нин, я знаю, что не имею права. Я знаю. Но я хочу, чтобы ты знала: я об этом думаю каждый день.
— Что именно ты думаешь каждый день?
— Что я сделал глупость. Что я… что мне очень жаль.
— Андрей, иди спать.
— Нина…
— Ты устал. Это слышно. Иди спать.
— Нина, я прошу тебя…
— Спокойной ночи, Андрей.
Она нажала отбой. Положила телефон на стол. Встала, налила себе воды. Выпила медленно, стоя у окна.
Ей не было его жалко. Или было, но совсем немного, на самом краю. Не потому что она была жёсткой. А потому что она слишком хорошо понимала: жалость сейчас было бы самым опасным чувством.
Жалость это не любовь. Жалость это ловушка.
Она это знала.
Ноябрь наступил и принёс с собой одну мысль, от которой Нина Сергеевна не могла отвязаться: двадцать второе ноября. Тридцать один год назад в этот день они расписались. А год назад, в этот же день, она должна была встречать жемчужную свадьбу. Тридцать лет вместе. Они планировали поехать куда-нибудь, она думала о Праге или Вене. Андрей говорил: решим. Всегда «решим потом».
Теперь этого «потом» нет.
Двадцать первого ноября, за день до несостоявшейся годовщины, ей принесли коробку.
Курьер позвонил в дверь в два часа дня. Коробка была небольшой, перевязанной серебристой лентой. Без обратного адреса, только её имя и адрес.
Нина Сергеевна поставила коробку на стол и долго смотрела на неё. Потом открыла.
Внутри, на белом атласе, лежало ожерелье. Жемчужное. Нить жемчуга, классическая, с небольшой золотой застёжкой. Каждая жемчужина была ровной, одинакового размера, матово-белой.
Под коробкой была карточка.
«Нина. Я помню. Прости меня. Андрей.»
Она взяла ожерелье в руки. Подержала. Жемчуг был настоящим, это чувствовалось. Он был приятным на ощупь, чуть прохладным. Красивым.
И только.
Она ждала, что будет больно. Или тепло. Или что-нибудь сильное. Но она держала в руках красивое ожерелье и думала о том, что оно, в общем-то, не её. Не в том смысле, что не подарено ей. А в том, что оно не про неё. Это было про его чувство вины. Про его надежду. Про его желание что-то исправить с помощью дорогого жеста.
Она положила ожерелье обратно. Закрыла коробку.
Позвонила Кате.
— Мам? Всё хорошо?
— Всё хорошо. Слушай, ты с Димой на Новый год ещё не планировала ничего?
— Нет, мы думали куда-нибудь…
— А если мы поедем все вместе? Я, ты, Дима, позовём Максима с Леной и детьми?
Пауза.
— Куда поедем?
— Я думаю о море. Турция, Египет, что-нибудь тёплое. Детям понравится.
— Мам, это… погоди, это что, серьёзно?
— Серьёзно. Я хочу встретить Новый год у моря. С вами.
— Ну… я за. Я спрошу Диму. А Максим…
— Я Максиму позвоню сама.
Максим удивился, но согласился быстрее, чем она ожидала.
— Мам, ты что, выиграла что-то? — спросил он.
— Ну, в каком-то смысле.
На следующий день она позвонила в ювелирный магазин. Уточнила, принимают ли жемчуг на оценку. Потом съездила туда сама.
Молодой человек за прилавком долго рассматривал ожерелье через лупу, делал какие-то замеры.
— Качественная работа, — сказал он. — Морской жемчуг. Могу предложить вам…
Она выслушала сумму. Кивнула.
— Хорошо.
Часть денег пошла на путёвки. Пять путёвок на двенадцать дней, Египет, первая линия. Нина позаботилась, чтобы у детей Максима были отдельные номера с видом на море.
Остаток она перевела в благотворительный фонд, который помогал пожилым людям, живущим одиноко. Она давно хотела что-нибудь такое, просто всегда откладывала.
Сделала перевод, посидела с телефоном в руках. Потом написала Андрею короткое сообщение.
«Спасибо за ожерелье. Оно пошло на хорошее дело. Нина.»
Он не ответил в тот день. Ответил на следующее утро: «Понял. Ты всегда была лучше меня.»
Она прочитала, убрала телефон. Не ответила.
Двадцать второго ноября она взяла выходной. Утром долго лежала в постели, смотрела в потолок. Потом встала, сварила хороший кофе, такой, который обычно пила только по выходным. Надела любимый свитер, серый, мягкий, купленный давно в маленьком магазинчике в Риге.
День был негромким. Она немного убралась. Почитала. Позвонила Гале, та болтала полчаса ни о чём и о чём-то важном одновременно. Потом пошла погулять.
Бульвар был пустым в будний день, только несколько пожилых людей с собаками и мамы с детьми. Нина шла медленно, засунув руки в карманы пальто. Было прохладно, но не холодно. Пахло прелыми листьями и где-то, не близко, печёными яблоками.
Она думала о разном. О том, что надо купить новые сапоги. О том, что на работе скоро квартальный отчёт. О том, что Катя в последнее время как-то светится, и это, кажется, не только из-за работы.
О том, что ей пятьдесят четыре года, и у неё ещё много времени.
О том, что она не знает, что с этим временем делать. Но это не пугает. Это, как ни странно, любопытно.
Вечером Катя приехала без предупреждения. Дима был с ней, они принесли вино и пиццу.
— Ты не против, что мы без звонка? — спросила Катя, разматывая шарф.
— Совсем не против.
— Мы просто подумали… сегодня же дата. Ну, в смысле…
— В смысле, годовщина. — Нина кивнула. — Знаю. Я помню.
Они расставили тарелки, открыли вино. Вышли на террасу, хотя было прохладно. Нина принесла плед, завернулась в него, взяла бокал.
Город светился внизу. Не ярко, мягко, как всегда в ноябре, когда огней много, а воздух влажный и немного рассеивает свет. Нина смотрела вниз и думала, что давно не смотрела на город вот так, спокойно, без мысли что надо куда-то идти или что-то делать.
— Мам, — сказала Катя.
— Что?
— Ты как?
Нина подержала бокал в руках, чуть повернула его, посмотрела, как свет играет в красном вине.
— Знаешь, Кать, — сказала она, — я вот думаю. Мне жаль, что так получилось. Правда. Тридцать лет это много. Но я думаю ещё о том, что я не знаю, что дальше, и это меня не пугает. Это странно?
— Нет, — сказал Дима тихо. Он почти не говорил за вечер, сидел рядом с Катей, слушал.
— Я вот вчера купила путёвки, — продолжила Нина. — Пять штук. Мы все вместе едем в Египет на Новый год.
Катя уставилась на неё.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Откуда деньги? Ты же говорила, что копишь на…
— Продала кое-что ненужное.
Катя смотрела на неё несколько секунд, потом как-то разом поняла.
— Мам. Колье?
— Угу.
— Боже. — Катя засмеялась. Не злобно, а как-то свободно. — Ты продала его колье?
— Оно было красивое. Жемчуг качественный. Хорошая цена вышла.
Дима тоже засмеялся, тихо, в сторону.
— Ты… — Катя покачала головой. — Ты совершенно нормальная, знаешь? Самый нормальный человек, которого я знаю.
— Это лучший комплимент за год, — сказала Нина.
Они помолчали. Где-то внизу проехала машина, долго потом было слышно её мотор, потом и он затих.
— Мам, — сказала Катя, — ты не жалеешь? Ну, в целом?
Нина Сергеевна подумала. По-настоящему подумала, не для того чтобы дать правильный ответ.
— Жалею, — сказала она. — О многом. Но не о том, что выгнала его. Это нет.
— Тогда ты справляешься.
— Я справляюсь.
Катя взяла её руку и крепко сжала. Нина не убрала руки. Они так и сидели втроём на террасе, с бокалами, в ноябрьской прохладе, и город продолжал светиться внизу, и было ещё много вечеров впереди, таких и других, известных и совсем не известных.
— Дим, — сказала вдруг Катя.
— Что? — отозвался он.
— Ты умеешь нырять с маской?
— Ну так, в общих чертах.
— Придётся научить детей. Максимовы дети наверняка захотят.
— Справлюсь.
— А я, — сказала Нина, — хочу просто лежать у воды. Ничего не делать. Лежать и смотреть на море.
— Целых двенадцать дней, — сказала Катя.
— Двенадцать дней, — повторила Нина. — Звучит хорошо, правда?
