— Ты опять не позвонил. Я ждала до половины десятого.
— Галь, ну я же написал. Написал, что задержусь.
— Ты написал в восемь сорок пять. «Задержусь». Одно слово. Я в это время уже стол накрыла.
— Ну и что теперь? Трагедию делать из этого?
— Я не делаю. Я говорю, как было.
Галина убрала телефон в карман халата и пошла на кухню. Там на плите стоял суп, который она варила три часа. Куриный, с домашней лапшой, как Сергей любил когда-то. Она выключила конфорку ещё в девять, и теперь суп был просто тёплым. Не горячим. Просто тёплым, как всё остальное в этот вечер.
Сергей зашёл следом, снял куртку прямо в кухне, перекинул через спинку стула.
— Пахнет хорошо. Ты лапшу делала?
— Делала.
— Ну вот. А ты говоришь.
Галина поставила перед ним тарелку и отошла к окну. За окном был октябрь, фонари, мокрый асфальт. Двор как двор, ничего особенного. Она смотрела туда, потому что смотреть на него не хотелось.
Им обоим было по пятьдесят три. Разошлись два года назад. Теперь вот снова. Как это называется, Галина не знала. Встречаются. Пробуют. Он приходил к ней два-три раза в неделю, иногда оставался ночевать. Она готовила, он ел, они смотрели что-нибудь по телевизору, разговаривали про дочь, про его работу, иногда про её. Всё было почти как раньше. Почти.
— Садись, — сказал он. — Чего стоишь.
— Я постою.
— Галь. Ну хватит уже. Я извинился.
— Ты не извинился. Ты сказал «ну и что теперь».
Он помолчал, покрутил ложку.
— Извини. Правда. Закрутился на работе, там такое было сегодня, я тебе расскажу. Новый клиент, полный, понимаешь, самодур. Требует одно, подписывает другое, потом говорит, что не то. У меня голова кругом была весь день. Вот и написал коротко. Не подумал.
Галина повернулась от окна. Посмотрела на него. Он ел суп и смотрел в тарелку. Лицо усталое, немного отёкшее. Виски совсем седые стали за эти два года. Она это заметила ещё в августе, когда они только начали снова встречаться, и почему-то эта седина её тогда тронула. Что-то человеческое в ней было. Уязвимое.
— Ладно, — сказала она. — Рассказывай про клиента.
И он рассказал. Долго, с деталями, с раздражением в голосе. Она слушала, подпёрла щёку рукой, кивала. Иногда спрашивала что-нибудь. Суп он съел до дна и попросил ещё.
Позже, когда он уже спал, Галина сидела на кухне с чашкой чая и думала о том, что всё это очень похоже на то, что было раньше. Он рассказывает. Она слушает. Он ест. Она смотрит. Разница только в том, что теперь она каждый раз замечает это. Раньше не замечала, потому что привыкла. Теперь замечает.
Это хорошо или плохо, она не понимала.
***
Они познакомились в девяносто пятом. Ей был двадцать один, ему двадцать два. Он работал в мастерской по ремонту оргтехники, она только устроилась бухгалтером в небольшую фирму неподалёку. Принесла что-то починить, он возился за стойкой, поднял глаза. Вот и всё знакомство.
Расписались через год. Дочь Катя родилась в девяносто восьмом. Жили сначала у его родителей, потом снимали, потом купили однушку, потом поменяли на двушку. Жили как все. Справляли праздники, ездили к морю раз в несколько лет, болели, лечились, ссорились, мирились.
Когда именно что-то начало меняться, Галина потом долго не могла определить. Не было какого-то момента, после которого стало иначе. Просто постепенно она начала чувствовать, что живёт одна. При муже, при дочери, с полным холодильником и выглаженными рубашками в шкафу, но одна. Он работал, приходил, ужинал, смотрел телевизор, засыпал. Если она что-то говорила, он слушал одним ухом. Если просила о чём-то, например починить розетку или съездить вместе куда-нибудь в выходные, он говорил «да, конечно» и забывал. Не со злым умыслом. Просто забывал.
Катя выросла, уехала учиться в Петербург, там и осталась. Вышла замуж три года назад. Теперь ей двадцать пять, живёт с мужем Антоном, ждёт ребёнка. Галина будет бабушкой весной.
Когда Катя уехала, в квартире стало очень тихо. И эта тишина как будто увеличила всё то, что раньше можно было не замечать. Его молчание за ужином. Его привычку не выключать свет в коридоре. Его манеру отвечать «угу» на любой вопрос, не отрываясь от телефона. Мелочи. Но мелочи, которые складывались во что-то большое.
Развод она подала сама. Он не ожидал. Сидел на кухне и смотрел на неё так, будто она сказала что-то на иностранном языке.
— Почему, — сказал он. Не спросил, именно сказал. Как будто это слово само выпало.
— Потому что я устала, — ответила Галина. — Я очень долго устала.
— От чего устала? Я что, бью тебя? Пью? Изменяю?
— Нет.
— Тогда от чего?
Она не смогла объяснить так, чтобы он понял. Может, и слов таких не было. Или были, но она их не нашла тогда. Сказала просто: от всего. Он покачал головой. Сказал, что не понимает. И, кажется, правда не понимал.
Разъехались тихо. Он забрал часть вещей, снял квартиру неподалёку. Катя расстроилась, но не удивилась. «Мам, я видела, что вам тяжело», сказала она по телефону. Галина не стала спрашивать, что именно она видела.
Первый год после развода Галина прожила как будто немного оглушённая. Не от горя, нет. Скорее от непривычной тишины, которая теперь была совсем другая. Своя. Она делала что хотела, ела когда хотела, смотрела что хотела, засыпала с включённым торшером и книгой на груди. Никто не вздыхал раздражённо. Никто не переключал канал. Первые месяцы это казалось странным, потом начало нравиться.
Они иногда созванивались насчёт Кати. По-деловому, коротко. Он справлялся, она отвечала. Нормально. Всё нормально.
Потом в феврале он позвонил не по поводу Кати. Просто позвонил. Сказал, что был в том районе, где раньше жили вместе, зашёл в знакомое кафе, и там было её любимое пирожное с вишней. Она не сразу поняла, зачем он это говорит. Он и сам, кажется, не очень понимал. Просто помолчали немного. Потом она спросила, как он. Он сказал, нормально, немного устал. Она сказала, что тоже. Поговорили ещё минут десять ни о чём и попрощались.
Она потом долго сидела с телефоном в руке.
В марте он предложил встретиться. Просто кофе. Она согласилась, сама не зная зачем. Встретились в той же кофейне, просидели два часа. Он рассказывал про работу, она про курсы английского, на которые наконец записалась. Было странно и почти хорошо. Как будто они немного другие люди, которые только что познакомились и при этом знают друг друга сто лет.
К лету он уже иногда заходил к ней. К осени всё приобрело какую-то форму. Не то чтобы они договорились о чём-то. Просто так получилось.
Подруга Нина спрашивала прямо: «Галь, ты что, обратно с ним?»
— Не знаю, — отвечала Галина. — Мы просто общаемся.
— Ты ему готовишь?
— Иногда.
— Ты готовишь ему суп и говоришь «просто общаемся». Ладно, тебе виднее.
Нина была права, конечно. Но Галина не хотела торопиться с выводами. Ей нравилось, что сейчас никаких выводов нет. Просто живёт, как живётся.
***
Поездку придумал он. В октябре, в самом начале, когда ещё стояли тёплые дни.
— Давай съездим куда-нибудь на выходные, — сказал он однажды вечером. — Тут есть один гостевой дом, в Шишково, я узнавал. Часа три езды. Лес, речка, тихо. Там сейчас хорошо должно быть, листья ещё не все облетели.
Галина удивилась. Он никогда особо не предлагал куда-то ехать. Это всегда была её инициатива, а он соглашался или не соглашался.
— Ты узнавал?
— Ну да. Коллега ездил туда с женой, хвалил. Я уже спросил насчёт мест, на следующие выходные есть. Как ты?
— Хорошо, — сказала она. — Поедем.
Она рассказала Нине. Нина подняла брови.
— Сам предложил?
— Сам.
— Ладно. Посмотрим.
Галина собралась в пятницу вечером. Взяла немного, один небольшой пакет. Тёплый свитер, удобные ботинки, книгу. Проверила прогноз погоды: в субботу плюс восемь, облачно, без дождя. В воскресенье похолодает, до плюс трёх. Она взяла ещё один свитер на всякий случай и тёплые носки.
Выехали в субботу утром. Он заехал за ней в половине десятого. Опоздал на двадцать минут, но она не стала говорить об этом. Машина была прогрета, на заднем сиденье лежал его рюкзак, явно собранный наспех, из него торчал рукав толстовки.
Ехали почти молча. Не в плохом смысле, просто ехали. Он слушал радио, она смотрела в окно. Московская область, потом поменьше шоссе, потом совсем узкая дорога через поля. Берёзы с остатками жёлтого. Небо плотное, белёсое.
— Красиво всё-таки, — сказала она где-то через два часа.
— Угу.
Гостевой дом оказался небольшим деревянным строением на краю деревни. Хозяйка, женщина лет шестидесяти с аккуратной стрижкой, встретила их у крыльца. Звали её Валентина Петровна. Показала комнату, маленькую, но чистую, с двумя окнами на лес. Деревянные полы, кровать с белым покрывалом, круглый стол, два стула, вешалка. Пахло деревом и немного хвоей.
— Завтрак в восемь, ужин в семь, если хотите, — сказала Валентина Петровна. — Если нет, кухня свободная, можете сами. Банька вечером, я затоплю часов в пять. Дрова у крыльца.
— Спасибо, — сказал Сергей. Огляделся по сторонам. — А что тут вообще посмотреть можно?
— Речка за лесом, километр пешком. Лес красивый. Если любите грибы, ещё попадаются в эту пору, опята особенно. Деревня старая, церковь есть, правда не действующая. И тихо у нас, — добавила она, как будто это было главное.
Когда она ушла, Сергей поставил рюкзак на пол и сел на кровать. Кровать скрипнула.
— Нормально, — сказал он. — Мне нравится.
— Мне тоже.
Галина повесила куртку, подошла к окну. Лес был совсем близко. Высокие сосны, потом берёзы. Листья на берёзах трепетали на слабом ветру.
— Пойдём на речку? — предложила она.
— Давай поем сначала. Дорога долгая была, есть хочу.
Она помолчала.
— Мы только что приехали.
— Ну и что. Я с утра не ел толком. Там внизу, я видел, буфет какой-то был. Или кухня.
Они спустились вниз. Валентина Петровна накормила их борщом и котлетами, хотя время было обеденное и специально для них она готовила не планировала, но не отказала. Сергей ел с аппетитом, хвалил, спрашивал, своя ли картошка. Валентина Петровна оживилась, стала рассказывать про огород.
Галина смотрела на него и думала, что он умеет располагать к себе чужих людей. Всегда умел. С чужими людьми он был внимательный, спрашивал, слушал, улыбался. Это было то самое, что она когда-то в нём любила.
На речку пошли в третьем часу. Дорожка через лес была узкая, в опавших листьях. Пахло сыростью и грибами. Галина шла и думала, что хорошо бы так идти долго, не разговаривая, просто идти.
Речка оказалась небольшой, тёмная вода почти стояла. На берегу лежал перевёрнутый лодочный мостик, наполовину ушедший в землю. Несколько уток плыли вдоль противоположного берега.
— Хорошо, — сказала Галина.
— Холодновато, — сказал он. — Ветер.
— Ну октябрь же.
— Да я не жалуюсь. Просто говорю.
Они постояли минут десять. Он достал телефон, сфотографировал уток. Потом написал кому-то сообщение. Потом убрал телефон.
— Пойдём обратно? — предложил он.
— Можно ещё немного.
— Ну давай.
Он не ходил, пока она стояла. Просто стоял рядом и смотрел на воду без особого интереса. Она это чувствовала спиной. Это привычное его ощущение рядом. Присутствие без участия. Он здесь и в то же время немного не здесь.
Вечером была баня. Галина любила баню. Сидела на полке, дышала паром, думала ни о чём. Потом вышла красная, завернулась в большое полотенце, вышла на крыльцо подышать. Ночь была чёрная и очень тихая. Где-то далеко лаяла собака.
Сергей вышел следом.
— Хорошо, — сказал он. Это слово у него сегодня было главным. — Надо было раньше такое придумать.
— Надо было, — согласилась Галина.
Они ещё немного постояли. Он взял её за руку. Просто так. Галина не отняла руку. Стояли и смотрели в темноту.
Может, оно и правда можно, думала она. Может, за эти два года что-то сдвинулось. Люди иногда меняются. Не сильно, не полностью, но немного. Достаточно.
***
Ночью позвонила Катя.
Галина проснулась от телефонного звонка, схватила с тумбочки.
— Мам, привет. Не сплю, нога сводит, решила позвонить. Ты не занята?
— Нет, что ты. Как ты?
— Нормально. Устала немного. Антон сегодня задержался, я одна ужинала. Скучно. Расскажи мне что-нибудь.
— Мы с папой поехали в Шишково, на выходные.
Пауза.
— С папой?
— Да.
— Вы что, снова вместе?
— Не знаю, Кать. Просто поехали.
— Мам. Ты осторожно там.
— В каком смысле.
— В таком. Он не изменился. Ты же понимаешь.
— Кать, давай не будем.
— Ладно, не будем. Мне просто, понимаешь, хочется, чтобы ты была счастливая. Я не против папы. Просто знаю, как тебе с ним было.
— Тебе уже спать надо, — сказала Галина.
— Знаю. Мам, я люблю тебя.
— И я тебя. Спи.
Сергей не проснулся. Он спал на своей стороне, на спине, дышал ровно. Галина полежала немного с открытыми глазами, потом тоже закрыла.
Утром он встал раньше неё. Она слышала, как он ходит, как льётся вода в душе. Потом запах кофе.
Когда она вышла на кухню, он сидел за столом с кружкой и смотрел в телефон.
— Доброе утро, — сказала Галина.
— А, привет. Кофе есть, я сделал.
— Спасибо.
Она налила себе кофе. Посмотрела на него. Он листал что-то в телефоне.
— Что сегодня хочешь делать? — спросила она.
— Да я не знаю. Может, в деревне погуляем? Или опять на речку? Валентина Петровна говорила, тут где-то церковь старая есть.
— Давай к церкви.
— Давай.
Церковь нашли часа через два. Заброшенная, с провалившейся крышей над трапезной, с остатками фресок внутри. Синее и охристое, размытое, почти неразличимое. Галина долго стояла и смотрела. Что-то в этом было. Она не могла сказать что именно.
— Ты фотографировать будешь? — спросил Сергей.
— Нет. Просто смотрю.
— Понятно. — Он постоял немного. — Холодно тут. Внутри холоднее, чем снаружи.
— Старые стены, камень.
— Пойдём, может?
Она обернулась.
— Подожди немного.
— Ты же не молишься.
— Нет. Просто стою.
Он вздохнул. Тихо, почти беззвучно, но она услышала. Этот вздох она знала хорошо. Он означал: я жду, и мне не очень понятно, зачем это нужно, но я жду.
Они вышли. По дороге назад он рассказывал про своего брата Витьку, который недавно купил машину и уже поцарапал её на парковке. Галина слушала и кивала.
Вечером начало холодать по-настоящему. Прогноз оправдался. Галина надела второй свитер. Сергей переодеваться не стал, ходил в той же толстовке, из которой с утра торчал рукав.
— Не холодно? — спросила она.
— Нет, нормально.
За ужином Валентина Петровна принесла жареные грибы и картошку. Ели молча, было уютно. Свечка горела на столе, хозяйка зажгла для атмосферы.
— Приятно, — сказал Сергей. — Вот бы так всегда. Тихо, никакого города.
— Так переезжай.
— Да ладно. Я шучу. Куда я без работы.
— А я бы, наверное, смогла, — сказала Галина. — Если бы было куда. С огородом, с банькой вот такой.
— Ты? — Он посмотрел на неё с лёгким удивлением. — Ты городской человек.
— Откуда ты знаешь.
— Ну я же знаю тебя.
— Может, не так хорошо, как думаешь.
Он помолчал. Взял ещё картошки.
— Ты изменилась, — сказал он. Без упрёка, просто констатировал.
— Все меняются.
— Нет. Не все. — Он посмотрел на свечку. — Я, например, наверное, не очень изменился. Я понимаю это.
Галина посмотрела на него. Он сказал это спокойно, без самокритики и без оправданий. Просто сказал, как факт.
— И что ты с этим делаешь? — спросила она.
— Ничего. Стараюсь. По-своему.
Она не ответила. Допила чай, убрала чашку.
Ночью снова похолодало. Галина проснулась в третьем часу от того, что было холодно. Укрылась одеялом поплотнее. Но холод не уходил, шёл снизу, от пола, от стен. Окно было закрыто, но рама в одном месте прилегала неплотно, и оттуда тянуло.
Она встала, проверила окно. Точно, щель. Заткнуть было нечем. Она взяла тонкое покрывало, которое лежало в шкафу, и легла обратно.
Сергей спал.
Утром она встала рано, потому что всё равно не могла толком уснуть. Вышла на улицу. Трава была белая от инея. Небо чистое, розоватое с востока. Очень тихо.
Она стояла и дышала. Было хорошо. Холодно и хорошо.
В половине девятого, когда она уже вернулась и грела руки о кружку чая, позвонил её телефон. Номер незнакомый, московский.
— Галина Николаевна?
— Да.
— Это воспитатель из садика, Ирина Борисовна. Простите, что беспокою в выходные. Я пытаюсь дозвониться до родителей Маши Степановой, она у нас в группе. Девочка заболела, температура, мы ей мерили, тридцать восемь и три. Мама не берёт трубку, папа тоже. Вы у неё в карточке записаны как резервный контакт.
Галина на секунду остановилась. Маша Степанова. Дочь Лены Степановой, её соседки по площадке. Лена попросила её записать как контакт полгода назад, когда нужен был кто-то третий.
— Поняла. Попробую их найти. Маше плохо сейчас?
— Температура высокая, плачет. Но в целом держится. Просто нужно, чтобы кто-то забрал.
— Хорошо. Я сейчас попробую дозвониться.
Она набрала Лену. Недоступна. Потом ещё раз. То же самое.
— Серёж, — позвала она.
Сергей вышел из душа с полотенцем на плечах.
— Что?
— У соседской девочки температура, в садике. Родители недоступны, мне звонят как резервному контакту. Нам надо возвращаться.
Он посмотрел на неё.
— Прямо сейчас?
— Ну да.
— Галь. Мы только позавтракать хотели. Да и при чём тут вообще мы? Это чужой ребёнок.
— Я знаю Лену, они наши соседи. Девочке четыре года и температура почти тридцать девять.
— Ну так пусть воспитатели звонят в скорую, если такая температура.
— Серёж.
— Что? Я что-то не то сказал? У ребёнка температура, это не повод нам бросать всё и нестись обратно. Мы что, не можем позавтракать спокойно и потом поехать? Это сколько, лишние полчаса?
Галина смотрела на него. Он стоял с полотенцем и смотрел на неё своим обычным взглядом. Не злым, нет. Просто немного удивлённым. Как человек, которому объясняют что-то очевидное, и он не понимает, зачем это объяснять.
— Не надо завтракать, — сказала она ровно. — Собирайся. Мы едем.
Он помолчал.
— Ты серьёзно.
— Да.
Ещё одна пауза. Он пожал плечом и пошёл одеваться.
***
Они позавтракали всё-таки. Потому что Валентина Петровна уже поставила на стол, и отказаться было неловко. Галина ела быстро, почти не чувствуя вкуса. Сергей ел основательно, попросил добавки. В восемь сорок они наконец сели в машину.
Дорога заняла больше трёх часов. Были пробки на въезде в город. Сергей слушал радио, один раз позвонил по поводу работы, говорил минут пятнадцать о своём клиенте-самодуре. Галина смотрела в окно.
Лена Степанова к тому времени уже объявилась. Оказалось, была в кино с мужем, телефон убрала в сумку. Маша лежала в садике на кушетке в медпункте, ждала. Лена забрала её сама, не дожидаясь Галины.
— Ну вот, — сказал Сергей, когда Галина положила трубку. — А мы неслись.
— Мы не неслись. Мы поехали домой.
— Могли бы доспать, позавтракать нормально, погулять ещё немного. Воскресенье всё-таки.
— Серёж. Не надо.
— Что «не надо»? Я просто говорю.
— Ты всё уже сказал.
Он посмотрел на неё коротко, вернул взгляд на дорогу.
— Ты злишься.
— Нет.
— Злишься. Из-за этого ребёнка.
— Я не злюсь из-за ребёнка.
— Тогда из-за чего?
Она не ответила. Смотрела на дорогу. Шоссе, поля, потом первые дома, потом больше домов, потом уже город.
Он довёз её до подъезда. Заглушил мотор.
— Ты поднимешься? — спросила она. Не приглашая, просто спрашивая.
— Наверное, нет. Устал с дороги. Да и ты, кажется, не в духе.
— Хорошо.
Она взяла свой пакет с заднего сиденья. Открыла дверцу.
— Галь.
— Что.
— Ты скажи мне, что не так. Конкретно.
Она остановилась. Сидела с открытой дверцей и смотрела на облупившуюся краску на столбе у тротуара.
— Серёж. Мы едем домой, потому что ребёнку плохо. Ребёнку четыре года и высокая температура. Это не означает конец света и не означает, что нужно бросить всё прямо сейчас. Но это означает, что это важно. Что надо поторопиться. Что нельзя сидеть и спокойно доедать вторую порцию, пока там ждут.
— Ты же сама сказала, что Лена уже нашлась.
— Мы не знали этого, когда ели вторую порцию.
Он помолчал.
— Ну хорошо. Может, я слишком спокойно отреагировал. Но ты же понимаешь, я не со зла. Просто в голове не связалось, что это такой приоритет.
Галина вышла из машины.
— Пока, Серёж.
— До свидания. — Он помолчал. — Я позвоню вечером.
— Ладно.
Она зашла в подъезд. Поднялась на свой пятый, открыла квартиру. В квартире было тепло и тихо. Она поставила пакет на пол, не разбирая, прошла на кухню, налила воды из-под крана и выпила стоя.
За окном было серое воскресное небо. Деревья внизу уже почти голые. Один лист летел медленно, долго, и наконец лёг на асфальт.
Галина поставила стакан на место и пошла в комнату.
***
Нина позвонила вечером, как будто чувствовала.
— Ну как съездили?
— Нормально.
— Что-то голос у тебя.
— Нормально, Нин. Устала с дороги.
— Ну рассказывай.
Галина легла на диван, закинула ноги на подлокотник.
— Там красиво было. Лес, речка. Домик хороший. Хозяйка приятная, накормила вкусно.
— А Серёжа как?
— Как всегда.
— Ясно.
— Чего ясно. Вот всегда ты так.
— Галь. Я ничего не говорю. Ты сама сказала «как всегда».
Галина помолчала.
— Там воспитатель позвонила, соседская девочка заболела. Он сказал, ну и что, мы тут причём. И потом сидел, доедал вторую порцию, пока я уже куртку надевала.
— Понятно.
— Он не злой человек, Нин. Он просто, понимаешь, не видит некоторых вещей. Не потому что не хочет. Просто не видит.
— Галь. Ты это двадцать лет говорила.
— Знаю.
— И что?
Долгая пауза.
— Не знаю, — сказала Галина. — Правда не знаю.
— Ты его любишь?
— Я привыкла к нему. Это не одно и то же.
— Это точно не одно и то же.
— Нин, мне не одиноко с ним. Понимаешь? Вот это главное. С ним не одиноко.
— А с собой?
Галина не ответила сразу.
— С собой по-другому. С собой иногда очень хорошо. Тихо. Никто не вздыхает за спиной.
— Ну вот.
— Это не ответ.
— Я знаю. Я просто говорю.
Они ещё немного поговорили, о другом, о Нининой внучке, о том, что скоро день рождения у их общей знакомой Люды. Потом попрощались.
Сергей позвонил в десять.
— Не сплю ещё. Ты?
— Нет.
— Слушай, я думал про сегодняшнее. Ты была права, наверное. Надо было быстрее собраться. Я должен был лучше среагировать.
Галина лежала в темноте и слушала его голос. Голос как всегда, немного низкий, немного устала в нём.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты не злишься?
— Нет.
— Ну и хорошо. Ты спи. Устала, наверное.
— Ты тоже.
— Я сейчас лягу. Галь, мне там понравилось. В Шишково. Хорошие два дня были, в целом.
— В целом, — повторила она.
— Что?
— Нет, ничего. Спокойной ночи, Серёж.
— Спокойной ночи.
Она убрала телефон, закрыла глаза. За окном шёл мелкий дождь. Слышно было, как он шуршит по карнизу.
В хорошие два дня, в целом, входило следующее. Поздний выезд. Кофе, которого она не просила. Вздох у старой церкви. Телефон у речки. Вторая порция, пока ждёт ребёнок. «Ну и что, мы тут при чём».
И ещё входило другое. Взятая за руку в темноте. Свечка на столе. «Ты изменилась». Жареные грибы и тишина. Его седина и усталое лицо.
Оба списка были настоящими. Оба были про одного человека.
***
Неделю они не виделись. Созванивались пару раз, коротко. Катя написала из Петербурга, что у неё всё хорошо, живот растёт, Антон делает полку в детскую. Галина ответила, что рада, что скоро приедет, как только договорятся о датах.
Она вышла в среду вечером пройтись. Октябрь уже почти закончился. Деревья в сквере стояли голые, только кое-где ещё держалось что-то жёлтое. Горели фонари. Было не холодно, просто осенне.
Она шла и думала про отношения после развода. Не только свои, вообще. Про то, как это устроено у людей. Два человека расходятся. Живут по отдельности. Начинают скучать или не начинают. Встречаются снова. Пробуют понять, что было не так. И снова оказываются в той же точке, только чуть постарше.
Она читала что-то об этом. В интернете, в статьях. Психология брака, почему люди возвращаются, стоит ли возобновлять отношения с бывшим мужем. Все статьи говорили примерно одно и то же. Люди меняются медленно. Или не меняются совсем. Нужно смотреть не на слова, а на поступки. Один поступок не показатель, нужно время.
Время у неё было.
Она зашла в маленький магазин, взяла хлеб и яблоки. Постояла у полки с чаем, выбрала новый, с имбирём и корицей. Дома заварила, села у окна.
За окном тот же двор. Фонари, голые ветки, одно освещённое окно напротив. Там силуэт человека, кажется, что-то готовит.
Жизнь как жизнь. Быт и любовь, они очень редко идут в ногу. Чаще один чуть впереди, другой чуть сзади, и вот это расстояние между ними иногда разрастается до такого, что уже не перешагнуть.
Телефон лежал рядом, молчал.
Она думала о том, что сказала Нина. «Ты это двадцать лет говорила». Правда, говорила. Он не злой, он просто не видит. Он не обижает намеренно. Он просто не замечает некоторых вещей. И это правда. Это всё правда.
Но чужой ребёнок с температурой не стал для него поводом поторопиться. Не потому что он жестокий. А потому что в его системе координат это просто не стояло на том месте, где стояло для неё.
И вот это «просто» прожило с ней двадцать лет. И продолжает жить.
***
Он позвонил в пятницу. Предложил встретиться в субботу, пройтись, поесть где-нибудь.
— Хорошо, — сказала она. — Давай.
— В час нормально?
— В час хорошо.
Пауза.
— Галь. Ты как вообще?
— Нормально. А ты?
— Устал немного. Этот клиент меня уже достал. Но ладно. Переживём.
— Переживёшь.
— Ты там уже без меня разобралась бы с ним. — В голосе улыбка. — Ты умеешь.
— Умею.
— Ну вот. — Пауза. — До субботы.
— До субботы.
Она убрала телефон и посмотрела в окно. Потом встала и пошла на кухню ставить чайник. По дороге остановилась у зеркала в коридоре. Посмотрела на себя. Пятьдесят три года, серые пряди в тёмных волосах, морщинки у глаз. Лицо, которое она уже давно знает наизусть.
Что ты хочешь, спросила она своё отражение. Не вслух, просто так, внутри.
Отражение не ответило. Оно вообще не умеет отвечать на такие вопросы.
Чайник закипел на кухне.
***
В субботу с утра позвонила Катя.
— Мам, как ты?
— Хорошо, Кать. Сегодня иду с папой гулять.
Пауза.
— А.
— Да не надо вот этого «а».
— Мам, я ничего. Просто ты точно хочешь?
— Точно хочу пройтись. Хороший день, кажется.
— Ну хорошо. Мам, я вот что думаю. Ты имеешь право на всё, что ты решаешь. Правда. Просто ты для меня важная. Поэтому я иногда лезу не в своё.
— Ты не лезешь. Ты беспокоишься. Это другое.
— Угу. Ну ладно. Расскажешь потом?
— Расскажу.
— Целую.
— Целую, малая.
Она положила трубку и улыбнулась. Малая. Катя уже взрослая женщина, скоро мама сама, а всё равно малая.
В час он был у подъезда. Почти вовремя, на семь минут позже. Стоял в тёмно-синей куртке, руки в карманах. Увидел её, кивнул. Почти улыбнулся.
— Привет.
— Привет.
Пошли по бульвару. Деревья давно голые, земля твёрдая. Солнце низкое, осеннее, но греет. Людей много для субботы.
— Как прошла неделя? — спросил он.
— Нормально. С Ниной виделась, с работы переписывалась. Читала много. Ты как?
— Клиент всё-таки подписал, что надо. Значит, можно выдохнуть. — Он прищурился на солнце. — Хороший день.
— Да.
Они шли рядом. Не держась за руки, просто рядом. Мимо пробежал мальчик с собакой. Собака рванула за голубями, голуби взлетели с шумом.
— Я тут думал, — сказал Сергей. — Насчёт нас.
— И?
— Ну, что мы делаем. Чего хотим. Ты думала об этом?
— Думала.
— И что думаешь?
Она шла и смотрела вперёд. Бульвар уходил в сторону, скамейки, фонари, ещё люди.
— Думаю, что не знаю, — сказала она. Честно.
— Я тоже, — сказал он. — Но мне хорошо с тобой. Это я знаю точно.
— Мне тоже хорошо.
— Ну тогда, может, этого пока достаточно?
Она помолчала. Потом:
— Может.
Они дошли до конца бульвара, повернули к кафе, которое он знал. Внутри было тепло, пахло кофе и чем-то жареным. Сели у окна. Официантка принесла меню.
— Ты будешь суп? — спросил он.
— Посмотрю.
— Там борщ есть. Или ты хочешь что-то другое?
— Я сама выберу.
— Ну я просто спросил. — Он раскрыл меню. — Возьму, наверное, котлету и картошку. И кофе.
Она смотрела в меню и думала не о еде. Думала о том, что вот он сидит напротив. Знакомое лицо, знакомые руки, знакомая манера держать меню двумя руками. Тридцать лет она знает этого человека. Тридцать лет. Это очень много.
И в то же время есть в нём что-то, до чего она так и не дотянулась. Что-то, что всегда было чуть дальше. Он живёт в своём мире, удобном и понятном, и иногда берёт её за руку в темноте, и иногда сидит с телефоном у речки. Это всё он. Одновременно.
— Галь, ты слышишь меня?
— Что?
— Официантка спрашивает, что вы будете.
Она подняла глаза. Молодая девушка с блокнотом смотрела на неё.
— Борщ, пожалуйста. И чай с имбирём, если есть.
— Есть.
— Тогда его.
Официантка ушла. Сергей смотрел на неё.
— Ты где была?
— Здесь. Думала.
— О чём?
— О тебе.
— Ну и как я? — спросил он с лёгкой иронией.
Галина посмотрела на него. В окно за его спиной было видно бульвар, голые ветки, прохожих в куртках.
— Сложно, — сказала она.
— Это плохо или хорошо?
— Не знаю, Серёж. Правда не знаю.
Он кивнул. Как будто это был ответ. Или как будто он тоже не знал.
Принесли еду. Они ели. Он рассказывал про Витьку и машину, она слушала и иногда смеялась. Кофе у него стыл, потому что он говорил и забывал пить. Потом допил холодным и поморщился.
— Могу попросить подогреть, — сказала она.
— Да ладно. Уже выпил.
Они вышли из кафе в четвёртом часу. Он предложил дойти до её дома, она согласилась. Шли по той же дороге обратно. Солнце уже садилось, стало прохладнее.
— В следующие выходные Катя не едет? — спросил он.
— Нет, в следующие не получится. Антон занят, далеко ехать одной. Планируем на ноябрь уже.
— Она сильно изменилась за последние годы. Взрослая стала.
— Стала.
— Хорошая девочка.
— Да. Хорошая.
Они дошли до её подъезда. Остановились.
— Ну, — сказал он.
— Ну.
— Позвоню завтра?
— Позвони.
Он смотрел на неё секунду. Потом:
— Галь. Я стараюсь, ты знаешь?
— Знаю.
— Просто я не всегда понимаю, что не то делаю. Честно.
— Я знаю, — сказала она. — Ты честный человек, Серёж. Это правда.
— Но этого мало, да?
Она не ответила сразу. Смотрела на него. Усталое лицо, седые виски, синяя куртка. Тридцать лет.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Иногда кажется, что достаточно. Иногда нет.
— Понятно.
— Ты не обижаешься?
— Нет. — Он покачал головой. — Не обижаюсь. Я же сам тебя спросил.
Они помолчали. Снизу, из подвала, тянуло теплом, видимо, отопление давали.
— Иди, — сказала она. — Холодно стоять.
— Иди. Позвоню завтра.
— Пока, Серёж.
— Пока.
Она зашла в подъезд. Не оборачивалась. Нажала кнопку лифта. Подождала. Поднялась.
Открыла квартиру, сняла куртку. Прошла на кухню, поставила чайник.
За окном его машина стояла у тротуара ещё минуты три. Потом уехала.
Чайник закипел. Она налила себе чай. Имбирь и корица, вчера купила. Взяла чашку двумя руками. Тепло.
В квартире тихо. Её тишина. Та самая, своя.
Она думала о том, что утром позвонит Кате. Расскажет про прогулку, про борщ, про то, как он рассказывал про Витьку и смешно морщился от холодного кофе. Катя спросит: «Ну и как ты, мам?» Она скажет: «Нормально». И это будет правда. Нормально.
Завтра он позвонит. Она возьмёт трубку. Они поговорят о чём-нибудь, о Кате, о его клиенте, о погоде. И она снова не будет знать, что из этого получится. И он не будет знать.
Может, так и надо. Жить и не знать. Не торопиться с ответами на вопросы, которые сами ещё не дозрели.
Она сделала глоток. Чай был горячий и немного острый. Хороший.
В окно с улицы доносился звук проехавшей машины, потом стало тихо. Октябрь заканчивался. Ноябрь ещё не начался. Между ними был вот этот вечер, эта кухня, эта чашка.
Больше ничего нужного ей сейчас не было.
