— Оль, там в магазин бы сходить кто-нибудь. Хлеба нет и огурцы кончились.
Она стояла в прихожей, не успев снять куртку. Руки уже тянулись к пуговицам, пальцы не слушались с холода, и этот голос из кухни дошёл до неё не сразу. Сначала она не поняла, что он к ней обращается. Потом поняла.
— Виктор.
— Чего Виктор. Хлеба принеси и огурцов, я говорю.
Ольга Николаевна повесила куртку. Медленно, аккуратно, на крючок. Шарф следом. Сапоги она стянула с трудом, левый всегда заедал молнию, уже полгода собиралась к сапожнику. Постояла секунду в прихожей, прислушалась. Из кухни тянуло чем-то кислым, жареной луковицей, и ещё чем-то таким, что бывает, когда несколько дней подряд открывают и закрывают холодильник и режут на одной доске всё подряд.
Она открыла дверь на кухню.
За столом сидели трое. Виктор в центре, по бокам Сергей Краснов с улицы Садовой и Михаил, которого она знала только по имени, без фамилии, он был откуда-то с другого конца Зареченска. На столе стояли гранёные стаканы, тарелка с нарезанным хлебом, уже засохшим по краям, луковица пополам и открытая банка консервов, в которой плавало что-то бурое. Скатерть в крошках.
— Доброе утро, — сказала Ольга.
Сергей поднял голову и кивнул. Михаил не поднял.
— Оль, хлеба надо, — повторил Виктор, не глядя на неё. Он смотрел в стол, в свой стакан, куда-то между ними. — Сходи, тут недалеко, «У Семёновны» работает с восьми.
— Я только со смены.
— Ну и что. Тебе пятнадцать минут туда-обратно.
Ольга Николаевна посмотрела на мужа. На его небритые щёки, на расстёгнутую до третьей пуговицы рубашку, на руки, которые привычно обнимали стакан. Потом посмотрела на стол, на пол, где валялся скомканный пакет. На раковину, в которой лежала немытая сковородка.
— Виктор. Я работала ночь. Восемь часов на ногах. Иди сам за хлебом.
Сергей хмыкнул. Михаил поднял наконец голову.
Виктор откинулся на спинку стула. Посмотрел на неё. Нехорошо посмотрел, с тем выражением, которое она за тридцать два года научилась читать как книгу. Это выражение означало, что сейчас он будет говорить про мужика в доме.
— Не позорь перед людьми, — сказал он. — Сходи за хлебом. Ты что, самая умная?
— Перед какими людьми, Витя.
— Ты что, не видишь? Гости в доме.
— Вижу. Третий день вижу.
Сергей снова хмыкнул, но уже тише.
— Я мужик в доме или кто? — Голос Виктора стал громче, чуть громче, не до крика ещё, но уже к нему. — Жена слова сказать не даёт при людях. Позор.
Ольга Николаевна ничего не ответила. Она повернулась, прошла в комнату, закрыла дверь. Легла на кровать в халате, как была. Укрылась пледом до подбородка. За стеной загудело, залопотало, звякнул стакан. Она слышала голос Сергея, отдельные слова, «сама виновата», «вот так надо», ещё что-то. Потом смех.
Она закрыла глаза.
Голова гудела так, будто внутри натянули проволоку и по ней щёлкнули. Ноги ныли от щиколоток до колен, это всегда после смены, особенно когда на участке разгрузки подменяла Люду Фёдорову, а Люда взяла отгул три дня назад и до сих пор не вышла. На «Пекаре №2» в ночную смену народу всегда не хватало, каждый тянул за двоих, и Ольга это знала ещё до того, как устроилась туда семь лет назад. Устроилась, потому что надо было. Потому что Виктор тогда попал в аварию на грузовике, не по своей вине, но страховка вышла копеечная, и полгода они жили на её зарплату плюс пособие. Потом он вышел, снова начал работать. Потом опять что-то. Потом шабашки. Потом снова.
Она не додумала эту мысль. Провалилась куда-то не совсем в сон, в такое полудрёмное место, где слышишь всё вокруг, но как сквозь вату. Голоса с кухни, звук отодвигаемого стула, потом телевизор включили на полную громкость, что-то спортивное, мужские голоса комментаторов. Она повернулась на бок. Подтянула плед. За окном был Зареченск, девятый этаж, серое ноябрьское небо, и голуби на карнизе соседнего дома, которые каждое утро топтались там с самого рассвета.
Она не спала.
Она лежала, слушала телевизор, слушала голоса, слушала, как кто-то прошлёпал в туалет и обратно, и думала о том, что надо было бы поесть. Она ничего не ела с шести вечера, только на смене попила чаю с печеньем в половине второго ночи, перерыв двадцать минут. Суп в холодильнике был ещё со вторника, надо проверить, не скис ли. Хлеба не было, это она теперь знала точно.
Мысль о хлебе немного позабавила её. Она работала на хлебозаводе. По ночам упаковывала буханки в пакеты, руки делали это сами, уже не думая, хватай, ставь, поворачивай, следующий. А дома хлеба нет, потому что Виктор не удосужился зайти в магазин. «У Семёновны» работает с восьми, он это знал. Сам только что сказал. Значит, знал, что работает, знал, что надо сходить, и всё равно не сходил. Ждал её.
Она так и не поняла, когда это стало нормой. Точнее, она понимала, если честно, но думать об этом было как ходить по давно знакомой дороге с выбитыми ямами. Знаешь, где ямы, идёшь аккуратно, не вспоминаешь каждый раз, откуда они взялись.
Виктору исполнилось пятьдесят девять в сентябре. Она подарила ему шерстяные носки и термос, он хотел термос. Дети позвонили, поздравили по видеосвязи. Катя из Самары, Денис из Москвы. Оба при деле, оба со своими семьями, приедут на Новый год, может быть, если получится. Виктор сказал им «ну давайте, приезжайте», и отключился первым, ещё до того, как Катя закончила говорить.
В час дня она встала.
Не потому что выспалась. Просто лежать дальше не было смысла. Телевизор не выключали, голоса то поднимались, то утихали. Она слышала, как смеялся Сергей. У него был смех такой, что у неё от него сводило что-то за ушами, громкий, с присвистом, как будто человек специально старается, чтобы его услышали за три двери.
Ольга Николаевна встала. Нашла тапочки. Посмотрела в зеркало над тумбочкой. Посмотрела на себя, пятьдесят семь лет, волосы в разные стороны после подушки, мешки под глазами. Пригладила волосы рукой, не стала расчёсывать. Завязала пояс халата потуже.
На кухне ей была нужна только вода.
Она шла по коридору и уже в полуметре от кухонной двери разобрала слова. Дверь была не закрыта, только прикрыта, и голос Сергея был такой, что его было слышно, наверное, и соседям снизу, тёте Зине с её извечно приглушённым телевизором.
— Вить, слушай, ты всё равно в воскресенье к нам приедешь, ладно? Разговор есть. По-серьёзному.
— Ну давай. Чего за разговор?
— Понимаешь, у меня брат. Ну ты знаешь, Лёшку. Жена его выгнала, в октябре ещё. Он пока у нас пожил немного, но нам тесно, сам понимаешь. Он тихий, работы сейчас нет, но ищет. Месяц-другой, не больше.
— Это ты к чему?
— Ну к тому. У тебя же тут двушка. Зал-то большой. Диван есть?
Пауза. Ольга стояла у двери и не двигалась. Не потому что подслушивала специально. Просто ноги остановились сами.
— Есть диван, — сказал Виктор. И помолчал. — Но Ольга ругаться будет.
— Ну так ты мужик в доме или нет? — Голос Сергея стал другим, убедительным таким, как у продавцов в ларьках, которые говорят «ну возьми, чего тебе стоит». — Ты стукни кулаком по столу. Поставь её перед фактом. Бабы только силу понимают. Скажи: так и так, Лёша приедет, и всё. Она же не дура, не поднимет скандал.
— Да она не скандалит особо. Она молчит, потом дуется неделю.
— Ну и пусть дуется. Зато брат в тепле.
— Не знаю, Серёга.
— Да ладно тебе. Лёша ест немного, тихий, в телефоне сидит в основном. Месяц от силы. Помоги человеку. Вы ж с ним сколько лет знакомы.
— Ладно, — сказал Виктор. Голос у него был такой, когда он соглашался на что-то, в чём не был уверен, немного дрогнувший, чуть торопливый. — Ладно, Серёга. Пусть приезжает.
— Вот и молодец. Слушай, у тебя ключ запасной есть? Дай, я дубликат сделаю, отдам Лёшке, чтобы ты каждый раз не открывал.
Тишина. Звяканье ключей.
— Держи. Верни потом.
— Само собой.
Ольга Николаевна взялась за ручку двери и открыла её.
Она не планировала, что скажет. Она вошла за водой и поняла, что вошла не за водой. Взяла стакан с полки. Открыла кран. Налила. Выпила у раковины стоя. Всё это она делала спокойно, не торопясь, как будто никого в кухне не было.
Сергей смотрел на неё. У него в руках был её ключ с брелоком в виде маленького кота, она купила этот брелок три года назад на рынке, просто понравился.
— Ольга Николаевна, — сказал он с той интонацией, которая не означала ничего хорошего.
— Сергей, — ответила она.
Поставила стакан. Посмотрела на ключ в его руке. Потом посмотрела на Виктора.
Виктор смотрел в стол.
— Ключ положи, — сказала она Сергею.
— Да это Витя мне дал, я верну, я просто.
— Положи на стол.
Сергей посмотрел на Виктора. Виктор не поднял голову. Сергей медленно положил ключ на стол. С лёгким таким звяканьем. Кот с брелока лёг набок.
Ольга взяла ключ. Положила в карман халата.
— Хорошо, — сказала она. Не ему, не мужу. Просто в пространство. Повернулась и вышла.
Она прошла в комнату. Снова легла. Смотрела в потолок.
За стеной говорили приглушённо. Потом опять телевизор, громче. Она слышала, как Сергей сказал что-то, и оба засмеялись. Виктор тоже засмеялся, чуть позже, как будто немного виноватый смех, но всё равно засмеялся.
Ольга Николаевна смотрела в потолок, на серое пятно у люстры, которое появилось ещё два года назад от соседей сверху, когда у них что-то протекло. Потолок побелили, но пятно проступило снова. Она каждый раз думала, что надо сказать Виктору, чтобы договорился с соседями. Но потом не говорила. Потому что знала: он скажет «договорюсь», и ничего не произойдёт. Или скажет «сама сходи, ты же общаешься с ними».
Лёша. Брат Сергея. Безработный, «тихий». Месяц-другой. В их двушке, где от стены до стены в большой комнате семь шагов, и это если идти медленно.
Она подумала о том, как это будет выглядеть. Она возвращается ночью со смены. В зале на диване спит чужой мужик. Она не может включить свет, не может сделать лишнего шага, потому что разбудит. Или не разбудит, но всё равно чужой. В холодильнике чужая еда. В ванной чужие вещи. За столом на завтрак трое: Виктор, она и этот Лёша, которого она не знает.
Нет.
Это было первое слово, которое она сказала себе чётко. Просто «нет». Без объяснений, без аргументов. Просто нет, и всё.
Она ещё полежала. Потом встала. Пошла на кухню.
Виктор, Сергей и Михаил сидели на своих местах. На столе появилась новая бутылка, которой раньше не было. Разлили по стаканам.
Ольга Николаевна подошла к столу. Взяла бутылку. Пошла к раковине.
— Оля, ты что? — Виктор поднялся. — Ты что делаешь?
Она вылила содержимое в раковину. Поставила пустую бутылку на подоконник. Повернулась.
— Выйдите, пожалуйста, — сказала она Сергею и Михаилу. Голос у неё был ровный, как линолеум в коридоре. — Выйдите из моего дома.
Сергей засмеялся. Именно так, сначала засмеялся.
— Оля, ты чего, серьёзно? Мы же посидели просто, ничего такого.
— Выйдите.
— Ну ты это, успокойся. Вить, скажи ей.
Виктор стоял у стола. На лице у него было то самое выражение, которое Ольга видела в разные годы в разные трудные моменты, когда он не знал, что делать, и поэтому не делал ничего.
— Оль. — Он шагнул к ней.
— Я тебе потом скажу, — ответила она. Тихо, без угрозы в голосе, просто чётко. — Сначала пусть выйдут.
Михаил встал первым, молча. Взял куртку со спинки стула. Пошёл к выходу. У него, видимо, был нюх на ситуации, когда лучше не задерживаться.
Сергей ещё посидел. Смотрел на неё. Потом встал, не торопясь, с тем видом, который должен был показать, что он уходит по своей воле и ему всё равно. Что-то сказал, не совсем слова, скорее звуки, Ольга не разбирала, только по тону поняла, что ничего хорошего. Прошёл мимо неё, почти задел плечом. Не задел всё же.
Хлопнула входная дверь.
Ольга и Виктор остались на кухне вдвоём.
Она стояла у раковины. Он у стола. Между ними был этот стол, тарелка с подсохшим хлебом, банка консервов, крошки.
— Ты, — начал Виктор. Голос у него прыгнул. — Ты понимаешь, что ты сделала?
— Выгнала гостей, — сказала она.
— Ты позор на мою голову! Перед Серёгой! Перед людьми! Я тебя прошу по-человечески, за хлебом сходи, а ты. Ты как себя ведёшь вообще?
— Виктор.
— Что Виктор! Тридцать два года живём, ты мне такое устроила! Серёга теперь что думать будет?
— Серёга, — сказала она медленно, — взял ключ от моей квартиры. Чтобы сделать дубликат. Для своего брата, которого я не знаю. Которого я не звала.
Виктор замолчал.
— Я слышала разговор.
— Ты подслушивала.
— Я шла за водой. Ты говорил громко.
— Это не.
— Лёша не приедет, — сказала Ольга Николаевна. — Это раз. Ключи я поменяю. Это два.
Виктор смотрел на неё. Он набирал воздух, она видела это, он сейчас скажет ещё что-то, громче, убедительнее.
— Ты позоришь меня, — сказал он. — Перед мужиками. Я в своём доме не могу пригласить кого хочу.
— В своём доме, — повторила она. Не с насмешкой. Просто повторила. — Хорошо. Где твои деньги за октябрь?
Он не ответил.
— Кто платил за квартиру в сентябре?
— Ты всегда с этим. Я временно без работы, ты же знаешь.
— Полгода.
— Ну и что. Я ищу. Шабашки бывают.
— Последняя шабашка была в августе, — сказала она. — Четыре тысячи. Ты отдал мне две, остальное.
Она не закончила. Не нужно было заканчивать, они оба знали, куда ушли остальные.
Виктор сел на стул. Тяжело, как будто у него что-то выключилось в ногах.
— Иди спать, — сказал он другим голосом, усталым. — Нагулялась со своими претензиями.
— Я не нагулялась, — ответила она. — Я только что вернулась со смены. Восемь часов. Ночью. Пока ты тут с ребятами три дня.
— Три дня, подумаешь.
— Три дня грязной кухни. Три дня шума. Три дня.
Она остановилась. Потому что почувствовала что-то такое, что стало подниматься откуда-то из живота, не злость, не слёзы, что-то другое, что-то похожее на то, когда долго несёшь тяжёлую сумку, а потом ставишь на землю и руки не знают, что с собой делать.
Она постояла секунду. Повернулась. Пошла в спальню.
Он крикнул ей вслед:
— И мужа моего прихватите!
Нет, не так. Это она скажет позже. Пока она просто пошла в спальню.
Она закрыла дверь. Не хлопнула. Закрыла тихо. Встала у окна. Смотрела на Зареченск, на серые крыши, на провода между домами, на ларёк «Горячая выпечка» на углу, к которому уже выстраивалась маленькая очередь из двух человек. Одиннадцатый час утра.
Она простояла у окна долго. Минуты три или пять, она не считала. Потом медленно открыла шкаф. Достала с полки большую клетчатую сумку и сумку поменьше, спортивную, которую Денис оставил несколько лет назад, когда приезжал.
Она начала складывать вещи.
Не свои. Его.
Не торопясь. Куртку зимнюю, ту, что висела на вешалке в прихожей рядом с её пальто. Потом свитер с верхней полки, тёмно-синий, и серый в полоску. Термобельё. Носки шерстяные, новые, которые она ему купила на день рождения. Вторые носки, уже старые, но целые. Трико. Две рубашки. Полотенце его, с продольными полосами. Бритву из ванной, станок и помазок. Зубную щётку, синюю. Кружку с надписью «Рыбак», с отколотой ручкой, которую он всё равно не хотел выбрасывать.
Она не чувствовала злости. Она была как будто пустая, как будто всё, что обычно шумело внутри, примолкло и отошло в сторону. Только руки работали. Привычно, аккуратно. Как на конвейере.
Виктор вошёл в комнату, когда она завязывала клетчатую сумку.
Он увидел сумки. Остановился в дверях.
— Это что?
— Твои вещи.
— Какие вещи. Ты.
— Виктор. — Она распрямилась. Посмотрела на него. — Я не буду орать. Я не буду объяснять. Я устала объяснять. Тридцать два года объясняю, и всё на одном месте.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Да.
— Из моего дома?
— Квартира на моё имя, — сказала она ровно. — Ты это знаешь.
Он знал. Они переписали квартиру на неё ещё в двухтысячном, когда у него были долги и он боялся, что придут описывать имущество. Сам попросил переписать. Потом забыл об этом, или сделал вид, что забыл, или просто перестал думать, что это важно.
— Оля. — Голос у него изменился. Стал другим, тем голосом, который она тоже знала хорошо. Тихим, с такой ноткой, которая должна была её разжалобить. — Ну ты чего. Я же ничего плохого. Ребята посидели, подумаешь.
— Три дня.
— Ну три дня. Бывает.
— Лёша не приедет.
— Ладно, не приедет. Я скажу Серёге. Успокойся.
— Я спокойна, — сказала она. Взяла клетчатую сумку. Поставила в коридоре у входной двери. Вернулась, взяла спортивную. Поставила рядом.
Виктор шёл за ней. Не загораживал дорогу, просто шёл.
— Оля. Ну Оля. Куда я пойду.
— Не знаю.
— Сейчас ноябрь. На улице.
— К Серёге пойди. Серёга советовал тебе кулаком по столу стукнуть, пусть теперь примет.
Виктор замолчал.
— Я всё слышала, — повторила она. — Всё.
Она открыла входную дверь. Встала у порога. Смотрела на него.
Виктор смотрел на сумки. Потом на неё. Потом снова на сумки.
— Ты серьёзно.
— Да.
— После тридцати двух лет.
— После тридцати двух лет, — подтвердила она.
Он ещё постоял. Потом наклонился, взял сумки. Обе сразу, клетчатую в правую, спортивную в левую. Выпрямился.
— Пожалеешь, — сказал он.
— Может быть.
— Не «может быть». Пожалеешь. Потом прибежишь.
— Не прибегу.
— Прибежишь, — повторил он, и в голосе было что-то, не злость уже, что-то другое, растерянность, что ли, которая искала, куда себя деть, и нашла этот вот тон, уверенный сверху и пустой внутри.
Он вышел. Она закрыла дверь. Повернула ключ.
Постояла у двери, прислонившись лбом к косяку.
Слышала, как за дверью он топчется. Слышала звук сумки, которую он поставил на пол. Потом шаги. Потом тишина, лестница, лифт.
Она стояла у двери ещё минуты три.
Потом пошла на кухню.
Налила воды. Поставила чайник. Пока грелся, смотрела на стол. Крошки, пятно от стакана, банка консервов с вилкой внутри. Она открыла мусорное ведро и вылила в него банку вместе с содержимым. Собрала со стола в три движения. Протёрла тряпкой. Вымыла стаканы, их было четыре почему-то, хотя за столом сидели трое. Вымыла сковородку, которая лежала в раковине с вечера, а может и со вчера. Взяла щётку и прошлась по линолеуму под столом.
Чайник вскипел.
Она заварила чай. Нашла в хлебнице последний кусок хлеба, подсохший, но без плесени. Намазала маслом. Съела стоя у окна, запивая чаем.
Зареченск жил своей жизнью за стеклом. Во дворе шла с коляской женщина в красном пальто. По дороге проехала маршрутка. Два мужика у подъезда напротив курили и смотрели куда-то вбок. Серое небо не обещало солнца.
Ольга Николаевна доела хлеб. Вымыла кружку. Поставила сушиться.
Потом пошла спать.
На этот раз она спала. Провалилась быстро и глубоко, без голосов из кухни, без телевизора. Проснулась в четыре часа дня. За окном уже темнело, ноябрь, темнеет рано.
Она полежала несколько минут, слушала тишину квартиры. Тишина была непривычная. Не мёртвая, просто тишина. Как бывает, когда долго едет рядом с тобой громкая машина, а потом сворачивает в другую сторону.
Она встала. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало в ванной. Лицо было как лицо, ничего особенного. Поправила волосы.
Пошла в магазин «У Семёновны». Взяла хлеб, два батона «Столового», взяла молоко, взяла гречку, взяла луковицу и морковь для супа. Семёновна, настоящее имя которой было Валентина Петровна, пробивала чек и смотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда они что-то знают или думают, что знают.
— Как дела, Оль? — спросила она.
— Нормально, — ответила Ольга.
— Виктора видела давеча с сумками.
— Бывает, — сказала Ольга.
Взяла пакет. Вышла.
Дома сварила суп. Гречневый, с луком и морковью, простой. Пока варился, сидела на кухне, смотрела в окно. Потом поела. Суп получился как надо, наваристый, с тёмным бульоном. Она съела две тарелки, потому что с вечера ничего толком не ела.
Вечером позвонила Катя.
— Мам, ты как?
— Нормально, Кать.
— Папа написал Денису, что ты его выгнала.
— Написал, значит.
— Мам. Что случилось?
— Ничего не случилось, Кать. Всё как всегда, просто я решила, что хватит.
Пауза.
— Он же.
— Катя. Я не хочу сейчас это обсуждать. Ты как? Как Никита, как дети?
Катя помолчала немного, потом начала рассказывать про детей, про Никиту, про работу. Ольга слушала, вставляла «угу», «вот как», «молодец». Разговор закончился через двадцать минут. Катя под конец сказала осторожно:
— Мам, ты если что, звони. Ладно?
— Позвоню, — сказала Ольга.
Она положила телефон на стол. Посмотрела на него. Денис не позвонил. Может, собирался, может, нет. Денис был больше похож на отца, не любил лишних разговоров. Она не обиделась.
В пятницу она вышла на смену. «Пекарь №2» в ноябре работал в три смены, и ночная была самой загруженной перед выходными. Она встала на своё место, взяла темп. Руки сами делали работу, голова была где-то отдельно. Напарница Люда, которая наконец вышла, поглядывала на неё и молчала. Люда была умная женщина, сорок четыре года, трое детей, муж-дальнобойщик, она умела молчать рядом с человеком, когда это нужно.
В перерыве они пили чай.
— Как у тебя? — спросила Люда.
— Выгнала Виктора.
Люда кивнула. Не удивилась. Не начала «ой, и что теперь?» или «вот это ты зря». Просто кивнула.
— Давно надо было? — спросила она.
— Наверное, — сказала Ольга. — Не знаю.
— Страшно?
— Нет. Тихо.
Люда посмотрела на неё.
— Это хорошо или плохо?
— Тихо, — повторила Ольга. — Пока просто тихо.
Они допили чай. Вернулись на линию.
Первая неделя прошла так. Утро, смена, суп, тишина. Она помыла пол во всей квартире. Переставила мебель в комнате, чуть-чуть, только кресло поставила к окну, оно раньше стояло у стены. Теперь можно было сидеть в нём и смотреть во двор. Она так и делала иногда, по вечерам перед сменой.
Позвонила в замочную мастерскую. Мастер пришёл во вторник, поменял замок. Взял семьсот рублей. Уходя, не спросил ничего лишнего. Ольга Николаевна взяла два новых ключа, один в карман, один в ящик тумбочки.
На девятый день позвонила подруга Нина из соседнего подъезда.
— Оль, ну ты даёшь, — сказала Нина. Не осуждающе, скорее восхищённо-растерянно.
— Чего даю?
— Ну, выставила его. Я слышала от Зины снизу. Говорит, с сумками видела Виктора во дворе.
— Видела, значит.
— Оль, а дальше что? Он вернётся? Или развод?
— Нина, я не знаю. Я пока об этом не думаю.
— Ну как не думаешь. Всё же надо как-то решать, документы там, всё.
— Потом, — сказала Ольга. — Всё потом. Ты как сама?
Нина переключилась на себя охотно, она любила рассказывать про своих. Ольга слушала. Отвечала иногда. В конце Нина сказала:
— Позвони, если что. Я рядом.
— Позвоню.
Через две недели.
Она возвращалась со смены, уже светало, начало восьмого. Поднялась на лифте, вышла на своём этаже. В конце коридора у её двери стояла фигура.
Виктор.
Он стоял с картонной коробкой в руках, в той самой куртке, которую она ему положила в клетчатую сумку. Куртка выглядела так, будто её не гладили и не вешали все эти две недели. Волосы у него стали ещё больше похожи на снег, хотя снегопада в Зареченске не было, просто они у него всегда так выглядели, когда он не причёсывался несколько дней. Лицо серое, с тёмными пятнами под глазами.
Она остановилась в трёх метрах от него.
Он увидел её. Чуть выпрямился. Поднял коробку.
— Торт принёс, — сказал он. — Медовик, ты любишь.
Она молчала.
— Оль. Я это. Ну прости, ладно? Дурак был. Нагрубил. Серёга этот, сам понимаешь, всегда он меня.
Она смотрела на него.
— Спина болит, — добавил он. — Там, где я ночевал, сквозняки. Продуло. Поясница, знаешь как.
— Где ты был? — спросила она.
— У Серёги поначалу. Потом он, ну, нашлась причина, не стал дальше. Потом в бытовке у одного мужика, он мне разрешил на пару дней. Там холодно немного.
— В бытовке.
— Ну, временно. Оль, ты открой. Поговорим. Я не буду больше про Лёшу, и вообще. Понял я.
Она смотрела на него. На коробку с тортом. На его руки, он держал коробку двумя руками, аккуратно, как будто это была самая важная вещь.
Тридцать два года. Это были не пустые слова. Это был вес, который она носила с собой везде, как носят с собой артрит, или привычку спать на определённой стороне кровати, или знание того, как конкретный человек сопит во сне. Она знала, как он ест суп. Она знала, что он боится темноты в совсем тёмных комнатах, хотя никогда не признавался. Она знала, как он смеётся по-настоящему, не этот смех перед мужиками, а другой, настоящий, который бывал редко.
Она всё это знала.
И она стояла в трёх метрах от него и не двигалась к двери.
— Оля, — сказал он тихо.
— Иди, Витя.
— Подожди.
— Иди, — повторила она. Без злости, без слёз, просто. — Я поменяла замок.
Он опустил коробку. Посмотрел на неё.
— Поменяла.
— Да.
Он помолчал. Поднял снова коробку. Опустил взгляд на неё, на торт.
— Оль. Мне идти некуда особо.
— Этого я не знаю, Витя, — сказала она. — Это не моя забота больше.
— Как не твоя. Мы же.
— Тридцать два года, — сказала она. — Тридцать два года я была твоей заботой. И твоя забота тоже. Теперь нет.
Он смотрел на неё. На лице у него была растерянность, такая настоящая, неприкрытая, без злости и без той уверенности, которую он собирал по кускам из чужих слов про то, кто такой мужик в доме.
Она повернулась к двери. Достала ключ. Открыла замок. Вошла. Закрыла дверь за собой.
Прислонилась к ней спиной. Стояла и слышала, как он топчется на лестничной клетке. Раз шаг в сторону, два шага обратно. Потом остановился. Потом звук коробки, поставил на пол, что ли. Потом опять тишина.
— Оль, — сказал он через дверь. — Ты там?
Она молчала.
— Оль. Хотя бы торт возьми. Я на подоконнике оставлю.
Она смотрела в глазок. Видела его лицо, искажённое линзой, расплывчатое, немного смешное в этом искажении. Серая куртка. Коробка в руках.
Она думала о том, что медовик она и правда любит. Что она не ела торт уже несколько месяцев, торты она не покупала себе сама, это было как-то странно, покупать торт самой себе. Хотя почему странно.
— Витя, — сказала она сквозь дверь.
— Слышу.
— Иди. Я больше не мамочка.
Тишина. Долгая.
Потом шаги. Один этаж вниз, он не стал ждать лифт. Второй. Третий. Пока не стало совсем тихо.
Ольга Николаевна постояла у двери ещё немного. Потом сняла куртку. Повесила на крючок. Сняла сапоги, правый нормально, левый заело молнию, она с ним повозилась, расстегнула наконец. Надо всё-таки к сапожнику.
Прошла на кухню. Поставила чайник.
За окном было уже совсем светло. Зареченск, девятый этаж, голуби на карнизе напротив. Серое небо, но чуть другое, чем две недели назад. В нём было немного белого.
Она сидела за чистым столом и ждала чайника.
В дверь позвонили.
Она не шевельнулась.
Потом поняла, что звонок был снизу, а не её. Тётя Зина открывала, судя по голосам. Топот на лестничной клетке. Потом тётя Зина — её голос было слышно хорошо, она всегда говорила громко, как будто все вокруг немного глуховаты — сказала что-то неразборчивое. Потом шаги, дверь снизу.
Через несколько минут ей постучали в дверь.
— Оля! Оль, ты дома?
Тётя Зина. Семьдесят два года, в Зареченске всю жизнь, в этом доме с семидесятого года, знала всех и всё.
Ольга встала. Открыла дверь.
Тётя Зина стояла в халате и шерстяных носках. Смотрела на неё.
— Чего не открыла? — спросила она. Без осуждения, просто спросила, как спрашивают про погоду.
Ольга посмотрела на неё.
— Не надо больше открывать, тёть Зин, — сказала она. — Хватит.
Тётя Зина помолчала. Поджала губы, потом отпустила. Кивнула, один раз, медленно.
— Чаю поставила? — спросила она.
— Поставила.
— Налей и мне тогда. — Тётя Зина шагнула через порог. — Торт он тут оставил, на подоконнике. Медовик. Подобрать или выбросить?
Ольга Николаевна подумала секунду.
— Подбери, — сказала она. — Чай пить будем.
Она пошла на кухню. За ней шаркали тётизинины носки по линолеуму. Чайник уже закипал.
За столом было тихо. Хорошо было.
