Маруся закрыла лицо руками и разрыдалась – громко, по-детски, сгибаясь от несправедливости и позора.
Нолик, сидевший рядом, сердито задергал хвостом. Он знал, что Маруся не могла взять даже чужую скрепку…
Мир, с точки зрения существа, чьи усы способны улавливать малейшие метафизические колебания, устроен удивительно просто.
У всего есть форма и содержание. Правда, они далеко не всегда соответствуют друг другу…
Но коту по имени Нолик это даже нравилось. Постоянные открытия! В конце концов, философия – это способность находить крупицы смысла в абсолютном хаосе, а серая гранитная махина старого сталинского дома, где они обитали с Марусей, предоставляла для поисков богатейший материал.
Дом этот, возведенный на заре пятидесятых для партийной верхушки провинциального города, некогда олицетворял собой триумф инженерной мысли.
Здесь были высокие потолки, тяжелые дубовые двери с массивными бронзовыми ручками и роскошная лепнина на фасаде – гроздья бетонного винограда и лавровые венки.
Время, впрочем, обошлось с домом сурово: виноград немного облупился, лавр покрылся благородной городской копотью, ручки позеленели, а в просторном вестибюле теперь хозяйничала Маруся.
Маруся занимала в доме должность консьержки и была существом бесконечно нескладным.
Нолик, наблюдая за ней со своего стратегического поста в теплом углу под лестницей, часто размышлял о том, что природа, наградив Марусю золотым сердцем, совершенно позабыла снабдить ее хоть какой-нибудь ловкостью.
Она умудрялась спотыкаться о невидимые препятствия на абсолютно ровном паркете, а любой шкафчик тут же становился лютым врагом для ее локтей и коленей.
Тем не менее, вестибюль Маруся содержала в образцовом, хотя и несколько хаотичном порядке. Она развела там настоящие джунгли из гераней, фикусов и раскидистой монстеры, чьи листья Нолик использовал в качестве укрытия в солнечный день.
Маруся подрабатывала уборкой у местных жильцов, которые ценили ее за феноменальную честность, хоть и вздрагивали от грохота всякий раз, когда она спотыкалась о дверь.
Маруся с уважением относилась к жильцам, но главным, почти религиозным центром ее вселенной была Елизавета Павловна.
Елизавета Павловна, проживавшая в трехкомнатной квартире на втором этаже, служила актрисой в местном драматическом театре и пользовалась когда-то грандиозным успехом.
Она носила огромные шляпы с вуалетками, пахла цветочными духами и обладала голосом, способным растопить ледники Антарктиды.
— Марусенька, ангел мой! — восклицала она, плавно спускаясь по мраморной лестнице и придерживая подол бархатного пальто. — Вы – истинная хранительница этого увядающего замка! Что бы мы делали без вашей чуткой славянской души?
Маруся в такие моменты заливалась густым румянцем, роняла недовязанный носок и готова была бесплатно перемыть все окна в квартире примы или целый вечер вычесывать капризного персидского кота Франсуа, который, по мнению Нолика, был законченным кретином и позитивистом.
Маруся искренне верила, что между ней и великой актрисой существует некая духовная, почти мистическая связь.
Нолик, как истинный приверженец критического реализма, этих иллюзий не разделял. И его скепсис получил блестящее эмпирическое подтверждение в один из душных майских четвергов.
Кот дремал за массивным горшком с монстерой, когда в вестибюль вошла Елизавета Павловна в сопровождении соседки из четырнадцатой квартиры – дамы с прической, напоминающей сахарную вату. Маруси на месте не было – она ушла выносить мусор.
— Ой, милочка, я вас умоляю! Опять ее нет на месте! — раздался гулкий голос Елизаветы Павловны. — Эта наша консьержка – просто ходячая катастрофа. Руки из плеч, но растут в противоположном направлении!
Вчера она мыла у меня зеркало и чуть не разбила венецианское стекло. Деревня деревней, пахнет дешевым мылом и вечно смотрит на меня своими коровьими глазами.
Я держу ее исключительно из жалости и потому, что эта дурочка готова мыть полы за сущие копейки, а иногда и вовсе за «спасибо» и старый журнал мод.
Соседка приторно захихикала. Нолик на подоконнике медленно открыл левый глаз. Его усы дрогнули от глубокого отвращения к человеческой природе.
«Лицемерие, — подумал кот, — это удобрение для самомнения. И пахнет так же, как и прочие удобрения».
Ему было искренне жаль Марусю, которая в тот момент входила в подъезд, сияя простодушной улыбкой и неся в руках новый веник.
Елизавета Павловна лучезарно улыбнулась Марусе и с грацией испанской каравеллы прошествовала к лифту…
*****
Однако в доме проживал и другой персонаж, вызывавший у Маруси прямо противоположные чувства – священный трепет, граничащий с тихим ужасом.
На последнем, седьмом этаже, куда лифт ходил со скрипом и неохотой, жил гражданин Прокофьев.
Прокофьев являл собой идеальную иллюстрацию к готическому роману, который по ошибке напечатали в советском журнале «Знание – сила».
Это был мрачный, грузный человек с абсолютно лысой головой, которая в полумраке подъезда тускло поблескивала, словно пушечное ядро. Его крючковатый нос и кривой, напрочь лишенный губ, рот придавали ему сходство с совой.
Прокофьев был профессором в местном политехе. Говорил он крайне редко, из-за чего Маруся считала его законченным мизантропом.
При встрече он никогда не произносил «здравствуйте», а лишь коротко, почти угрожающе кивал массивной головой и шел дальше, оставляя за собой шлейф запаха крепкого табака и старых книг.
Но если уж он открывал рот, из его груди вырывался раскатистый, металлический голос, от которого резонировали даже водопроводные трубы в подвале.
Маруся, завидев Прокофьева, старалась слиться с обоями или срочно уходила поливать самую дальнюю герань.
Нолик же, напротив, относился к профессору с молчаливым уважением. Люди, которые не тратят акустическую энергию на пустую болтовню, всегда казались ему существами более высокого эволюционного порядка…
Гроза грянула в субботу. Это был бенефис Елизаветы Павловны, хотя пьеса разыгралась не на театральных подмостках, а прямо в вестибюле дома.
Все началось с того, что актриса, соизволившая спуститься за почтой, вдруг издала пронзительный, трагический вопль в духе умирающей Дездемоны.
На этот крик из своей каморки выскочила испуганная Маруся со шваброй наперевес.
— Ограбили! — кричала Елизавета Павловна, прижимая пухлую ручку к груди. — Моя фамильная брошь! Золото, уральские изумруды! Дар самого министра культуры! Она лежала на трюмо в прихожей!
В вестибюле мгновенно образовалась толпа из жильцов. Елизавета Павловна, почувствовав внимание публики, развернулась во всю мощь своего драматического таланта.
Она крохотными глазками-бусинками всматривалась в лица присутствующих, выискивая виновника.
Ее указующий перст, увенчанный кроваво-красным ногтем, уперся прямо в бледное лицо консьержки:
— Вчера в квартире убиралась только она! — драматически пророкотала актриса. — Маруся! Я пустила ее в свой дом, я кормила ее чаем, я доверяла ей свои тайны! А она… о, какая черная неблагодарность! Воровка!
Маруся от такого обвинения мгновенно потеряла дар речи. Ее лицо стало белее извести, которой белили потолки.
Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий, жалобный стон. Швабра выпала из ее ослабевших рук и с привычным грохотом покатилась по мраморному полу, едва не задев Нолика.
Маруся закрыла лицо руками и разрыдалась – громко, по-детски, сгибаясь от несправедливости и позора.
Толпа неодобрительно загудела. Соседка из четырнадцатой квартиры уже доставала мобильный телефон, собираясь вызывать полицию.
Нолик, сидевший рядом, сердито задергал хвостом. Он знал, что Маруся не могла взять даже чужую скрепку. Но как объяснить это любительнице театральных эффектов?
*****
И тут в подъезд вошел профессор Прокофьев.
Его сутулая фигура в черном старомодном плаще выглядела зловеще. Он обвел присутствующих своим холодным, отстраненным взглядом.
Толпа притихла. Прокофьев подошел ближе, его лысина грозно блеснула под пыльной лампой вестибюля.
— Граждане, — раздался его раскатистый голос, от которого у соседки с сахарной ватой на голове едва не выпал из рук телефон. — Данный уровень акустического шума нарушает все мыслимые законы термодинамики и здравого смысла. В чем причина этой вульгарной мизансцены?
Елизавета Павловна, ничуть не смутившись, повернулась к профессору:
— Прокофьев! Вы, как человек старой закалки, должны меня понять! Эта… эта девица украла мою изумрудную брошь! Историческую ценность! Я требую обыска!
Прокофьев медленно повернул свою птичью голову к плачущей Марусе, затем перевел взгляд на актрису. Его кривой, безгубый рот дернулся в странной, почти незаметной ухмылке.
— Изумрудная брошь, говорите? — прогудел он, и в его голосе явственно послышались сухие, ироничные нотки. — Та самая, Елизавета Павловна, которую вы так неосмотрительно прикололи к своему левому лацкану примерно сорок минут назад, когда выходили на балкон кормить голубей?
Актриса осеклась. Ее глаза округлились:
— Что… что вы такое говорите?
— Сверкала она в солнечных лучах весьма приметно, — спокойно продолжил Прокофьев, засовывая руки в карманы плаща. — Ровно тридцать минут назад, когда я выходил в магазин, имел несчастье наблюдать, как вы, мадам, бурно жестикулировали на балконе.
Что вы хотели выразить этими жестами, я понять не в силах, да и к делу это отношения не имеет.
Ваша брошь отцепилась и совершила свободное падение по параболической траектории, согласно закону всемирного тяготения, который, к слову, пока никто не отменял.
В вестибюле повисла оглушительная тишина. Было слышно только, как Нолик тихонько урчит под своей монстерой.
— И где же она? — ледяным тоном спросила Елизавета Павловна, хотя ее голос заметно поубавил в объеме.
Прокофьев поманил соседей за собой. Толпа вышла из подъезда и направилась к палисаднику под балконом театральной дивы.
Бледные пальцы профессора погрузились в густую зелень. Через секунду он повернулся к публике. Между его пальцев победно сверкало золото и ярко-зеленые камни броши.
— Как видите, — раскатился металлический голос профессора, в котором теперь отчетливо читалось откровенное издевательство, — Марусина страсть к ботанике спасла ваше министерское наследие от неминуемой гибели в асфальтовой пыли.
Толпа жильцов вздохнула и начала стремительно рассасываться. Всем стало жутко неловко.
Елизавета Павловна, вырвав брошь из рук профессора, покраснела так, что ее напудренные щеки пошли пятнами, и, не проронив ни слова, поспешила домой, хлопая полами пальто.
Маруся, все еще всхлипывая, вытерла слезы краем своего огромного рабочего фартука. Она смотрела на страшного профессора так, словно перед ней стоял рыцарь в сияющих доспехах, только без лошади, но с лысиной.
— Сер… Сергей Владиленович, — залепетала она, заикаясь. — Спасибо вам… Я бы никогда… Я даже не знала…
Прокофьев остановился возле нее. Его крючковатый нос навис над консьержкой.
Он снова коротко кивнул своей массивной головой, но на этот раз его кривой рот изображал нечто, отдаленно похожее на теплую, хотя и весьма своеобразную улыбку.
— Перестаньте сырость разводить, Маруся, — прогудел он, и трубы в подвале снова согласно заурчали. — И прекратите баловать эту комедиантку бесплатной уборкой. В ее возрасте физические нагрузки полезны для циркуляции крови.
Ах да… Угощайтесь, а то я шоколад не люблю, но коллеги на день рождения подарили.
Он полез в карман, достал оттуда плитку бельгийского шоколада, механическим движением положил ее на марусин столик рядом с журналом дежурств и пошел к лифту, шурша своим черным плащом.
Маруся стояла, прижав шоколадку к груди, и глупо улыбалась, провожая его взглядом.
Нолик выглянул из-за горшка с монстерой, подошел к марусиной ноге и требовательно потерся о ее щиколотку своим пушистым боком.
Кот сделал мысленную пометку в своем внутреннем философском трактате:
«Человеческая наружность, — подумал Нолик, — это самая ненадежная из всех существующих в природе упаковок…
Те, кто заворачивают себя в бархат и красивые речи, внутри часто оказываются забиты трухой и дешевым тщеславием.
А самые страшные на вид гаргульи, мизантропы и сутулые профессора, от которых разит табаком и холодом, на поверку оказываются единственными существами, способными удержать этот разваливающийся мир от падения.
Ну и, конечно, они покупают правильный шоколад…»
Кот сладко зевнул и запрыгнул на подоконник. Майский день продолжался, солнце припекало сквозь стекла старого дома, а впереди его жильцов ждало еще много открытий – больших и маленьких…
