Питание в мусоропроводе

— Валентина Павловна, куда делось детское питание?

Ольга произнесла это почти шёпотом. Даже сама не ожидала, что сумеет спросить так спокойно.

Она замерла на кухонном пороге. В одной ладони шуршал пакет с бумагами из поликлиники, в другой звякнула связка ключей. Утром на верхней полочке теснились светлые жестянки «Ладушки». Сейчас там виднелась только пустая деревянная стенка. Внизу раньше стояли мясные пюре «Карапуз», с индюшкой и крольчатиной. Теперь и от них ничего не осталось. Исчезла даже упаковка новых насадок для бутылочек.

— Отправила в мусор.

Свекровь ответила коротко, будто закрыла тему.

— В какой мусор?

— В трубу на площадке. Ни одной не оставила. А сухое питание в мойку высыпала. Нечего тут ему стоять.

За столом Валентина Павловна держалась так, словно председательствовала на собрании. Спина прямая, локти прижаты, ладони спрятаны под мышками. На конфорке стоял небольшой ковшик. От него тянуло сладким молочным теплом. У Ольги сразу остыли кончики пальцев.

— Что вы приготовили?

— Маночку. С обычным молоком. Без ваших порошковых выдумок.

Пакет Ольга опустила возле ноги. Осторожно, почти бережно, словно внутри лежало стекло.

Хотя встречали свекровь совсем иначе. Спокойно. Даже с радостью.

Пока пригородный поезд вёз её к сыну, Валентина Павловна то и дело заглядывала в дорожную сумку. Носочки ручной вязки, четыре пары. Малиновое варенье. Подсушенная мята для маленького. Домашние огурчики, закрытые прошлой осенью. Всё было уложено аккуратно. И всё равно не отпускала мысль: зачем она это тащит? У них там, поди, полные магазины. Купят и получше.

За такие мысли она себя ругала. Потом дёргала уголок косынки и снова проверяла сумку.

До рассвета села в автобус, пересела на электричку, выбралась на городской вокзал. Там ещё с полчаса теребила ремешок, пока среди людей не появился Сергей. Издалека поднял руку. Высокий, немного сутулится. И куртка всё та же, которую она выбрала ему ещё две зимы тому.

Тридцать пять лет человеку, а она всё равно осмотрела его, как первоклассника перед линейкой. Локти залоснились. Понятно. Супруга не замечает.

— Мам, ты зачем столько привезла? Сказала бы, я бы прямо у поезда встретил!

— Донесла ведь. Руки на месте.

Она повернула к нему лицо для поцелуя. Сергей чмокнул её в щёку. От сына тянуло улицей, машиной и непривычным чистым запахом. Валентина Павловна чуть отодвинулась и подтянула косынку.

Пока ехали, она разглядывала многоэтажки, заводские трубы и прохожих. Все куда-то спешили, уткнувшись в экраны. Раз в году приехать сюда ещё можно. Но остаться надолго? Нет уж, семи дней бы не выдержала.

И ведь обычные люди. Что в селе, что здесь. А попробуй договорись. Будто у каждого свои слова и своя правда.

Питание в мусоропроводе

Сергей всю дорогу рассказывал. Как дела в конторе. Как в их подъезде никак не закончат отделку. Как у Миши полезли зубы и они с Ольгой ночами сменяли друг друга у кроватки.

Мать слушала, изредка поддакивала и ждала, когда речь пойдёт о том, ради чего она приехала.

Дверь распахнула невестка. На бедре у неё сидел малыш. Домашняя майка потеряла форму, пряди выбились из наскоро собранных волос. Под веками темнели круги. Ольга приветливо улыбнулась, хотя лицо оставалось утомлённым.

— Добрый день, Валентина Павловна. Заходите скорее. Мы уже вас выглядываем.

— Ну здравствуй. Совсем тоненькая стала. Ты хоть ешь здесь?

Невестка рассмеялась. Сергей тут же поддержал её, чуть громче, чем требовалось.

Валентина Павловна осталась серьёзной. Всё её внимание досталось Мише. Щёки у мальчика были пухлые, взгляд сосредоточенный. Только возле рта с обеих сторон розовели сухие участки кожи. Малыш изучал бабушкину косынку с таким видом, будто ещё решал, разрешать ли ей подойти поближе.

— Ну и глазищи. Серёжина копия. А личико отчего покраснело? Ветерком прихватило?

Ольга поправила сына на руке.

— Кожа так реагирует. Крем используем, но пока до конца не убрали. Ему нельзя белок коровьего молока. Я ведь вам рассказывала, когда созванивались.

— Помню. Чего только теперь не сочинят.

Сергей прочистил горло и с большим интересом уставился на крючки для одежды.

Для гостьи Ольга ещё накануне застелила постель. Рядом оставила воду, стакан, свежее полотенце. Валентина Павловна провела ладонью по краю стеллажа. Чисто. Даже придраться не к чему. И это почему-то её не обрадовало.

Утром перед ней появился пышный омлет и чашка. Ольга устроилась рядом с сыном и поднесла ему бутылочку.

Свекровь долго наблюдала за этим предметом.

— А ложкой его когда кормить собираетесь? Восемь месяцев уже. Первые зубы есть. Ему крупу надо.

— Мы даём рисовую. Без молока. Разводим тем питанием, которое назначили.

— Без молока…

Валентина Павловна выговорила это медленно, словно попалась невкусная еда.

— Серёжу я на маночке подняла. Молоко от своей коровы. Посмотри, какой взрослый парень.

Сергей заговорил негромко:

— Мам, это не просто так. Мы у нескольких специалистов были. Результаты обследований есть.

— Специалисты ваши только и знают, что пробирки наполнять.

Собираясь в контору, Сергей остановил мать возле вешалки. Легонько коснулся её рукава.

— Я для тебя деньги приготовил. В комод убрал. На новый парник. Ты ведь давно собиралась старый менять, он уже набок пошёл. Перед дорогой вручу, чтобы нигде не оставить.

— Значит, у меня непременно потеряется, а у тебя сохранится?

Сказала сердито, но взгляд сразу смягчился. О новой теплице она мечтала второй год.

— У меня полежит надёжно.

Сергей улыбнулся и пошёл обуваться.

К десяти Ольгу ждали на приёме у аллерголога. До самого выхода она носилась из комнаты в комнату, собирая заключения и справки. Миша после еды уже тёр глаза и дремал.

У двери Ольга одной рукой застёгивала верхнюю одежду, другой придерживала папку.

— Обычно он сейчас часа на два уснёт. Возможно, я и раньше вернусь. Если откроет глаза, питание наверху. Подогретая вода в термосе. Внизу пюре, можно любое оттуда. Только ничего другого, прошу вас. Вообще. Ни ложечки, ни крошечки. Хорошо?

Валентина Павловна отмахнулась.

— Ступай уже. Не первого малыша на руках держу.

За невесткой тихо притворилась дверь. Повернулся ключ. В жилье сделалось просторно и пусто. С кухни доносился мерный стук часов.

Сергей тем временем сел за рабочий стол и включил почту. Трижды пробежал глазами одно сообщение. Смысла так и не уловил.

Вспоминалось, как утром мать услышала про деньги и едва заметно сглотнула. С виду всегда строгая, несгибаемая. А подарки принимать не научилась. Каждый раз будто берёт на время чью-то дорогую чашку и уже заранее переживает, как бы не расколоть.

Сосед по кабинету, добродушный бухгалтер Ильич, выглянул из-за монитора.

— Серёг, что притих? Мама гостит, а ты словно отчёт ревизорам несёшь.

— Ничего особенного. Просто у них с Олей характеры совсем не сходятся.

— А одинаковые тебе где выдадут? Возраст разный, привычки разные. Домашние дела, они всегда с хитринкой. Моя супруга со своей матерью двадцать лет обедают рядом. И всё проверяют, кто сколько себе положил.

— Ну и как договариваются?

Ильич поправил дужку очков.

— Да никак. Обживаются понемногу. Ты учти одну вещь: если каждая уверена в своей правоте, сиди потише да чайник поближе держи.

Сергей хмыкнул. Только совет почему-то зацепился не той стороной.

Сиди потише. Чай наливай.

Он и сидел. И наливал. Сколько себя помнил.

Посмотрел на время, взял мобильный, написал жене несколько слов. Палец остановился над отправкой. Сергей стёр сообщение.

В обед надо домой заглянуть. Тут ходу минут десять. По пути можно батон прихватить, прямо из печи. Мать такой любит.

Ольга в это время ждала у кабинета. Очередь ползла еле-еле. На неудобном стуле приходилось то выпрямляться, то снова сутулиться. Бумаги в папке она уже перебрала несколько раз.

Ей исполнился тридцать один год. Порой казалось, что намного больше.

Доктор, женщина в возрасте с мягким, немного утомлённым взглядом, долго изучала обследования.

— Вы хорошо справляетесь.

Она закрыла одну из справок и посмотрела на Ольгу.

— Но вы ведь помните: даже совсем немного неподходящей еды может снова вызвать реакцию. У вашего мальчика она бывает сильной. Все близкие предупреждены?

— Да, конечно.

Ответ вылетел слишком поспешно. Ольга сама это услышала.

Перед глазами сразу встала свекровь. Прямая спина. Недоверчивое лицо. И это короткое: «Чего только теперь не сочинят».

Вспомнилось, с каким выражением та следила за бутылочкой.

Ольга тут же одёрнула себя. Человек приехал погостить, а она уже ищет, к чему прицепиться. Разве так встречают?

Мама всегда говорила ей: две хозяйки под одной крышей похожи на двух рулевых. Лишь бы обе одновременно не взялись поворачивать.

Раньше Ольгу это забавляло. Теперь улыбка не приходила. Ничего ведь ещё не случилось. А внутри поселилась колючая тревога и никак не уходила.

Оставшись одна, Валентина Павловна немного постояла у входа. Развязала косынку, свернула её и пристроила возле зеркала. Затем направилась к шкафчикам на кухне.

Ничего конкретного она не искала. Просто по чужим полкам многое о хозяевах понятно.

За четвёртой створкой обнаружились ровные ряды светлых жестянок. Все надписи повёрнуты наружу. Под ними стекло, а на наклейках зверушки. Валентина Павловна сняла одну ёмкость, покрутила перед глазами. Разобрала мелкую строку: крольчатина с рисом. Скривилась.

— Уже и такую еду по стекляшкам распихали. И сколько же за это пришлось отдать?

На соседней упаковке сохранилась магазинная наклейка. Она всмотрелась в стоимость. Беззвучно пересчитала. Потом прикинула, сколько картофеля можно было взять за эти деньги.

Прилично выходило.

От этой мысли стало особенно досадно. Платят ведь не за пользу. Платят, потому что в городе так принято.

Серёжу она иначе поднимала. Воду таскала из колодца, печь топила. Сначала козу держали, потом корову купили. Через чистую ткань молоко пропускала, кипятила, понемногу давала. И рос сын крепышом, с румянцем во всю щёку.

Никто ей тогда не объяснял, что у младенца может быть какая-то непереносимость.

Последнее слово она мысленно растянула, усмехнувшись. Словно оно вообще не из обычной жизни.

Когда-то над ней самой точно так же стояла свекровь, Нина Фёдоровна. Худощавая, губы ниточкой. Входила без спроса, перебирала утварь, хозяйничала у плиты.

Валентина Павловна тогда уходила в сени, тихонько вытирала глаза и давала себе слово: уж с женой собственного сына она так обращаться не станет.

Только сейчас то обещание ей не припомнилось.

Сейчас в ладони была дорогая стекляшка. И следовало наконец навести порядок.

— Додумались. Маленького порошком поить. Ничего, разберёмся. Узнают ещё, как нормальную еду готовят.

Из шкафчика под мойкой она вытащила вместительный тёмный мешок. Переложила туда мясные пюре. Немного помедлила и сверху пристроила упаковку сменных насадок.

Ноша вышла увесистой. Стекло негромко постукивало.

На площадке Валентина Павловна оттянула металлическую крышку приёмника и принялась по очереди отправлять туда покупки невестки. Внизу долго отдавался каждый удар. С каждым таким звуком её уши наливались теплом.

Напротив приоткрылась дверь. Женщина в домашнем халате выглянула наружу. Волосы у неё были накручены.

— Стеклянное лучше отдельно относить. Нам за такое уборщик замечания делает. Вы к Серёже приехали?

— Мама я его.

— Вот как. А я всё думаю, кто там. Вы потом ко мне загляните, посидим за чаем. Только питание напрасно выбрасываете. Оно недешёвое. Оля рассказывала.

— Без вас разберусь, сколько стоит.

Соседка сразу скрылась у себя.

С большими жестянками дело не пошло. В отверстие они не помещались.

Пришлось снова идти на кухню. Валентина Павловна вскрыла защитную крышечку, поднесла поближе. Сухая сладость, немного ванили. Ещё картон напоминает.

Постояла, затем перевернула содержимое над мойкой.

Светлая пыль поднялась и осела на металле. Под струёй она сначала запузырилась, потом потянулась белёсыми разводами к решётке.

Первая упаковка. Следующая. Ещё одна.

Пальцы немного подрагивали. Отчего, Валентина Павловна и сама бы не сказала.

Пустую тару она вынесла наружу. Теперь всё прошло в приёмник без труда. За крышкой громко загремело железо.

Из спальни донеслось недовольное сопение. Она остановилась и прислушалась.

Миша повозился, протяжно выдохнул и продолжил спать.

— Отдыхай, миленький. Сейчас тебе бабуля хорошего добудет.

Про молоко она подумала, уже проходя мимо зеркала. Отыскала внизу большую стеклянную ёмкость, сполоснула её и накинула вязаную кофту.

На комоде светились зелёные точки маленького белого устройства. Из него слышалось сонное дыхание.

Валентина Павловна положила прибор в карман. Потом вынула, прижала к уху. Всё спокойно. Тихонько сопит.

С этим и вышла.

У продуктового магазина торговала женщина в тёмном платке. На низкой лавочке лежало старое покрывало. Поверх него стояли две большие ёмкости, заботливо укутанные тканью.

Валентина Павловна приблизилась неторопливо. Так она и дома по торговым рядам ходила: будто ничего покупать не собирается, просто присматривается.

— Сегодняшнее?

— Утренний удой. Свою Бурёнку держим. Из Берёзовки привозим, каждую среду.

— Сколько просите?

Названная сумма оказалась в два раза скромнее магазинной.

Покупательница приподняла крышку. Принюхалась, попробовала каплю с пальца. Сверху тянулся плотный сливочный слой.

— Себе берёте?

— Маленькому. Внуку восемь месяцев.

— Хороший возраст. Всех таким кормили.

— О том и толкую.

Валентина Павловна достала кошелёк. Снижать цену даже не стала.

Через широкую воронку продавщица перелила покупку в принесённую посуду. Всё было привычно. Понятно. По-домашнему.

На душе сразу стало свободнее.

Из кармана донёсся шорох. Валентина Павловна вздрогнула, потом вспомнила про радионяню. Прислушалась и успокоилась.

Вернувшись, она хорошенько ополоснула ковшик. Налила молока, включила конфорку. Пока оно поднималось, не отворачивалась: тут чуть отвлёкся, потом плиту отмывай.

Плёнку сверху сняла. Крупу сыпала понемногу, другой рукой водила ложкой, как когда-то показывала мама.

На поверхности появились ленивые пузырьки. Содержимое понемногу густело.

В квартире разошёлся старый, знакомый с детства дух. Печь. Чугунная посуда. Любимая кружка со сколотой ручкой.

Наверное, такого здесь со дня переезда не готовили.

Проснётся, сразу покормлю, решила Валентина Павловна. Пусть посмотрят, как должен малыш поправляться.

Небольшую порцию она переложила в плоскую тарелочку. Так быстрее остынет. Потом устроилась за столом, вполне собой довольная.

Дрожь в пальцах прошла.

В прихожей повернулся ключ.

Теперь между ними была вся кухня. И ни одна не отводила глаз.

Ольга заговорила едва слышно:

— Валентина Павловна, Мише коровье молоко запрещено. В любом виде. Ни с крупой, ни в булочке, ни в сушке. Это не мои капризы. У него подтверждённая реакция. От малого количества распухают губы, дыхание затрудняется. В пять месяцев мы с ним в стационар попали.

— Вы попали. А у меня Серёжа это пил и прекрасно рос.

— У них разные организмы.

— Конечно, у вас теперь всё не как у людей. Носом шмыгнул, уже запись на приём. Чихнул, диагноз готов. Прежде без таких выдумок обходились.

— Вы о каких выдумках?

— О тех, которыми удобно прикрываться. Возиться тебе неохота, Оля. Вот и вся причина. У плиты постоять трудно, а крышечку отвернула, и вроде хозяйка. Знаю я такие порядки. Кормят непонятно чем, потом руками разводят.

За дверной наличник Ольга ухватилась так, что побелели костяшки.

Раз, два, три.

Она досчитала до пяти. Потом до семи. Потом до десяти.

Так же считала, когда бульон убегал, а ребёнок в соседней комнате просыпался.

— Вы отправили в мусор всё, что мы покупали на четыре недели. Это специальное питание. Его не на каждом углу продают. Нужно оформлять доставку. Чем мне кормить Мишу после сна?

— Приготовлено уже.

— Ему это не подходит.

— Подходит. Я разбираюсь.

— Мама здесь я.

Валентина Павловна ещё сильнее выпрямилась.

— А перед тобой мама твоего супруга. Сергея я без чужой помощи вырастила. Теперь материнское слово ничего не значит? Мне у собственного сына разрешения спрашивать?

— Живём здесь мы оба. И некоторые вещи без нашего согласия решать нельзя. Вы можете не соглашаться со мной. Но питание и назначения для Миши трогать не нужно.

— Ещё правила мне установила. В селе проще: есть калитка, есть изгородь.

— Значит, представьте изгородь. Через которую вы без спроса перешагнули.

В спальне раздался короткий писк. Затем ещё один. Миша расплакался, тоненько, всё громче.

Свекровь поднялась, подхватила тарелочку и пошла к выходу. Ольга осталась на месте. Ладонями упёрлась по обе стороны дверного проёма.

— Оставьте это здесь.

— Пропусти.

— Сначала уберите еду.

— Ты ещё мне указывать будешь, у моего сына…

Голос у Валентины Павловны сорвался. Но тарелку она не выпустила.

Они стояли почти вплотную. Между ними поднимался слабый пар.

Ольга посмотрела вниз. На пальцы свекрови. Суставы выступали, кожа потрескалась. Под короткими ногтями темнели следы земли, которые уже никаким мытьём не убрать.

Такие руки без дела не лежали.

На миг Ольге захотелось смягчиться. Она удержалась.

— Я говорю совершенно серьёзно. К Мише пойду сама. Оставьте тарелку.

Валентина Павловна ещё немного помедлила. Сжала губы и громко поставила еду возле ковшика.

— Бегай. Трясись над ним, будто он стеклянный. Потом сам ничего не сумеет.

Ольга подняла сына. Тёплая влажная головка сразу уткнулась ей в шею. Миша ещё прерывисто вздыхал, но понемногу затихал.

В сумке нашёлся маленький пакет рисовых хлопьев. Ольга прихватила его на случай, если приём растянется.

Она добавила воды из термоса, размешала, устроилась возле окна. Малыш охотно открыл рот, потом довольно зачмокал.

Только ложечка звенела о посуду. Ольга никак не могла унять руки.

Та больничная ночь помнилась до мелочей. Пятимесячный Миша на столике. Припухшие губы. Непривычная, тяжёлая тишина. За дверью доктор коротко и спокойно объясняет, что делать.

С тех пор Ольга проверяла надписи на всём, что приносила домой. Даже пачку соли переворачивала.

В магазине над этой привычкой иногда подтрунивали. Она пропускала мимо ушей. Ей было с чем сравнить чужую беспечность.

Валентина Павловна отвернулась к стеклу. За окном ничего не замечала. Видела лишь себя: туго сжатый рот, выбившиеся волосы.

Мысленно она продолжала разговор. Вспоминала сказанное. Добавляла то, что не успела.

Доводы получались веские, крепкие. Вот только спокойнее от них не делалось.

В одной квартире молчали две хозяйки. Из крана срывались капли. Часы вдруг застучали так отчётливо, словно до этого вовсе не работали.

Прямо дневная телесерия, мелькнуло у Ольги. Там тоже делят кухню, спорят из-за кастрюлек и учат друг друга жить.

Раньше такие истории казались ей смешными.

Теперь она сидела возле окна, прижимала сына и думала лишь об одном: телевизор можно выключить.

Сергей появился в половине первого. С улицы вместе с ним вошла прохлада. Волосы чуть намокли под дождём. В руке белел пакет из пекарни.

— Ух ты, что у нас готовится? Мам, уже хозяйничаешь? А я батон взял. Горячий ещё.

Валентина Павловна тут же сникла. Плечи опустились. Она прислонилась к диванной спинке, положила ладонь повыше сердца.

— Серёженька… Я ведь помочь хотела. Пока Оля по врачам ходит, маленькому поесть приготовить. А со мной обошлись как с чужой. Даже при нём не постеснялась. Перекрыла проход, тарелку отнимала. Я уж думала, толкать начнёт.

С кухни донёсся спокойный голос:

— Я до вас даже не дотронулась.

— Ну разумеется. У тебя всегда всё само получается.

Сергей провёл ладонью по щекам.

Такие минуты он переносил плохо. Все чего-то ждут. Нужно разобраться, что-то сказать. А хочется, чтобы всё само улеглось.

В нос вдруг ударил знакомый с детства молочный дух. Будто ему опять семь. У печи стоит мама. В руке у неё ложка. В чугунке густая манка. И никаких сложных разговоров.

— Мам… Оль… Может, не будем сразу спорить? Давайте спокойно. Она только приехала. Ну не поняла человек, ну убрала не то. Возьмём другое. Сколько там, две упаковки?

— Две упаковки.

Ольга повторила почти беззаботно. От этой лёгкости Сергей подобрался.

— Открой дверцу, Серёж.

— Где?

— Над мойкой. Внутрь загляни.

Он вошёл, распахнул шкафчик. Несколько секунд смотрел. Прикрыл. Потом снова распахнул, словно хотел проверить собственные глаза.

Ничего.

На нижней полочке белел оторванный ярлычок.

Валентина Павловна неторопливо подошла следом и остановилась возле конфорок.

— Там было всё питание на месяц. Сухое и мясное. Помнишь, какую сумму мы оставили? Почти полконверта на теплицу. Вечером вместе подсчитывали.

У Сергея осип голос.

— Мам, ты полностью всё убрала?

Валентина Павловна заговорила часто, не давая ему продолжить:

— Опять рубли считать взялись. Только это у вас на уме. Я о внуке позаботиться решила, а теперь виноватой осталась. Мама родная уже дешевле покупок.

— Да никто тебя с покупками не сравнивает.

Ольга продолжила тем же ровным тоном:

— Речь не о двух порциях. Это питание привозят специально. Я сейчас оформлю через «Детский уголок». До вечера успеют доставить. Но платить придётся заново.

Она открыла нужный раздел, отметила привычные упаковки из сохранённого перечня. Выбрала расчёт с курьером.

Мобильный коротко звякнул.

Ольга вышла в спальню. Там выдвинулся ящик.

Через минуту на столе лежал белый конверт.

Она достала купюры и принялась отделять одну от другой.

Сергей почти беззвучно попросил:

— Оля, давай не сейчас.

— Здесь шестьдесят тысяч. Двадцать уйдёт на питание. Одна треть. Остаётся сорок.

Отсчитанную часть она убрала отдельно. Всё остальное вернула в бумажный кармашек и положила посередине. Между собой и свекровью.

— Валентина Павловна, можно поступить двумя способами. Вы выливаете купленное молоко, убираете эту еду и больше не распоряжаетесь Мишиными запасами. Не готовите из них, не разогреваете, не перебираете. Тогда эти сорок тысяч забираете на парник. И остаётесь у нас на две недели, как решили заранее. Либо я сегодня же уезжаю с сыном в съёмное жильё. А Сергей помогает вам с огородом без нас.

Лицо у мужа стало совсем светлым.

— Оля, подожди… Какое ещё жильё?

— Я не пугаю тебя. Объясняю, что собираюсь делать.

Он посмотрел на супругу. Потом на мать.

Та уставилась куда-то вбок. Но Сергей прекрасно понимал: ни одного слова она не пропускает.

Сын между женой и мамой. Со стороны привычная история. Сколько таких разговоров слышал, всегда думал, что его это не касается.

А теперь обе сидели рядом. И отмолчаться уже не выходило.

Наконец он произнёс:

— Мам, Оля верно говорит. Ты так поступать не должна была. Нельзя.

Валентина Павловна повернулась к нему.

— Что ты сказал?

— Ты оставила Мишу без подходящей еды. Ему другое нельзя. Я ведь объяснял. Сам тебе объяснял.

— Вот и поддержка от сына. Ещё суток здесь не прожила, а уже лишняя.

— Мам, прошу тебя. Просто убери это молоко. И всё. Потом погуляем. В сквер сходим, хочешь? Или к воде. Там хорошо сейчас.

Сергей торопился, путался, цеплял одну фразу к другой. Всегда так делал, когда не знал, чем заполнить паузу.

— Погуляем. Значит, мне теперь гулять надо. Я двести километров проехала не ради ваших дорожек.

Валентина Павловна поднялась. Медленно. С таким видом, будто перед ней открывали двери большого зала.

— Понятно. Маму выставляют.

— Вас не выгоняют. Я назвала условия, при которых мы можем спокойно жить вместе.

— А у меня свой ответ.

Свекровь подошла к столу, забрала конверт и спрятала в кофту. Пуговицу над карманом тщательно застегнула.

— Серёжа, билет переоформляй. На этот вечер. Оставаться я не стану. Пускай хозяйка довольна будет.

— Мам, вечером-то зачем? Дорога дальняя…

— Переоформляй.

С мобильным Сергей провозился долго. Ходил от входной двери к окну, объяснял, просил, переспрашивал. Иногда надолго умолкал.

До Ольги долетало:

— Да, именно сегодня… С другой станции идёт? Понятно… Внизу совсем нет? У прохода? Единственное? Хорошо, берём.

В комнату он вошёл, всё ещё глядя на экран.

— На десять вечера нашёл. Поезд проходящий. Место только боковое, возле уборной. Других не осталось.

— Да хоть стоя поеду.

Потом Сергей принялся договариваться о машине до вокзала. А на кухне снова остались две женщины.

Ольга ополаскивала кружку.

Валентина Павловна сидела на табурете. Кисти лежали на коленях. Она смотрела на них и вдруг спросила:

— А это мясное пюре… Он хоть охотно его ест?

— С крольчатиной лучше всего.

— С крольчатиной…

Свекровь немного помолчала.

— Мы тоже ушастых держали. Серёжа потом долго к обеду не подходил. Жалко ему было.

Ольга улыбнулась раньше, чем успела сдержаться. Тут же опустила лицо.

— Наш пока ещё не разбирается, что откуда.

— Не разбирается.

В голосе Валентины Павловны ненадолго появилась тёплая, почти довольная нотка. И сразу исчезла.

— Ты его особо не балуй, Оля. А то быстро поймёт, как всеми командовать.

— Учту.

— Вот и хорошо.

Остаток дня шёл неровно.

Вещи Валентина Павловна укладывала с громким шуршанием. Будто каждый свёрток должен был объяснить всем, насколько она недовольна.

Потянулась за очередной кофтой, нащупала в кармане твёрдый предмет. Остановилась.

Радионяня.

Так и носила её с собой после похода за молоком.

На белом корпусе подмигивали зелёные огоньки. Из динамика негромко потрескивало.

Валентина Павловна уже протянула руку к комоду, но сначала поднесла устройство к уху.

Ольга напевала сыну. Тихо, не слишком ровно. Даже слов не было. Одно долгое мягкое «а».

Сумка лежала раскрытой на постели. Валентина Павловна стояла рядом и слушала.

По лицу ничего нельзя было понять.

Потом она бережно положила прибор возле фотографии Сергея. И резко свела края молнии. Та пронзительно скрипнула.

Сын бродил по комнатам, пытался начать обычный разговор. В ответ слышал вздохи. Или не слышал ничего.

Ольга кормила Мишу, умывала, переодевала, укладывала отдохнуть.

К четырём приехал заказ из «Детского уголка». Совсем молодой доставщик занёс три коробки, попрощался и ушёл, насвистывая себе под нос.

Наверх снова встали большие упаковки. Внизу выстроилось стекло.

Когда полки заполнились, Ольга впервые за день смогла свободно выдохнуть.

Около семи раздался звонок.

На площадке стояла та самая соседка. Волосы всё ещё накручены, зато кофта уже выходная. В ладонях тарелка под чистым полотенцем.

— Я Валентину Павловну ищу. Приглашала к себе, а вы не идёте. Вот решила сама заглянуть. С капустой напекла, ещё не остыли.

Из прихожей ответила свекровь:

— Благодарю. Только некогда нам чаёвничать. Домой собираюсь.

— Уже? Да вы ведь совсем недавно добрались!

— Обстоятельства.

Соседка оглядела сумку. Сергея, который вдруг увлёкся потолочной трещинкой. Ольгу с ребёнком. И, видимо, составила собственную картину.

Тарелку она придвинула ближе.

— Тогда с собой заберите. В пути пригодится.

— Заберу.

Впервые за весь день Валентина Павловна ответила без надрыва.

— Вы уж извините. Не получилось у нас посидеть.

— Пустяки. В другой раз.

Соседка ушла с таким видом, будто визит удался.

Ольга отвернулась к окну. Прикусила губу, удерживая улыбку.

Сейчас веселиться было совсем некстати.

К половине девятого дорожная сумка уже ждала возле обувницы. Все застёжки закрыты, ручки сведены вместе.

Валентина Павловна вышла одетой. В косынке, в куртке. Притормозила у кухни.

Ольга сидела с чаем. На конфорке всё ещё оставался тот самый ковшик.

Она подняла глаза:

— Валентина Павловна, вы свою маночку попробуйте перед дорогой. Жалко ведь оставлять. Столько забот было.

В словах мелькнула едва заметная насмешка.

Свекровь долго смотрела на невестку. Потом подошла к плите. Взяла ложку. Зачерпнула прямо из ковшика.

Съела.

Ещё немного.

И ещё.

Делала это нарочито неторопливо. Не сводила с Ольги глаз, словно проверяла на себе неприятную микстуру и показывала: ничего, выдержит.

— Не тебе же оставлять. Ты всё равно в ведро отправишь.

— Сохраню.

— Как же. Знаю я.

Валентина Павловна положила ложку, провела ладонью по губам.

Ольга взяла выспавшегося Мишу и вышла проводить её.

Малыш сразу заметил знакомую бахрому. Потянулся.

Свекровь как раз наклонилась поправить застёжку на сапоге. Маленькая ладошка ухватила край платка.

Валентина Павловна перестала двигаться.

Миша дёргал кисточки, радостно гукал.

Ольга не отстранилась. И сына не отодвинула.

Свекровь оставалась согнутой заметно дольше, чем требовалось для обуви. Потом осторожно освободила ткань. По одному разжала крохотные пальцы.

— Вот хватка. Наш характер.

Сказала это, ни на кого не посмотрев.

Сергей поднял сумку.

— Всего доброго, Валентина Павловна. Пусть дорога будет лёгкой.

— И вам здоровья.

Пока лифт опускался, мать тихо выговаривала сыну. Так, чтобы на площадках не расслышали.

— Податливый ты, Серёжа. Оля повернёт, ты и стоишь куда велено. Разве я тебя этому учила? У мужчины собственный стержень должен быть.

— Мам, перестань.

— Перестать ему. Ещё услышишь мои слова, вспомнишь.

Створки разошлись. Дальше её речь смешалась с подъездными звуками.

На вокзале гудела толпа. Из ларька тянуло выпечкой.

Сергей проводил мать к нужному вагону, поднял ношу на первую ступеньку и подал ещё один пакет.

— Бутерброды положили. И термос. А то потом опять весь путь без еды.

— Не хочется мне.

— Пожалуйста, возьми.

Она приняла пакет.

Проводница, крупная женщина с утомлёнными глазами, сверила документ с билетом и разрешила проходить.

Сергей не отпускал мать сразу.

— Ты только сильно на нас не сердись. Оля ведь не ради ссоры всё это сказала.

— С чего мне сердиться?

Валентина Павловна вскинула голову.

— Теперь понимаю, где моё место. Ты потом сам не удивляйся, если тебе однажды тоже на дверь укажут.

— Не укажут.

— Дай Бог.

Она поднялась и остановилась в проёме.

Здесь, под желтоватым вокзальным светом, лицо у неё стало другим. Утомлённым. Постаревшим. Как будто шестьдесят три года внезапно прибавили ей лишний десяток.

— Парник всё равно будет. На то, что осталось. Всем назло.

— Кому всем?

— Каждому.

Она уже повернулась в проход.

— И до воскресенья меня звонками не беспокой.

После их ухода Ольга некоторое время оставалась у двери. Слушала, как опускается кабина.

Затем прошла к мойке.

На краю виднелась тонкая светлая полоска. Почти пыль.

Ольга коснулась её, пустила воду, тщательно протёрла металл.

Потом очистила ковшик, ополоснула. Намылила ещё раз. И ещё.

Третье мытьё уже ничего не меняло. Она это понимала.

Сергей приехал почти в двенадцать.

Ольга по-прежнему сидела на кухне. Горела только маленькая лампа возле вытяжки. Чай давно остыл. В спальне тихо сопел Миша. За закрытыми створками стояли новые запасы.

Сергей снял верхнюю одежду.

— Устроил. Сотрудница вагона вроде хорошая. Мама просила до воскресенья не набирать.

— Разогреть тебе ужин?

— Не буду.

Он опустился на стул напротив.

Некоторое время оба молчали.

— На меня сердишься?

Ольга не стала отводить взгляд.

— Да. Только причина не совсем та, о которой ты думаешь. Сердит больше всего, что я сама промолчала вначале. Нужно было сразу сесть и всё толком проговорить. А я урывками объясняла. Всё боялась показаться неприветливой.

— Мама ведь добра хотела.

— Понимаю. Только нам от этого проще не стало.

Сергей крутил за ручку пустую кружку.

— А парник? Сорока тысяч мало будет. Она же металлическую основу присмотрела.

— Подберёт что-нибудь. Или поможем ещё, если обратится. Если сама решит.

— А не решит?

Ольга посмотрела в тёмное стекло. Там отражалась лампа. И они вдвоём за столом.

Ответ пришёл не сразу.

— Значит, будет молчать. Сколько, не знаю. Правда не знаю, Серёж.

Он взял мобильный, перевернул в ладони и убрал экраном к столешнице.

— В воскресенье всё равно наберу.

— Набери. Только шкафчики не обсуждай, хорошо?

— Хорошо.

Из спальни послышалось шуршание.

Они разом притихли.

Снова спокойно. Миша спал.

Ольга поднялась, заглянула к нему, расправила одеяльце. Несколько секунд смотрела на пухлую щёчку. Сухие участки кожи побледнели, почти сливались с остальным лицом.

Она наклонилась, вдохнула сонный детский запах.

И вдруг вспомнила, как пахло от ковшика.

Следующие три недели прошли без больших разговоров.

По воскресеньям Сергей связывался с матерью. Она отвечала коротко, словно перечисляла пункты в бланке.

В первый такой день он вышел на балкон. Прикрыл за собой створку.

Не помогло. Она давно прилегала неплотно, и Ольга слышала всё.

— Мам, привет. Это я. Как дела?

— Держусь.

— Хорошо. С парником что решила?

— Основу завтра привезут. Из Берёзовки мастера согласились. Денег просят, будто золотом покрывать собрались.

— Оля тебе привет шлёт.

Ответа долго не было.

За соседней крышей заворковала птица. Сергей даже повернул голову на звук.

Наконец мать сказала:

— И ей передай.

И разговор оборвался.

Когда Сергей вошёл, Ольга спросила:

— Ну что, дошёл привет?

— Дошёл. Сказала тебе тоже передать.

— Уже неплохо. Я на такое даже не рассчитывала.

О невестке Валентина Павловна больше не расспрашивала.

Про Мишу уточнила лишь однажды. Быстро, почти перед прощанием.

— Аппетит хоть есть?

— Есть, мам.

— Тогда хорошо.

Сергей потом ещё долго мысленно повторял эти слова. Будто перекатывал в ладони маленький гладкий камешек.

На второй неделе Ольга встретилась в лифте с соседкой.

Звали её Людмила Андреевна. Она умела заполнить разговором весь путь от четвёртого этажа до выхода.

Глядя на светящиеся кнопки, соседка заговорила:

— Ты на Валентину Павловну долго не дуйся. В селе ведь как: угостил, значит, позаботился. А когда говорят, что нельзя, человек теряется. Не понимает, куда себя деть.

— Я не дуюсь. Мне важно, чтобы Миша был в порядке.

— И верно. Только она тоже материнское сердце имеет.

— Я помню.

Лифт остановился. Они вышли, и продолжать уже не стали.

А Миша жил своими делами.

Научился сидеть без опоры. Ловко подставлял рот под ложечку. Иногда подолгу что-то возмущённо объяснял на собственном языке.

Привезённое банановое пюре съел до последней ложки. Потом потребовал добавки.

Ольга одновременно смеялась и вытирала глаза. Так бывает, когда долго носишь в себе тревогу, а она вдруг ненадолго отступает.

Кожа на лице стала спокойнее. Розовые следы бледнели с каждым днём.

По вечерам, качая сына, Ольга неожиданно вспоминала свекровины кисти. Крупные суставы. Следы земли у ногтей. Маленькую тарелочку с густой манкой.

Она старалась думать о другом. Но картинка снова появлялась.

Ольга не сомневалась, что защитила сына правильно.

Только эта уверенность почему-то существовала сама по себе. Как новая вещь в пакете, которую ещё не нашли куда положить.

На третье воскресенье Сергей отправился разговаривать уже без прежней осторожности. Балкон оставил открытым.

— Ну что, мам, поставили?

— Поставили. В этом году огурчики раньше пойдут.

— А самочувствие как?

— Обычное. Не из сахара сделана.

Потом наступила пауза.

Когда мать снова заговорила, голос звучал тише:

— Николаич скоро к вам собирается. Я с ним кое-что пришлю. Чтобы прямо тебе отдал.

— Что именно?

— Получишь, разберёшься. Не расспрашивай.

В селе тем временем заканчивали теплицу.

Мастера из Берёзовки выгрузили железные дуги, разложили детали. Ходили с рулеткой, обсуждали крепления.

Валентина Павловна держала кружку и руководила так уверенно, словно до этого лично возвела не один большой дом.

— В сторону берите! Ещё немного! Не видно, что земля вниз идёт?

Старший вытер лоб рукавом.

— Вы хоть покажите, Валентина Павловна, в какую именно сторону. А то у вас куда ни встань, всё не туда.

Когда рабочие уехали, она устроилась возле окна.

Новая конструкция светилась в вечерних сумерках.

Сорок тысяч разошлись полностью. Зато железо хорошее, крепкое. Каждую гайку она сама пощупала.

Почему-то вспоминалась не перепалка.

Вспоминалось, как маленькая ладонь держала кисточки на косынке.

В сельском магазине пахло свежим батоном и хозяйственным мылом.

Валентина Павловна долго выбирала возле нижнего ряда. Возьмёт одну упаковку манки, положит. Поднимет другую. Губы сожмёт.

В конце концов купила две, подешевле.

За валерианой отдельно зашла в аптеку. Пока рассчитывалась, смотрела в сторону, будто брала что-то неловкое.

Из погреба подняла огурцы. Стекло тщательно обтёрла.

С письмом вышло сложнее.

Трижды она садилась за стол с тетрадным листком.

Два первых смяла и убрала к растопке. Что было в тех строчках, осталось только ей известно.

Третий получился коротким. Колючим.

Валентина Павловна пробежала его глазами и удовлетворённо кивнула. Именно так и надо.

Хотя на последнем слове карандаш едва заметно дрогнул.

Знакомому водителю она вручила коробку. Дважды повторила, куда ехать. И отдельно велела никому по пути не оставлять.

В субботнее утро майских выходных раздался звонок.

За дверью оказался незнакомец с усами. На голове кепка, в руках большая коробка.

— Сергей Алексеевич? Вам от Валентины Павловны. Мы по делам сюда выбрались, вот попросила завезти. Сказала, прямо в ладони вручить, иначе мне потом выговор будет.

Сергей сразу засуетился.

— Да, это я. Спасибо вам. Может, зайдёте, чай поставим?

— Благодарю, некогда. Машина внизу, люди ждут. Хорошо вам отдохнуть.

Он пошёл к лестнице. Тяжёлые шаги ещё долго отдавались между этажами.

Посылку перетягивала крепкая верёвка. Узлы были тугие, основательные. Проще разрезать, чем распутать.

Сергей поставил коробку на стол.

Ольга вытирала ладони полотенцем и наблюдала, как он поддевает верёвку ногтем.

Миша сидел рядом в высоком кресле. Стучал ложкой, настойчиво требуя, чтобы и его допустили к разбору.

— Принеси ножницы. Мама затянула так, будто там драгоценности.

— А вдруг и правда что-то дорогое.

Ольга протянула ему ножницы.

Под крышкой лежали газеты.

В них была устроена большая ёмкость с солёными огурчиками. Между ними плавали укропные зонтики и смородиновая зелень.

Рядом в бумажном свёртке обнаружился тёмный аптечный флакон.

И две пачки манной крупы. Самые простые. В сероватой бумаге, с нечёткой надписью. Те, что обычно стоят в сельском магазине в самом низу.

Поверх всего лежал тетрадный лист.

Широкие, неровные буквы складывались в короткое послание:

«Готовь утром моему Серёже, коли с Мишиной едой не справляешься!»

Ольга прочла. Вернулась к началу.

Потом опустилась на табурет.

Сначала только плечи затряслись. Потом она рассмеялась так громко, что пришлось прикрыть рот рукой. На ресницах выступили слёзы.

Сергей растерянно посмотрел на неё.

— Ты чего?

— Флакончик… Это для кого?

— Наверное, тебе. Чтобы поспокойнее была.

— Нет уж. Тебе. Принимать, когда я начинаю волноваться.

Он неуверенно усмехнулся. Взял записку. Пробежал глазами и сам не удержался.

Миша увидел, что родители веселятся, и тоже залился смехом. Причину выяснять не стал.

— Две пачки… Ну мама.

Ольга вытерла глаза.

— Это она тебя кормит, Серёж. Переживает, чтобы сын без завтрака не остался. А огурчики какие красивые, взгляни.

Сергей пошёл за мобильным.

Ольга открыла крышку, выловила один огурец и откусила.

Хрустнуло так звонко, что Миша перестал колотить ложкой.

Соли в самый раз. Чеснок чувствуется. Хрен. И терпкий смородиновый привкус.

Она доела, не отходя от стола.

И лишь потом заметила, что улыбается. Просто так. Пока никто не смотрит.

Такие заготовки Валентина Павловна делала на совесть. Тут не поспоришь.

Обе бумажные пачки Ольга убрала высоко, под самый верх шкафчика. Мише туда ещё несколько лет не дотянуться.

Постояла и одну сняла обратно.

— А может, оладушков напечём? На манке, к сгущёнке. Бабушка меня такими угощала. Если крупе дать набухнуть, очень мягкие выходят.

— А Мише?

— Мише приготовим его обычное. А себе можем другое. Мы же большие.

Потом она сразу добавила:

— Только после готовки всё тщательно вымоем. И ладони, и стол. Стол даже дважды.

Сергей поднялся за глубокой миской.

В шкафу негромко стукнула посуда.

Кухня понемногу снова становилась обычной. Тёплой. Своей.

— Оль. А летом она к нам приедет? Там с теплицей ещё возиться, одной трудно.

— Значит, крупы заранее побольше возьмём.

— Я без шуток спрашиваю.

Ольга высыпала манку. Прислушалась к сухому шороху.

— И я без шуток. А ты ей что ответишь, если она сама попросится?

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий